Mass Effect: Меж двух миров

Гаррус медленно открыл глаза. Сознание было на удивление ясным — куда яснее, чем минувшей ночью. Зрение постепенно обрело чёткость, однако тело словно налилось свинцом. Торс был полностью обездвижен, чтобы он случайно не дёрнулся и не вырвал трубки и металлические штыри, пронизывавшие грудь. Они уходили под слои биопены, соединяясь с чем-то чужеродным. Кибернетикой. Она едва слышно гудела и пульсировала в такт биению его сердца. По всей видимости, полученные ранения оказались куда серьёзнее, чем он предполагал. Киль пострадал настолько, что восстановлению не подлежал, и иного способа удержать рёберный свод просто не было. Решение установить кибернетический имплант выглядело единственно разумным, хотя он никогда прежде не слышал о подобных хирургических вмешательствах, проводимых на турианцах. Кто бы за это ни взялся, он явно был профи, и, судя по ощущениям, обезболивающие препараты Гаррусу дали просто отменные. Он огляделся и тут же увидел её. Она прижималась к нему, уютно устроившись в изгибе между его боком и согнутым локтем, обнимая за талию под одеялом. Тёплое, размеренное дыхание ласкало шкуру, а щека слегка тёрлась о пластины всякий раз, когда она шевелилась во сне. Зрелище было трогательным. И в этот момент их связь вспыхнула где-то глубоко внутри. Ощущение казалось до невозможности странным — острым и пугающим в своей силе, но при этом каким-то сдерживающим, почти заземляющим. Её близость возбуждала каждый нерв, будоражила инстинкты, заставляя нутро резонировать в ответ, но вместе с тем приносила телу и разуму неведомый до сих пор покой. Он потянулся к ней, мягко прижавшись скулой к её виску. Кэти пошевелилась и открыла глаза. — Ты так вкусно пахнешь, когда спишь, — проурчал он. Она улыбнулась, лениво прикрыла глаза и что-то тихонько промурлыкала. Гаррус вдохнул её глубже, чувствуя, как тело мгновенно отзывается на близость избранницы. Человеческая ладонь скользнула по его талии, подушечками пальцев по беспластинчатым участкам, и он невольно вздрогнул от ощущения, что прокатилось волной под панцирем. Она понятия не имела, насколько чувствительна эта область. Гаррус тихо зарычал, стиснув челюсти, удерживая паховые пластины от раскрытия. Кэти почувствовала его мгновенное напряжение, услышала гортанные звуки. Щёки её тут же вспыхнули. Она поспешно убрала руку, переместив её выше на грудь… и внезапно замерла. Дыхание её сбилось в тот самый момент, когда пальцы случайно коснулись медицинских трубок и металлических коннекторов, напоминающих о том, как близок он был к смерти. Через их связь Гаррус остро почувствовал её вину, страх и воспоминания о том, через что им пришлось пройти. Мысли о Сарене омрачили прекрасное лицо тенью стыда и боли. Он попытался заглянуть ей в глаза, но она отвернулась, уткнувшись в его бок, словно пыталась спрятаться от него, а, быть может, от самой себя. Он этого не позволил. Осторожно подтянул её ближе. — Всё хорошо, Кэти, — нежно прошептал он. — Я думала, что потеряла тебя, — хрипло ответила она. — Я знаю… Всё уже позади. Иди ко мне. Он провёл мандибулой по её щеке, издав успокаивающий рокот, и прижался лбом к её лбу. Кэти наконец подняла на него взгляд, и в следующее мгновение резко потянулась к нему навстречу для жадного и отчаянного поцелуя, будто пытаясь окончательно прогнать отголоски преследовавшего её кошмара. — Гаррус… — его имя прозвучало протяжным стоном, полным желания. Мягкие, податливые губы касались лицевых пластин, целовали