Кассетник

«Если кто видит брата своего согрешающего грехом не к смерти, то пусть молится, и Бог даст ему жизнь, то есть согрешающему грехом не к смерти. Есть грех к смерти: не о том говорю, чтобы он молился»

новозаветное первое послание от иоанна

***

      Саймону кажется, будто бы он способен чувствовать только всепоглощающую пустоту и ничего более. Она раздирает его легкие подобно саркоме : с каждым новым заходом кашля Райли выпрыскивает в мир кровь, которая не означает, что в нём есть жизнь. Он давится тишиной и мрачностью, в которую погружается с каждой новой секундой. Кажется, какая-то часть его памяти пострадала, раз уж ему никак не удаётся вспомнить, что было там. Почему он теперь не может пошевелиться? — Хорошего тебе путешествия в тишину, — слышит он где-то на окраинах собственного разума. На самом деле вся та тьма, которую он видел перед глазами, не особенно-то имела звуков. Это был большой чёрный вакуум, но понять, откуда доносился этот голос, Саймон не мог. — Билеты до черноты заказывали?       Позже Саймон осознал: кто-то разговаривал с ним прямо в его голове. Он хотел было свести брови к переносице, но вдруг понял, что не чувствует собственного лица. Так, будто бы тишина и темнота расплющила его до молекул и атомов, несовместимых химических элементов. Что-то внутри него напряглось и, подобно часовому механизму, продолжило ход. — Ты точно не хочешь знать, что там было. Самая настоящая кровавая баня. Можешь поблагодарить папашку-Бога за то, что выжил и отделался лёгким испугом, — по ту сторону послышался едкий смех. Неприятный, словно бурлящий. Саймон внутренне поёжился. — А ведь тебе могли и руку оттяпать, герой-неудачник.       Он хотел было возразить собственным мыслям и голосу, который слышал, но понял, что не может сказать ни слова. Саймон просто продолжал плыть по великому Ничто, словно по реке — не шевелясь и, как ему показалось, даже не дыша. Он попробовал закрыть глаза — что так, что так темно. Бесполезно. — Проснуться хочешь? Думаешь, у тебя получится? Ну, как знаешь. Передавай привет той стороне.       Жгучая боль поразила его грудную клетку. Саймон, раскрывая глаза, подскочил, задевая рукой какую-то ёмкость — грохот медицинских инструментов отскочил от стен гулким эхом и ввинтился в его голову подобно шурупу. Когда его ноги столкнулись с холодным кафелем, Райли выставил руки вперёд, принимая оборонительную позу.        Кабинет морга был тускл и влажен. В швах меж плиток кафеля на полу завелась плесень — можно было уловить её запах. Он шёл тонкой струйкой меж формальдегида и эфира, тем не менее был достаточно уловим. Хирургический стол, на котором Саймон лежал, теперь был словно заботливо укрыт белой простынёй. Саймону показалось, будто бы спиной он всё ещё чувствует холод стали.       Чуть позже, когда шум собственных мыслей на фоне всё же затих, Саймону удалось услышать напевы мелодии из радио. Он скользнул взглядом в сторону — за рабочим письменным столом в идеальном порядке лежали пара карандашей и листы бумаги, собранные в кипы. Рядом стояло радио, в момент заразившееся помехами.       Капля крови упала на пол.       Саймон опасливо опустил голову, следуя взглядом к началу струйки, стекающей по его груди. Точный разрез был сделан в районе шеи и очень сильно кровил. Райли зажал его ладонью, но это не очень помогло: кровь всё ещё просачивалась сквозь пальцы, намекая на то, что он живой. Всепоглощающая тишина отошла на второй план, исчезла, растворилась — её более не существовало. Саймон больше не плыл по великому Ничто — теперь он стоял посреди морга, а на ноге была бирка с его именем и фамилией.       