Кассетник

Начало гордости — удаление человека от Господа и отступление сердца его от Творца его; ибо начало греха — гордость, и обладаемый ею изрыгает мерзость; и за это Господь посылает на него страшные наказания и вконец низлагает его.

Сир. 10,14–16

***

      Тогда война только начиналась: Саймона забрали прямиком из армии сразу на фронт, вручили автомат и приказали убивать. Ему только-только исполнилось девятнадцать, это был второй год службы. Со своим отрядом он не особенно был знаком — просто знал, что этих парней собрали с разных частей страны и отправили в самое пекло. Район, в котором они находились, был в оккупации, и выбраться оттуда живыми было самым настоящим подвигом.       Джерси их вывел.       Тогда он очень громко, но глупо хвалился той медалью, что дали ему за отвагу и минимальные потери среди бойцов. Нет, честно, Джерси нацеловывал медаль каждые утро и ночь, а потом вдруг через пару месяцев начал страдать сильной паранойей. Несомненно, он всё ещё бил себя в грудь и рассказывал всем, каким героем стал, но теперь каждую ночь клал медаль под подушку и подскакивал каждые три часа, думая, что эту медаль кто-то хочет украсть.       Однажды ночью Саймон услышал, как кто-то задыхается. Наутро Джерси нашли задушенным.       Райли проснулся в холодном поту, практически подскакивая с кровати. Когда ему всё же удалось согнать с себя морок ночи, он спрятал лицо в холодных ладонях и опустил босые ноги на линолеум. — Как думаешь, что за грех это был? — почти промурчал голос в его голове, наконец приводя мужчину в чувство. Райли сжал светлые пряди волос у корней. — Гордыня, очевидно, — ответил Саймон мысленно. — Помню, что похоронили его в то же утро. Бедняга. — У высших сил… Ох, извини меня, — внутренний голос раскатисто рассмеялся. — У Бога не принято наказывать людей. Обычно они наказывают себя сами. Или друг друга. Убийцу, насколько я помню, тогда так и не нашли? — Ага, — буркнул Саймон. — Медаль тоже. Я не верю в Бога. — Он в тебя тоже, — голос вдруг отдалился, как будто бы его владелец отошёл. — Я тут подметил одну интересную мысль, но вижу в ней некое противоречие. Ты в церковь собрался, но в Бога не веришь. Как так-то?       Саймон поднялся. Натянул свитер, данный ему доктором, и спрятал нос в вороте. На его лице спешно появлялась щетина. Неприятно было осознавать, что кто-то — или что-то — разговаривающий в его голове, знает о каждой мысли и узнаёт о ней первым. — Загляну в церковь, послушаю службу. Лишним не будет.

***

      Церковь, построенная при госпитале, была достаточно скромной, но тем не менее светлой и уютной. На входе служительницы красили ступеньки в ярко-коралловый, но древесина, из которой те были сделаны, не поддавалась. Саймон поздоровался, осторожно прошёл внутрь. Со всех стен на него смотрели иконы. — Плохо мне, — отозвался голос в голове. — Давай дальше сам. Ещё увидимся.       И тогда вдруг Саймон ощутил непривычную свободу и лёгкость, как будто бы с него сняли петлю, в которой он бессознательно повис сразу же, как только ступил на фронт.       Служба длилась около полутора часов. Всё это время Саймон, сидящий на лавке, тихо вздыхал. Не было ни голоса в голове, ни единого намёка на то, что с Райли что-то не так. Всё было спокойно и хорошо — он мог поклясться, что так хорошо было только в утробе матери.       Наконец, когда пастор освободился, Саймон подошёл к нему. Это был невысокий мужчина средних лет с собранными позади в низкий хвост волосами. Он был в чёрном подряснике и держал в руках, кажется, библию. Райли, наблюдающий за тем, как пастор оглядывает церковь, всё никак не решался что-то сказать. Наконец мужчина, повернувшись, заговорил первым: — Вас что-то беспокоит?       Голос его был больше похож на что-то грубое и некрасивое, но молитвы читал он сносно. — Да, — Райли кивнул. — С момента, как я сюда попал, происходят очень странные вещи. Понимаете ли…       Он не знал, как правильно выразиться. Пастор выглядел как человек, видевший всё. — Я слышу непонятный голос в голове. Его раньше не было, но сейчас он говорит мне страшные вещи, о которых я сам никогда бы не подумал, — вдруг признался Саймон. — И что такого говорит вам ваш голос? — Не мой, — Райли качнул головой, в конце концов понимая, что это была всего лишь условность. — Многое. Он обещал, что познакомит меня со всеми существующими грехами. А сегодня ночью я видел сон про гордыню. — Вот как…       Саймону вдруг отчего-то стало очень стыдно. — А вы не задумывались, что могли подцепить беса? — Я — бес? — голос вернулся. Он раскатисто рассмеялся. — Пусть не несёт херни. Называть меня бесом — как минимум богохульно. — Нет, я не думал, — Райли качнул головой. — Такое может быть?       Пастор кивнул. — Разумеется. Война — один большой рассадник бесов, больших и маленьких, сильных и слабых. Знаете что… — он подцепил Саймона за локоть, притягивая к себе. — Приходите ко мне каждый день и рассказывайте, что там ваш бес вам говорит.       А гордыня… — А гордыня… — словно прочитал его мысли пастор. — Почему гордыня столь греховна? Она приписывает нам заслуги за то, что осуществил Бог. Гордыня отбирает славу, принадлежащую лишь Богу, и приписывает её нам. По большому счёту гордыня — это поклонение самому себе. Всё, чего бы мы ни достигли в этом мире, было бы невозможным, если бы Бог не дал нам такой возможности и не поддержал нас.