неповреждённую мандибулу, в то время как его руки нашли дорогу под одеяло, поглаживая плавный изгиб человеческой спины. Запах её теперь был неоспорим. Гаррус вздрогнул, вдыхая аромат её возбуждения. Духи, зачем она так пахнет? Он зарычал, притянув её ещё ближе, зарывшись лицом в мягкие волосы, проведя языком по ключице и ощутив ту на вкус. Кэти издала полустон-полувздох, и от этого звука рассудок его помутился. Она слегка отстранилась, уходя от настойчивого языка, и потянулась к его шее. Гаррус замер, ощущая, как тепло её прикосновения стекает ниже от линии челюсти к самому горлу. Он запрокинул голову, подставляя ей самую интимную зону. Губы жадно исследовали мягкую шкуру, поцелуи становились всё смелее, а влажные звуки, которые она издавала, прижимаясь к нему, сводили с ума. Тонкие пальцы прочертили дорожку от груди к животу, вызывая непроизвольное сокращение абдоминальных мышц. Он попытался перехватить её руку, но та уже добралась до его паховых пластин, слегка царапая их ногтями, сбивая его дыхание. Она двигалась на ощупь — во всех смыслах — не зная, что нужно делать и как. Прикосновения её были острожными, почти робкими. Кончики пальцев прошлись по линии стыка, где пластины тоньше, мягче, а чувствительность возрастала в разы, и где уже проступил густой, естественный лубрикант. Она наверняка почувствовала его реакцию на свои поглаживания. Не могла не почувствовать. Но не остановилась. — Кэти… — прохрипел он, делая резкий вдох, отчаянно борясь с собственными инстинктами. Всё тело вибрировало в её руках, каждой клеткой отзываясь на контакт. — Гаррус... — прошептала она в ответ, её голос обволакивал и ласкал слух. — Позволь мне… Что на это можно возразить? Как тут не позволить? Что он вообще мог, кроме как закрыть глаза и отдаться её прикосновениям. Пластины разошлись в стороны, раскрываясь перед ней целиком и передавая контроль в жаждущие пятипалые руки. Тёплая человеческая кожа коснулась обнажённой плоти, вызывая приятное подрагивание мышц. Никогда прежде он не пульсировал в её ладонях, которые вдруг сжали его с неожиданной силой, изучающе поглаживали пальцами ребристую поверхность, обильно покрытую смазкой. Гаррус вздрогнул, не в силах сдержать протяжный стон. Его собственная рука легла поверх её, усиливая хватку, показывая, как именно ему нравится. Он не стал сразу двигать рукой по всей длине. Как бы сильно ни пылало в нём желание, тело всё же было травмировано и измотано, а лекарства притупляли реакции. Поэтому он начал с ритмичных, медленных сжатий у самого основания, массируя набухающие железы и разгоняя кровь. Он посмотрел на Кэти, которая чувствовала, как член наливается и подрагивает под её пальцами, а рёбра проступают всё отчётливее. Она глядела на него в ответ почти завороженно, будто не понимая, как такое возможно, или же наоборот, наконец осознавая источник всего того удовольствия. Казалось, вот-вот она потянется к краю одеяла, чтобы приподнять и заглянуть под него, но потом будто передумала. Решила, что он не захочет? Духи, как же он хотел, чтобы она увидела, что делает с ним. Гаррус начал двигать их руки резче, от расширившегося основания к сужающемуся концу. Её хватка лишала последних остатков самообладания. Тело содрогалось от нетерпения и желания скорейшей разрядки, которая неумолимо приближалась с каждым рывком горячей ладони. Вскоре ритм стал прерывистым, затем и вовсе отчаянным, а рычание — хриплым и низким. Он запрокинул голову, вновь закрывая глаза. Грудь вздымалась в судорожных