Его не могли записать в груз 200. — Что это ещё за херня? Где я?       Перед ним стояла невысокая, но достаточно худощавая блондинка. Саймону показалось, будто бы её лицо похоже на лицо самой смерти — от левого уголка её губ тянулся безобразный шрам длиной в три сантиметра. Или в четыре. Это он так, на глаз сказал. Светлые, словно сено, волосы выбились из общего пучка, неаккуратно собранного на макушке, и теперь покрывали её глаза. Под ними — мешки вперемешку с синяками и веснушками. Она показалась Райли очень уставшей.       Женщина смотрела на него незаинтересованно и без должного, как ему показалось, испуга. Она вздохнула, затем сложила руки за спину. От её медицинского халата разило стиральным порошком и чем-то ещё. Не смертью — нет, ни в коем случае.       Обычно изголодавшиеся по женскому телу солдаты выписывали целые тирады комплиментов любой девушке, что попадалась в радиус их внимания, но ей не хотелось сказать ни одного. Саймон замолк сразу, как только увидел ее, и как-то виновато опустил глаза — она заставляла его чувствовать себя таковым. Она не была похожа ни на весну, с которой сравнивали белокожих девушек, ни на распустившийся цветок с нежными лепестками как минимум потому, что была полной противоположностью слова «нежность». Она — это собранность, строгость и молчание. — Прекрати делать вид, будто бы ты не готов прямо сейчас сорвать с неё халат, — вновь донеслось с той стороны, и Райли завертел головой в поисках источника голоса. Только потом он опомнился, что слышит его в собственной голове. От услышанного вмиг стало дурно: нет, у него действительно не было ни единой похожей мысли. Не потому, что женщина, стоящая напротив, была непривлекательной или некрасивой, нет.       Она имела достаточно притягательную внешность. Точёные скулы, большие голубые глаза, сокрытые под неизменно сведёнными к переносице бровями, тонкие губы с уголками, что, как ему показалось, никогда не складывались в улыбку. Даже её волосы были красивыми, но было в ней что-то, что вызывало отторжение. Потому-то Саймон и застыл, продолжая изучать кабинет морга, и лишь изредка цеплял её взгляд собственным.       Один вопрос оставался неизменным: почему она всё ещё не сказала ни слова?       В нос ударил яркий запах спиртованного одеколона: в кабинет морга вошёл широкоплечий, но сутулый мужчина. Он выпрямился, прошёл к женщине, осторожно касаясь её плеч. — Ты не испугалась? Нет, это, честное слово, первый раз на моей практике, — голос его больше был похож на шелест листьев или скрип половиц. Не очень приятный, признаться. Саймон завертел головой, смотря то на него, то на неё. — Я доктор Янг, — он склонил голову вниз, вычитывая на бирке на ноге мужчины его имя. — А вы, я так полагаю, Саймон Райли. На моём опыте вы — первый труп, «проснувшийся» посреди вскрытия.       Он засмеялся. — Какой-то идиот, — снова донеслось с той стороны. — Давай ему вмажем? Ну, чтобы не расслаблялся. — Вы сейчас находитесь во временном военном госпитале в городе Ласби. Сегодня третье апреля тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Вы поступили к нам сегодняшним утром, — он оглянулся на часы, висящие на стене. — Сейчас шестнадцать тридцать. Судя по тому, что было в отчёте, вы — единственный выживший, которого удалось забрать с поселения рядом с городом. Говорят, там произошло нечто… как бы выразиться… ужасное. Что-то вроде кровавой бани. Много трупов было, до сих пор жгут. До нас, к счастью, зловоние не доходит.       