***

      По возвращении в корпус госпиталя доктор Янг поймал за руку Саймона. Они обмолвились парой слов: доктор уточнил, как самочувствие Райли, и настоятельно попросил его помочь Аглае, мол, она отправляется в город, чтобы купить книг для солдат, и ей непременно понадобится его помощь. Книги тяжёлые, а ещё в городе дохрена военных, наверняка способных ей навредить.       Саймон тяжело вздохнул. Делать было нечего — переодевшись, он покинул палату и отправился на поиски женщины.       У его правого уха зарябило, когда он проходил мимо дверей, ведущих в сад. Тогда Саймон обернулся, нахмурившись, и, сделав пару шагов навстречу саду, увидел канареек с рваными ранами у шеи, лежащих на земле. Рядом сидел довольный и, судя по всему, сытый рыжий кот. — Бедняжки, — напомнил о своём существовании голос в его голове. — Ну как, нравится тебе наблюдать за течением жизни? — Отвратительно, — отозвался Саймон, поднимая мёртвых канареек. Они всё ещё были тёплыми и истекали абсолютно противной кровью. Вязкой, ужасной.       За спиной он услышал шаги и, не успев опомниться, обернулся. Аглаю он встретил вот так — стоящий в полном недоумении и с канарейками в руках, ещё истекающими кровью. — Это не я, — вдруг решил выдать Саймон, подумав, будто бы Аглая действительно способна обвинить его в смерти птиц. — Это кот. Я как раз вас… тебя искал.       Женщина кивнула, с какой-то тоской смотря на мёртвых канареек. Кажется, они были её любимчиками, подумалось вдруг Саймону, и он мысленно постарался прикинуть, есть ли у него какие-то деньги с собой. Хотя откуда таковым взяться — его старой одежды не было. — Доктор Янг сказал, что тебе нужно помочь. Если ты готова, то мы можем выступать в город.       Она не достала блокнот для того, чтобы что-то написать, и Саймон подумал, будто бы на этом их разговор окончен, но женщина снова мягко кивнула, а потом протянула руки, как-то по-хозяйски забирая мёртвых канареек. — Интересно, а птичек она тоже вскрывает? — голос в голове не унимался.       Аглая прислонила одну руку к груди, потом указала на ту сторону коридора, где был её кабинет, а ещё позже — показала обратно на сад. — Мне дождаться тебя здесь? — спросил Райли, надеясь, что угадал.       Она кивнула.       А потом оставила его одного в саду с лужей крови и довольным, сытым котом.