вдохах, рука двигалась в не менее судорожных рывках. Пожалуй, слишком судорожных, потому что сквозь туман накатывающего удовольствия он ощутил ноющую боль под пластинами, там, где кибернетический имплант срастался с живыми тканями. Возможно, ему стоило остановиться. Но Гаррус не мог. Он двигался до тех пор, пока лавина наслаждения не обрушилась на него всем своим весом. Тело напряглось в болезненно-сладкой судороге, и пульсирующая волна ослепительной разрядки вырвалась из глубин вместе с громким, протяжным звуком, похожим на её имя, горячими струями выплёскиваясь на живот. Пик удовольствия был сокрушительным и беспощадным, оставившим после себя лишь неровное дыхание и дрожь в мышцах. Гаррус продолжал движения, направляя их руки, сотрясаясь от каждого рывка. И лишь спустя какое-то время ощущения стали ослабевать, отступая подобно отливной волне. Они лежали молча. Голова Кэти покоилась у края его воротника, а сам Гаррус смотрел в потолок невидящим взглядом. Мандибулы безвольно обвисли, рот приоткрыт, с трудом втягивая воздух в восстанавливающиеся лёгкие. Тяжёлые вздохи заглушали собой все остальные звуки палаты. Ощущение было такое, будто он пережил тяжёлый бой… Что, в сущности, было недалеко от истины. Напряжение последних дней с их погоней, изнуряющим неведением, страхом потери избранницы — всё это сплелось внутри него тугим узлом, и он даже не осознавал, насколько сильно нуждался в этой разрядке. Его хватка на её руке ослабла, но она так и не разжала пальцев, и, духи его дери, Гаррус всё ещё был твёрд. Всё ещё пульсировал и подрагивал для неё, из-за неё. Лекарственные препараты притупляли рефлексы, но были абсолютно бессильны перед их связью. Он посмотрел на прекрасное создание, что лежало рядом, и призывно заурчал… — Так, пациент проснулся, — внезапно раздался громкий голос, и в палату стремительно вошёл саларианец во врачебном одеянии. Кэти почти подпрыгнула от неожиданности и судорожно натянула одеяло повыше, в то время как доктор приблизился к койке. Бросила смущённый взгляд на Гарруса, затем неловко обернулась к вошедшему. — Доброе утро, доктор Солус, — произнесла она с натянутой улыбкой, стараясь звучать максимально непринуждённо. — А, да. Утро, — рассеянно отозвался медик, даже не удостоив её взглядом. Всё его внимание уже целиком поглотили свежие данные медицинского сканирования на омни-туле, которые он сосредоточенно изучал. Кэти осторожно вытащила руку из-под одеяла, по пути вытирая пальцы о внутреннюю сторону ткани, надеясь, что он ничего не заметит. Гаррус молчал, не сводя с саларианца внимательного взгляда. Он смутно припоминал этого типа с прошлой ночи. Медик ему определённо не нравился. — Отлично. Показатели стабильны. Рёберный свод заживает по плану… — Солус замолчал, вчитываясь в показатели. — Так, так… Пульс и давление значительно повышены, дыхание учащённое. Зафиксирован мощный выброс нейромедиаторов. Высокая концентрация дофамина… хм, стимуляция мезолимбического пути. Он продолжал увлечённо тараторить на медицинском жаргоне, совершенно не замечая, как субвокальные частоты Гарруса постепенно понижаются до угрожающе гортанного рычания. — Сканирование мозга свидетельствует об активации соматосенсорной коры головного мозга. Таламус, островковая доля и чёрная субстанция с признаками гиперстимуляции. Был оргазм, — безапелляционно заключил он, бросив взгляд на одеяло, под которым всё ещё отчётливо проступала характерная выпуклость. — Эякуляция прошла успешно? Не было болезных ощущений? Его рука