Саймон качнул головой, пытаясь привести себя в чувство. Потом вспомнил про разрез, который зажимает рукой. Доктор Янг тоже обратил на это внимание, одёрнув женщину за плечо. — Мисс Живаго зашьёт рану и всё обработает, — он кивнул. — Как придёте в себя, можете зайти ко мне, поговорим. Мой кабинет — третья дверь по левую сторону коридора. До встречи, Саймон.       На вид женщине было около двадцати пяти лет. Может быть, двадцать шесть. Она отвернулась к письменному столу, что-то быстро чиркая в бумагах, а затем, повернувшись, кивнула на хирургический стол. Её молчание всё ещё было загадкой, но, несмотря на это, Райли вернулся и уселся на холодную поверхность стола. Живаго толкнула его в грудную клетку, заставляя улечься.       Её действия были методично-механическими. Райли проследил за её руками взглядом и заметил, как ловко она натягивает на ладони медицинские перчатки и возвращается к столу с инструментами. Те, что он опрокинул, пока приходил в себя, всё ещё покоились на полу. Стоило бы извиниться и поднять их — ему так подумалось.       Тем временем в женских руках успели появиться шприц и ампула, которую она вскрыла специальным инструментом. — Наверняка лидокаин , — вновь тот же голос. — Сейчас обколет тебя с ног до смерти, а ты кони двинешь.       Но Саймон в её компетенции сомневаться не стал. Вместо этого он покорно вытянулся, стиснув зубы, когда игла проникла под кожу в нескольких участках. Он засёк время, высчитывая, через сколько начнёт неметь грудная клетка. Взгляд его неумолимо следил за женщиной, ставящей на стол рядом с собой инструменты в металлической ёмкости.       Чуть позже, когда солдат всё-таки перестал чувствовать грудную клетку и часть шеи, она взяла режущую трёхгранную хирургическую иглу и принялась за работу. — Так это, в тишину полетим? Великое Ничто тебя заждалось. Всё сидим, ждём, думаем, как же ты там без нас, — голос не умолкал ни на секунду, привлекая всё внимание Райли себе. — Без кого это — «без нас?» — вдруг спросил сам себя Саймон, жмуря глаза. Под веками танцевали солнечные зайчики и взрывались маленькие галактики. Великого Ничто пока не ожидалось. — Без совести, — по-змеиному. — Без сожаления. Только такие ведь идут на войну. Уверен, что хоть что-то человеческое в тебе осталось?       Саймон негромко шикнул, не открывая глаз. Ничто было рядом, он чувствовал: кожа покрылась мурашками словно хитином — непробиваемым и вечным. Как будто бы Райли вот-вот готовился стать окаменевшей статуей, несущей вечный дозор. Был ли прав голос, звучавший в его голове? — Ты ведь сидел в окопе две недели без еды, помнишь? — он зазвучал совсем тихо. — Вы с товарищами питались крошками, которые остались от пайков, а помощи не было, потому что вас взяли в кольцо. Пуф — и связь с командиром исчезла, а вы так и остались безмерно маленькими песчинками посреди гигантской и всепоглощающей войны. — Да уж, — буркнул Саймон недовольно. — Языком трепать ты умеешь. Складно говоришь. — Так вот: представь, что ты провёл в окопе месяц. Ну как, ты уже готов её съесть? — с каждым словом это звучало всё бредовее и бредовее. — Разрезать на маленькие кусочки и приготовить? Или ты больше предпочитаешь сырое мясо?       Его затошнило. — Брось, — голос рассмеялся. Эхо раскатилось по стенкам черепной коробки Саймона и ударило по сосудам невменяемой болью. — Каждый солдат немного каннибал. А как иначе выживать?       Женщина поднялась. Тогда Саймон понял: разрез был успешно зашит, и ему как минимум можно было покинуть кабинет, вдоволь пропахший формалином и эфиром. И, кажется, спиртом. Неприятно. Правда, перед тем как он вышел за дверь, женщина принесла ему гражданскую одежду и направила за ширму.