***

      Маленький городок действительно был полон военных — мелкими тараканами они разбежались по улочкам-артериям. Кто-то был в пабе, кто-то в десятках мелких магазинчиках. Райли, прихвативший с собой видеокамеру, исподтишка снимал идущую впереди Аглаю и тонкие-тонкие улочки из рыжего кирпича. Её голова была покрыта каким-то невзрачным платком, и только совсем жидкие пряди волос падали на глаза. Руки она привычно держала за спиной, педантично вышагивая так, чтобы ступни попадали на стыки между кирпичей дороги. — А она очень тихая, — вдруг отозвался голос. — Интересно, если ты её разговоришь, то узнаешь что-то интересное? Ну, например, как много она скрывает ото всех или как сильно ей нравится резать людей. Особенно живых. Особенно тебя. — Заткнись, — буркнул Райли, убирая видеокамеру. На секунду его внимание привлекла клетка с тремя белыми канарейками; Аглая тоже остановилась, засматриваясь на птиц. Торговец, сидящий на табуретке, не обращал на них никакого внимания. Зато Саймон заметил излишний интерес женщины к птицам, что красиво пели и перелетали с одной стороны тесной клетки на другую. — Нужно где-то найти денег и купить в госпиталь новых птиц. — И убить кота, — возразил голос. — Ну, чтобы больше не убивал канареек.       На это Саймон предпочёл не отвечать, покорно следуя за возобновившей шаг Аглаей. Спустя пару поворотов она нырнула в дверь с колокольчиками, ведущей в книжный магазин. Продавец в нём поприветствовал её кивком головы и лёгкой улыбкой, а солдат, выбирающий себе какой-то роман, кажется, знал Аглаю больше всех в этом магазине. Из его сладких речей Райли извлёк не так много: этого солдата Аглая поставила на ноги с месяц назад, а ещё у него никак не было времени для того, чтобы заглянуть к ним в госпиталь и поздороваться с ней, посидеть, поболтать или провести время вместе.       Что-то внутри Саймона забилось тревогой, заклокотало меж клетки из рёбер и в конце концов очень захотело вырваться наружу. Правда, Райли не позволил. — Она со всеми солдатиками возится как мамка? — спросил голос. — Вакханалия.       Саймон закатил глаза и уселся за столик, ожидая, пока женщина выберет все нужные книги. В итоге набралось с две стопки, которые продавец очень ловко перевязал. Одну из них Аглая вручила Саймону, вторую взяла сама.       В магазин вошли: это были два солдата и один мужчина в гражданской одежде. — Аглая!       Тот, что говорил, был необычайно громким, голос его был басистым. Он коснулся женского плеча, нагло украл её улыбку и поспешил продолжить: — Какое совпадение, что нам всё же удалось здесь встретиться! — мужчина рассмеялся, а потом вдруг стал слишком серьёзным. — У меня к тебе дело есть. Мои ребята привезут к вечеру тело. Видишь ли, сегодня ночью в городе произошёл пожар. Сгорел дом одной семьи. Их все очень хорошо знали, ну, людьми они были хорошими, всем помогали. Как нам соседи сказали, они никуда не уезжали и вечером были дома. Правда, есть одно но: нам удалось обнаружить только одно тело, и то — оно не имеет никакого отношения к семье. Всех остальных членов семьи как след простыл.       Аглая вопросительно вскинула брови. — На теле нет никаких следов пожара. Абсолютно никаких. Ну и поскольку вскрытие проводится только в вашем госпитале, отправили его к тебе. Прошу тебя, посмотри его. Очень уж мне интересно. — Теперь и мне интересно, что там за тело такое, — голос в голове Саймона как будто бы облизнулся. — Давай, Саймон, нам надо напроситься к ней в ассистенты. Хочу глянуть, что там такое.

***

      Находиться в кабинете было как минимум неуютно. Саймон уселся на стул около письменного стола Аглаи и сощурился, смотря на труп. Женщина положила перед ним белый листок бумаги с написанным на нём чёрной ручкой: — Лишних вопросов не задаёшь, записываешь детали осмотра и подаёшь мне необходимые инструменты.       Райли кивнул в знак согласия, и тогда Аглая, натягивая на плечи белый халат, приступила к работе.       На хирургическом столе перед ней лежал труп молодой белокожей девушки с тёмно-русыми волосами. На вид ей было около двадцати пяти-восьми — совсем молодая, с правильно сформированным позвоночником и без видимых дефектов строения тела. Аглая подняла её руку, повернула ту сначала в одну сторону, а затем в другую.       Саймон поторопился записать: суставы её пальцев неестественно раздуты, пальцы совсем не гнутся, между кистью и локтем продолжительные гематомы в количестве пяти штук. Аглая указала на сломанные ключицы — Райли записал и это.       Гематомы нашлись и на другой руке. Также разноцветные пятна обнаружились на лопатках и коленях.       Саймон писал быстро и, самое главное, понятно. Аглая решила поменять медицинские перчатки. Старые выкинула и достаточно быстро надела новые, вновь возвращаясь к осмотру. Она нахмурила брови, когда обнаружила на шее странную надпись.       Быстро написанный её рукой текст гласил следующее: — Запиши, что на шее имеется татуировка на латыни: «гордыня». Для того чтобы выявить причину смерти, мне нужно будет провести вскрытие. Гордыня…       Саймона бросило в холодный пот. Немного подумав, он отложил карандаш, а потом, обернувшись, заметил, что Аглая исчезла.       С безымянным трупом он остался один на один. В кабинете резко запахло тухлым вперемешку с формалином, а ещё — пожаром. Саймон нахмурил брови, поднимаясь со стула, и позволил себе подойти ближе к лежащей на столе девушке.       Он никак не мог понять, что за чувство испытывает, когда смотрит на неё: его нельзя было назвать страхом, но и охарактеризовать как-то иначе тоже вряд ли было можно. — Она тебе кого-то напоминает, — помог голос. — Постарайся вспомнить.       Саймон напрягся, но никого вспомнить так и не удалось.       Тогда он заметил, что мёртвая девушка натурально смотрит на него. Её голубые глаза не были стеклянными, но взгляд был донельзя жутким и неприятным настолько, что Саймон попятился назад, врезаясь бёдрами в письменный стол.       В окно забились две мёртвые канарейки.       Он спрятал лицо в ладонях и крупно вздрогнул, когда почувствовал прикосновение к своему плечу.       Аглая протягивала ему листок: — Отдохни. Я закончу здесь сама.