потянулась к краю одеяла в самом неуместном из возможных жестов. Кэти залилась краской, а Гаррус зарычал на негодяя, куда громче прежнего. Это уже перебор. Смущать свою пару он уж точно не позволит. Однако, врождённые саларианские рефлексы оказались быстрее притупленных турианских, и Солус проворно увернулся от метнувшихся в его сторону острых когтей. — Прошу прощения, — проговорил он. — Вы неверно истолковали интерес. Соитие исключительно благотворно влияет на турианский организм в фазе восстановления. Я бы сам порекомендовал. Ваша пара отлично справилась, — он часто заморгал, потом добавил: — Совершенно упустил из виду, что в период половой активности турианцы демонстрируют выраженное территориальное поведение и повышенную агрессию при защите партнёра. Недосмотр с моей стороны. Больше не повторится. Он отошёл на безопасное расстояние и завершил сканирование. Некоторое время возился с наручным устройством, внося необходимые данные в медицинскую карту, а потом внезапно спохватился: — Ах да. Семья Вакарианов ожидает снаружи. Могу пригласить внутрь? — Милостивые духи, — благодарно выдохнул Гаррус и закрыл глаза с явным облегчением. Кэти не сдержалась и тихонько захихикала. Абсурдность всей ситуации окончательно пересилила её смущение. Расценив возглас турианца как положительный ответ, Солус резко кивнул и зашагал к выходу из палаты, на ходу надиктовывая в заметки: — Необходим дополнительный забор биоматериалов. Кибернетические импланты демонстрируют стабильную интеграцию, однако регенерация тканей отстаёт от прогнозируемых темпов. Рекомендовать курс локальных биостимуляторов для ускорения клеточной активности… Гаррус перевёл взгляд на Кэти. Их глаза встретились, и она внезапно прижала обе ладони к губам в странном человеческом жесте и звонко прыснула со смеху. Он улыбнулся ей в ответ, чувствуя, как последние остатки неловкости окончательно растворяются, унесённые её заразительным весельем. Протянул руку к её волосам и нежно провёл когтями по шелковистым прядям. Интимный момент прервал знакомый запах. В палату вошли отец и сестра. — Гаррус! — воскликнула Солана, широко разводя челюсти в радостном приветствии, и тут же бросилась к нему. — Привет, Сол… — ласково пробормотал он, когда та приобняла его, стараясь при этом не задеть трубки, тянувшиеся из груди. Гаррус сцепил свои мандибулы с её, а затем потёрся щекой о её щёку. Довольное гудение в её груди усиливалось с каждой секундой. — Я так переживала, — проурчала она в ответ. — Всё хорошо, малявка. Я в порядке. — Не называй меня так! — немедленно возмутилась она своим привычным, слегка капризным тоном, и Гаррус не смог сдержать улыбки. Примарх подошёл ближе к койке, остановившись рядом с дочерью, и его цепкий глаз на мгновение задержался на одеяле. Он подметил и порозовевшие щёки Кэти, и смущённый гул сына, и характерный запах, который ни с чем не спутаешь, но промолчал. В отцовском взгляде мелькнуло что-то похожее на насмешку. Он лишь едва заметно покачал головой и повернулся к Солане, которая радостно щебетала, ни о чём не догадываясь. — Когда ты прилетела? — спросил Гаррус, всё ещё не отпуская сестру. Он прекрасно понимал, каким изнурительным был её перелёт. Сол проходила интернатуру в престижном Сэррисском университете медицинских наук. Круглосуточные дежурства, жёсткий распорядок работы... Он не сомневался: как только она узнала о случившемся, то тут же всё бросила и помчалась к нему. — Только что, — ответила Солана. — Сразу приехала к тебе, — она