***

— Я… — начал Райли, отодвигая стул с гулким скрипом и усаживаясь поперёк. — Могу рассчитывать на более подробный рассказ о месте, в котором нахожусь? О том, что вообще здесь происходит?       Доктор Янг изредка позволял себе закурить в кабинете. На его рабочем столе стояла хрустальная пепельница, ровно на левом верхнем углу, так, чтобы не задевать бумаги и прочие важные мелочи, но и так, чтобы до неё было удобно тянуться. Вот и в этот раз он позволил себе подпалить сигарету и глубоко затянуться. Едва приоткрытое окно едва бы помогло справиться с запахом табака. — Вы находитесь в ранее использовавшемся по назначению туберкулёзном санатории в городе Ласби. Мы расположены на окраине. С началом войны санаторий был переформирован в госпиталь, к нам поступают тяжелораненые бойцы или те, чью смерть не удалось подтвердить. Вас, возможно, ошибочно записали в мертвецы, или это был как минимум летаргический сон. Причин может быть целый ряд — это всё равно что тыкать пальцем в небо и надеяться на то, что попадёшь в Бога, — доктор Янг бархатно рассмеялся, делая ещё одну затяжку и вместе с тем стряхивая пепел в пепельницу. — Ваше вскрытие проводила мисс Живаго.       Саймон поёжился. Значит, он находится в доме, что раньше был полон больных туберкулёзом. Наверняка здесь были одни старики или те, кто уже приближался к данному возрасту. Здание-то, судя по всему, непомерно большое.       Он опомнился. — Могу я задать ещё один вопрос? — Саймон вскинул брови. — Давай-давай, спроси, можно ли нам забрать себе ту дамочку, — голос рассмеялся. Саймону стало мерзко — то ли от своих мыслей, то ли от самого себя. — Мисс Живаго, как бы так выразиться… — начал Райли, поджимая губы. — Не проронила ни слова с момента, как я очнулся. Я испугал её?       Доктор Янг затянулся вновь. Дым раскатывался по кабинету и растворялся под потолком, оседая, как показалось Райли, на его собственных плечах. — Ох, мой друг, нет, ни в коем случае, — мужчина отрицательно мотнул головой, а потом неловко улыбнулся. У него были редкие усы, которые он потёр двумя пальцами, видимо, собираясь с мыслями. — Как бы вам объяснить… Мадам Живаго попала к нам после плена из захваченного городка на севере. Она не местная, перед началом войны переехала к своему дедушке для того, чтобы за ним ухаживать. Аглая — чистокровная русская, мистер Райли. Немцы, захватившие её город, отрезали ей язык. Она была бы рада с вами поговорить, только вот не может.       Саймон широко распахнул глаза. Служба в армии и война подготовили его ко многому, но, как оказалось, не ко всему. Вмиг стало понятно, откуда у её губ такой безобразный шрам и почему всё, на что ему удалось вывести Живаго, — едкое молчание. — Аглая общается текстом. Со мной — жестами, но я не до конца знаю этот язык, поэтому иногда бывают трудности. Мадам Живаго делает вечерний обход в шесть, проверяя все палаты. Это на случай, если вам захочется поговорить с ней.       Саймон поднялся, считая разговор оконченным. — И ещё, — доктор Янг откинулся на спинку кресла. — Вы, вероятнее всего, многое забыли. На полке в углу комнаты есть кассетная видеокамера. Мой вам совет — записывайте то, что считаете нужным. Чтобы было что вспомнить. — Может, нам ещё фильм снять? — начал голос ехидно. — Идиотская идея. Но ты возьми, возьми, вдруг в город выберемся, сможем продать.       Райли качнул головой и взял видеокамеру.

***

      Когда Саймон пошёл гулять по коридорам госпиталя, было уже семь. Всё это время Райли не общался ни с кем, кроме голоса в собственной голове, но сейчас и он замолк. Меж стен то и дело ходили санитарки с утками в руках и прочими медицинскими штуками, не обращавшие на Саймона никакого внимания. Он поправил свитер, который ему так любезно предоставили, и потёр переносицу. Им вдруг овладела небывалая усталость, такая, которой он не ощущал даже после тяжёлых военных операций.       Немного погодя он завернул вправо и наткнулся на дверь в палату. Тусклая лампочка, горевшая над дверью, не освещала её полностью. Палата вмещала в себя шесть коек, и на каждой было по одному мужчине. Кто-то из них спал, кто-то, как заметил Райли, беспокойно и бесперебойно моргал. У одной из кроватей стояла Аглая.       