перевела взгляд на коннекторы и слой биопены, под которым зарастала поврежденная пластина. — Я успела просмотреть сканы твоей грудной клетки ещё в транспорте. Как ты вообще сумел дотянуть до врачей с такими травмами?.. Она запнулась. Субвокальные частоты резко сменили тональность, задрожав от нахлынувшего волнения и плохо скрываемого страха при мысли о том, что могло бы случиться. Кастис молча шагнул ближе к дочери, успокаивающе положив руку ей на плечо. Солана глубоко вздохнула, решительно отгоняя тревожные мысли, и в её тона вернулась привычная жизнерадостность: — Ты теперь у нас уродец, — ухмыльнулась она. — Сбылась мечта всей жизни, да? Ты ведь всегда хотел быть таким же жутким, как этот твой кибернетический спектр. Вот только надо было точнее формулировать свои желания — а то посмотри, что в итоге получилось. Гаррус невольно напрягся на слове «спектр». Поначалу Солана не заметила перемены, всё ещё улыбаясь собственной шутке, но затем её надбровные пластины приподнялись в недоумении. — Что? — настороженно спросила сестра. Она не знает, догадался Гаррус. Никто не знает. Он быстро метнул взгляд на отца, но лицо Кастиса оставалось непроницаемым. Слишком непроницаемым. Тона сдержанно подрагивали едва различимым «не сейчас». — Ничего, — ответил Гаррус. Повернулся обратно к Солане и заметил, что её любопытный взгляд теперь устремлён вовсе не на него, а на молчаливо сидящую рядом Кэти. Проклятье. Как он мог забыть? Гаррус ощутил острый укол вины за невнимательность к своей паре. — Эм… Сол, позволь представить — это Кэти. Кэти — моя сестра Солана. Кэти дружелюбно улыбнулась: — Очень приятно, — произнесла она с лёгким смущением. Солана не ответила. Она не сводила изучающего, пристального взгляда с человека, задержав его на Кэти значительно дольше, чем того требовал этикет. Мандибулы сжались в жесте скорее бессознательном, нежели намеренно грубом. Субвокальные частоты выдавали напряжение, замешательство, недоверие… и все те эмоции, с которыми она не могла совладать, которые укоренились под пластинами каждого турианца, выросшего в период Войны Первого контакта. Из ступора её вывел резкий, властный щелчок Примарха, недвусмысленно напоминающий о нормах приличия и семейной чести. Солана моргнула, приходя в себя, и поспешно склонила голову в универсальном жесте почтения. Её тона окрасились смущением. — Да… Мне тоже очень приятно, — поспешно прострекотала она. Кэти, разумеется, не уловила всех тонкостей низкочастотного обмена, но повисшее в воздухе напряжение почувствовала безошибочно. Она отстранилась от Гарруса, осторожно сдвигаясь ближе к краю койки. — Кэти? Он инстинктивно потянулся к ней, не желая отпускать, и получил в ответ нежную улыбку: — Тебе нужно побыть с семьёй, Гаррус, — тихо сказала она, напоследок нежно коснувшись его руки. От этого простого прикосновения он нежно заурчал. — А мне — поговорить с отцом. Кэти кивнула в сторону смотрового окна, за которым, сложив руки на груди, терпеливо ожидал адмирал Шепард. Он намеренно не вошёл в палату вместе с Примархом и Соланой, не желая вмешиваться в их семейные дела и понимая, что сейчас он там лишний. Его дочь, по всей видимости, решила проявить такую же деликатность. Гаррус нехотя разжал пальцы, даже не заметив удивлённую трель сестры при звуках его резких вибраций своей истиной паре. Взгляд его был прикован к Кэти, которая осторожно спустилась с койки, слегка морщась от боли, ещё раз улыбнулась, на этот раз Солане и Примарху, и направилась к выходу из палаты.