Саймон сощурился, пытаясь увидеть, над каким мужчиной она стояла. Как только женщина отошла, в грудной клетке неприятно кольнуло. На койке лежал наверняка прикованный к ней же человек с перебинтованными коленями. Его ноги отсутствовали. Левой руки, как заметил Саймон, тоже не было. — Вот, видишь, — голос снова заговорил с ним. — Говорю же, что ты отделался лёгким испугом. А мог бы сейчас так же, как этот бедняга, лежать овощем. Ненужный, бесполезный.       Голос звучал механически, по-неживому, некрасиво и неприятно. Саймон поморщился, когда увидел, как Живаго что-то колет мужчине. Ему подумалось, будто бы это морфий, чтобы облегчить страдания от такой потери и наверняка физическую боль. Чуть позже она склонилась над тазом с водой, выжимая полотенце. Потом вернулась обратно к солдату, стирая испарину с его лба.       Война не щадила никого. Под её гнётом склоняли головы тысячи, десятки тысяч солдат, совершенно неготовых к подобному исходу. Война ломала совсем молодых парней, которые пошли защищать родину, надеясь стать героями, а превращались в безымянное месиво из костей и мяса. На войне пахло серным веществом и безнадёгой. У Саймона по позвоночнику побежали мурашки. Если бы только ему удалось вспомнить, каким образом он здесь оказался живым и невредимым, без особо заметных ранений. Хотя, может быть, прямо сейчас что-то в нём гнило и ломалось подобно костям, раздробленным под гусеницами танка.       Саймон видел, что такое иногда случается, когда солдат сидит в засаде и не успевает скрыться от военной техники. Зрелище так себе. — Ну и что это за мысли такие? — голос заговорил с ним спокойно. — Каждый солдат чуть-чуть каннибал, но не каждый способен съесть человечину. Как думаешь, остатки его ног порубили и отдали собакам? — Ты несёшь полный бред, — мысленно отозвался Райли, стирая ладонью с лица всю усталость и совсем чуть-чуть пота от какого-то в моменте нахлынувшего волнения. — Ему присвоят медаль героя. Он вовсе не ненужный. Я уверен, что где-то дома его ждёт мать. Она примет его даже таким, потерявшим ноги и руки. И будет ухаживать за ним до конца его дней. — Как за мусором, — голос хохотнул. — Бесполезным куском мусора, неспособным даже ходить самостоятельно. Теперь он обречён.       От размышлений его отвлёк щелчок. Это Аглая выключила свет в палате и нырнула в коридор, где едва не столкнулась с грудью Саймона лицом. Устало выдохнув, она спрятала карандаш в карман медицинского халата.       Саймон замешкался. — Я, кажется, видел сад в том крыле госпиталя, — начал мужчина. — Ты не могла бы составить мне компанию? У меня есть пара вопросов, на которые я бы хотел получить ответы.       Он был готов к отказу. Почему-то Райли показалось, что у Живаго очень много дел и вообще она вся такая занятая — ни минуты спокойствия. Наверняка ей уже привезли труповозку с новыми солдатами, которых нужно выпотрошить и установить причину смерти. — А потом сжечь, — добавил голос. — Только представь: их сжигают единой массой, не сортируя по гробам, а родным присылают медали. Кому нужны медали, если их хозяин превратился в горку пепла?       Они вышли в сад.       Это был большой яблоневый сад с беседкой. Раскидистые ветви прикрывали затянувшееся вечерней дымкой небо — сквозь них была видна россыпь вот-вот показавшихся звезд и желтоватого полумесяца. Аглая привела Саймона в беседку с резными стенками, села на скамью и положила тетрадь, что держала в руках, на стол.       Чуть позже в узловатых пальцах появилась сигарета. Аглая чиркнула спичками, подпалив ту, и сделала первую затяжку. Свободной рукой Живаго открыла тетрадь и положила перед собой карандаш. — Кажется, она готова тебя слушать.       Саймон сглотнул. В ушах почему-то зазвенело. — Аглая, верно? — начал мужчина, складывая руки перед собой. Он тёр пальцы. — Доктор Янг объяснил, что это бывший санаторий для больных туберкулёзом, переформированный в военный госпиталь. К вам свозят множество трупов и наверняка докладывают, откуда таковые взялись.       Она что-то начала писать. Саймон покорно дождался, пока Аглая придвинет тетрадь к нему, а потом начал читать. — Вы хотите узнать, как сюда попали? — её почерк был ровным, острым, с наклоном вправо. Каждая буква была осторожно выведена. Интересно, а если бы она разговаривала, у неё был бы акцент?       Райли кивнул. Она вновь принялась писать. — Вас нашли в одном из окопов захваченной зоны. Судя по всему, в этот окоп прилетел крупный взрывной снаряд. Признаться, люди, что привезли трупы, рассказали мне ужасные вещи, — читая, Саймон вдруг поднял глаза, а затем вновь вернулся к тексту. — По меньшей мере большинство тел было разорвано и уничтожено, но вас каким-то чудом не задело. Было ещё кое что.       У Саймона откуда-то вдруг взялось дурное предчувствие, но, несмотря на него, Райли продолжил читать. — Один из выживших в момент, пока наши люди забирали тела, поедал чью-то оторванную ногу. Вот так, сырой. Кажется, ваш отряд провёл в этом окопе достаточно много времени. — Бинго! — раскатисто рассмеялся голос в его голове. — А я даже представить не мог, что окажусь прав. Ну, каждый солдат чуть-чуть каннибал!       Райли отодвинул от себя тетрадь. Ему не стало дурно или неприятно, но фантазии вполне хватило на то, чтобы представить описанную картину. Пришлось всё же подавить приступ тошноты.       Где-то запели птицы. В дальнем углу сада висела клетка с двумя перепёлками. — Сколько мне ещё придётся пробыть здесь? — спросил он тихо, хмуря брови. — Раз нет каких-то существенных повреждений, я, очевидно, могу вернуться обратно в свою часть и приступить к службе?       Аглая, не разрывавшая зрительного контакта, склонила голову, туша сигарету о пепельницу, стоящую рядом. Потом она подпёрла подбородок худощавыми руками, внимательно вглядываясь в лицо Райли. Да уж, она действительно была синонимом слова «усталость» или «безнадёга» — эдакая беспокойная душонка с набором моральных принципов, что не сокрушились под гнётом её работы. Резать трупы наверняка тяжело морально, как и тяжело присматривать и ухаживать за ранеными солдатами, которых внутренний голос уверенно обзывал бесполезным мусором.       Саймон не мог прочитать её по глазам или по тому, как она хмурит удивительно тёмные брови. Было в её движениях что-то механическое, ненастоящее. Он пришёл в себя, когда услышал чирканье карандаша по бумаге и шелест перевёрнутой страницы. — Как только доктор Янг сочтёт нужным отпустить вас обратно. Не поймите меня неправильно, я не могу исключить факта внутренних повреждений. К сожалению, здесь недостаточно оборудования для того, чтобы я могла провести обследования, поэтому нам придётся ограничиться одним наблюдением. — Ха, они просто дождутся, пока ты кони двинешь, если внутри тебя что-то гниёт. Может, ты там заразу какую подцепил или все лёгкие продышал дымом, кто знает, — голос в стенках его разума не унимался. — Ну давай, герой, спроси ещё что-нибудь. Она ждёт.       Саймон замялся. Он в действительности не знал, что спросить, — его однозначно что-то беспокоило. Оно скручивалось в какой-то тёмный полый шар, но всё ещё не имело определённого облика. Было тяжело обозначить эту эмоцию. Внутренний голос назвал её растерянностью, но едва ли это являлось эмоцией. — Вы можете посетить церковь. Службы в ней проходят ежедневно, можно узнать много нового или отмолить грехи, если таковые присутствуют. Она находится через дорогу. Её построили для больных туберкулёзом, но теперь туда ходят солдаты, прибывшие в госпиталь.       Саймон поднялся. Он посчитал, что разговор окончен. — Не могли бы вы проводить меня в палату? — попросил он, и Живаго встала, ведя его за собой.

***

      Койка оказалась неудобной.       Закрыв веки, Саймон достаточно быстро провалился в сон, но всё ещё видел пустоту и черноту перед глазами. — Итак, мы попали в госпиталь со странным доктором и странной дамой, которая режет мертвецов, — с ним вновь заговорили. — Тебе в действительности стоит посетить церковь и поболтать с кем-то о священной херне. Отмолишь грехи. — Ты думаешь, у меня есть грехи? — Саймон вновь осознал, что не чувствует собственного тела.       Его путешествие в великое Ничто вновь возобновилось. — Есть, — смешок. — Я познакомлю тебя с каждым.