***

Кэти вышла в коридор, где отец стоял, готовый в любой момент подойти и оказать необходимую поддержку. Впрочем, помощь не потребовалась. Она вполне могла передвигаться самостоятельно. Рёбра хоть ещё и ныли, но уже значительно меньше прежнего, наглядно подтверждая все рассказы о чудесах цитадельной медицины. Адмирал всё же галантно подал ей руку, когда она приблизилась, и Кэти приняла этот жест скорее из благодарности, чем необходимости, слегка опираясь на него, пока отец неспешно вёл её к дивану в зоне ожидания, где они и присели. — Как ты себя чувствуешь, милая? — спросил он. — Намного лучше. — Это хорошо. Теперь она смогла рассмотреть его внимательнее. Одежда та же, что и накануне, а лицо казалось ещё более измождённым от усталости. Она недовольно вскинула бровь, озвучивая вслух своё подозрение: — Что, совсем не спал? Адмирал виновато усмехнулся, прекрасно зная, что дочь не проведёшь: — Нет, не спал. Зато душевно поболтал с Примархом. Кэти демонстративно принюхалась и фыркнула: — Тут определённо был замешан виски. — Эм… Да. Насколько я помню, был. Они рассмеялись, и Кэти прижалась к нему теснее. Ощущение было приятным. Отец смотрел на неё так же, как в детстве, когда она прибегала к нему в слезах с разбитой коленкой, свято веря, что одно его присутствие способно решить любую проблему. И пусть теперь она знала, что это не так, его любовь и забота были искренними и настоящими. Несмотря на бессонную ночь и глубокие морщины усталости на лице, он выглядел счастливым и держал её в объятиях с нескрываемым облегчением и благодарностью за то, что дочь сидит рядом, живая и почти здоровая. Они молчали. Тишина между ними никогда не бывала неловкой или гнетущей. Наконец адмирал тихо заговорил: — Турианец, значит? Кэти глубоко вдохнула, и повреждённые рёбра болезненно отозвались на это движение, хотя куда больший дискомфорт доставили его слова. Она не ответила сразу, и тогда отец мягко продолжил: — Ты его любишь? Какой, казалось бы, простой вопрос. — Прости меня, пап, — только и смогла выдавить она. — Ты, наверное, ужасно разочарован… Она почувствовала, как он едва ощутимо напрягся, но когда вновь заговорил, в голосе не было ни намёка на осуждение: — Что ты, милая? Ни в коем случае. Кэти виновато потупила взгляд: — Я пыталась, папа… Честное слово, пыталась... — О, Кэтрин, — он крепче обнял её и успокаивающе погладил по волосам. — Я не знала, как тебе об этом рассказать, — всхлипнула она. — Не знала, как объяснить то, чего сама толком не понимала… А потом начались переговоры… Я так боялась всё испортить. — Могу только представить, что тебе пришлось пережить, — тихо сказал он. — Но я обещаю: теперь всё будет хорошо. Кэти больше не могла сдерживать слёз. Всё её тело дрожало от напряжения, облегчения и всего того, чего она так долго страшилась ему рассказать. А адмирал лишь обнимал её крепче, не отпуская ни на секунду, давая понять, что он рядом, он любит её больше жизни и поддержит её, несмотря ни на что. — Знаешь, — вдруг сказал он с лёгкой улыбкой в голосе, — а он не так уж и плох. Слова застали её врасплох. Она слегка отстранилась от отца и удивлённо взглянула на него снизу вверх. — Он не раз доказал, что достоин тебя, — продолжил адмирал. — Не стану скрывать: я всё ещё в шоке от твоего выбора, но он производит впечатление искреннего и порядочного парня. — Разве этого достаточно? — с горечью вырвалось у неё. — Он всё равно остаётся турианцем. Да ещё и сыном Примарха. А я… — она запнулась. — Что будет, когда об этом узнает Альянс? Что, если они начнут задавать неудобные вопросы, на которые ты не сможешь ответить? Что, если… Она не смогла договорить. Не смогла озвучить страхи, что терзали её с того самого момента, как она бросилась с головой в омут по имени Гаррус. А вдруг правящая верхушка решит, что адмирал Шепард утратил политический нейтралитет? Или ещё хуже — что он симпатизирует врагу, который теперь имеет на него прямые рычаги давления? Сколько радикальных ксенофобских партий внутри Альянса только и мечтает о том, чтобы сместить его с поста и заменить кем-то менее толерантным? Что, если её чувства к Гаррусу дадут им долгожданный повод для нанесения сокрушительного удара по человеку, который готов на всё ради мира? Она подняла глаза и увидела на его лице лишь безграничную любовь и понимание. — Разберёмся, — просто ответил он без тени сомнения. И, боже, как же ей хотелось в это поверить. Он вновь притянул её к себе, словно пытаясь отгородить от окружающего мира, как делал это, сколько она себя помнила, ещё с тех времён, когда жизнь казалась проще, а неразрешимых проблем попросту не существовало. В его объятиях время замирало, а знакомый запах одеколона ассоциировался с домом и безопасностью. Потом в коридоре послышались размеренные шаги, звук которых гулко отражался от больничных стен. Кэти почувствовала, как отец слегка отстранился. — Милая, — негромко сказал он, — кажется, у тебя посетитель. Она приподняла голову, проследив за направлением его взгляда, и увидела приближающегося Кайдена. Он шёл к ним, держа в одной руке красивый букет живых цветов. Вторая рука покоилась в медицинской повязке. Адмирал слегка сжал её предплечье, вставая с дивана. — Я оставлю вас наедине, — сказал он, бросив многозначительный взгляд на майора, и ретировался. Кэти глубоко вдохнула, поспешно утёрла остатки слёз с лица и поднялась навстречу Аленко. Когда он подошёл ближе, её сердце болезненно сжалось от увиденного. Майор заметно прихрамывал на левую ногу, на скуле затягивалась ссадина, а под глазом был виден след от некогда ужасного синяка, не считая руки в повязке, что говорила сама за себя. Он пострадал, пытаясь спасти её, а она даже не подозревала. Почему адмирал ничего ей не сказал? Острое чувство вины и глубокая благодарность захлестнули её с такой силой, что она не могла понять, какое из этих ощущений сильнее. — Кэтрин? — удивлённо произнёс он, явно не ожидая увидеть её на ногах. — Тебе вообще можно вставать? Как ты себя чувствуешь? — Я в порядке. Всего-то пара сломанных рёбер, — нарочито бодро отозвалась она, пытаясь преумалить серьёзность травм. — А ты как? Рука выглядит не очень. — Это? Пустяки, — отмахнулся Кайден. — Нападавшим ребятам пришлось ещё хуже. Он попытался усмехнуться, но шутка повисла в воздухе, не вызвав ни улыбки, ни облегчения. Кэти смотрела на повязку с тревогой. Он сражался за неё, рисковал жизнью… а теперь стоял прямо перед ней, зная, что её сердце принадлежало другому. — Это тебе, — спохватился он, неловко протягивая ей букет. Цветы ганна. Хрупкие, бледно-жёлтые бутоны в серую крапинку, с листьями, похожими на шестиконечную звезду. В своё время они были завезены в пространство Альянса с родной колонии её матери. Кэти любила их с детства. Она провела пальцами по обёртке, принимая букет. — Мои любимые… Откуда он знал? Как вообще нашёл их на Цитадели? Неужели здесь и правда есть всё? Она машинально поднесла букет к лицу. В отличие от большинства земных цветов, ганна совершенно не имели запаха, но привычка оставалась. — Спасибо, — сказала она. — Они очень красивые. Аленко улыбнулся. Но прежде чем он успел что-то ответить, она осторожно коснулась его перевязанной руки: — Кайден, прости. Всё это из-за меня. — Нет, — твёрдо перебил он. Здоровая рука осторожно коснулась её щеки. — Кэтрин, ты ни в чём не виновата. Разве что в твоём разбитом сердце, — подумала она с горечью. Кэти прильнула к его ладони, на миг прикрыв глаза. Раньше это прикосновение приносило утешение. Теперь же оно напоминало о том, чего никогда не может быть. — Я не знаю, что сказать, — прошептала она, снова открывая глаза и видя в его взгляде любовь, понимание и принятие. — Не нужно ничего говорить, — ответил он. — Главное, что ты цела и невредима. — Кайден, я… — начала была она, но запнулась. — Я понимаю, — сказал он, и лёгкая дрожь в голосе недвусмысленного говорила о том, чего ему стоило это «понимаю». — Сердцу не прикажешь. — Мне жаль, — сказала она, прекрасно осознавая, как нелепо звучат эти слова, но не находя других. Кайден кивнул. На губах появилась печальная улыбка: — Мне тоже. Он сделал шаг ближе, неловко её приобнял, и она в последний раз позволила себе раствориться в объятиях человека, который всегда был рядом, даже тогда, когда она этого не заслуживала. — Я лишь хочу, чтобы ты была счастлива. Пусть и не со мной, — проговорил он ей в макушку. Потом коснулся губами её лба. — А теперь иди отдыхай, ладно? Увидимся позже. Кэти прижалась к нему крепче, прежде чем отстраниться. — Да, позже… — повторила она, натянуто улыбнувшись. — Спасибо, Кайден. За всё. Аленко коротко кивнул, почти с сожалением, развернулся и зашагал прочь. Она смотрела ему вслед. Цветы ганна в руках никогда прежде не казались такими тяжёлыми. Спустя минуту после того, как майор скрылся за поворотом, рядом беззвучно появился отец. Он положил ладонь ей на плечо. — Ты как, милая? В порядке? — Нет, — честно призналась она, глядя на пустой коридор. Не говоря больше ни слова, отец взял её под руку и осторожно повёл к палате Гарруса, и каждый шаг отдалял Кэти от прошлого, приближая к неизведанному будущему.

***

Прежде чем войти в палату, Примарх, разумеется, предупредил дочь, чего стоит ожидать, а точнее, чему не стоит удивляться. Но Солана, в своей типичной юношеской манере, только отмахнулась: — Ну что за глупости! Гаррус слишком молод, чтобы обзавестись истиной парой, — фыркнула она. И спорить с этим было трудно: связь в таком возрасте действительно случалась крайне редко. — Тем более с представителем другого вида? Это просто невозможно, — добавила она уже серьёзнее, бросив на отца взгляд, полный недоверия. — И уж кому, как не тебе, об этом знать. Кастис только улыбнулся. Солана была молода и немного наивна. Её увлекающаяся, но целеустремлённая натура наконец нашла своё истинное призвание в медицине — и получив неограниченный доступ к обширным академическим базам данных, она, конечно же, была убеждена, что знает всё и обо всём. Некоторые вещи, однако, можно постичь лишь с опытом, а чтобы поверить в иные, их и вовсе нужно увидеть собственными глазами. И она увидела. Правда, поверить с первого раза не вышло. Да и как можно поверить в то, что её самодовольный старший брат втрескался в человека по самые мандибулы? Взгляд его был тревожным и как никогда сосредоточенным, сердечный ритм — учащён, будто при панической атаке, а субвокалы… так те вообще представляли собой какофонию рваных тонов и диссонирующих вибраций. Он даже не пытался сдерживать свои трели и щелчки, переполненные оттенками настолько интимными, что они вызывали неловкость у окружающих. И всё это было направлено на самку, которая не то что понять, даже расслышать их была не в состоянии Когда Кэтрин покинула палату, Солана ещё долго сидела в изумлённом молчании, не в силах подобрать слов. А потом её буквально прорвало, и она обрушила на брата нескончаемый поток вопросов, что лились без остановки, вперемешку с гипотезами, предположениями и мгновенными опровержениями. Гаррус, лежал молча, растерянно шевеля мандибулами, попросту не имея ответов на большинство её реплик. Его лицо выражало лёгкое замешательство и с трудом сдерживаемое веселье. Придя в себя, Солана в полной мере осознала, насколько грубо повела себя с человеком, и теперь ощутила потребность это исправить. Она бросила на брата вопросительно-извиняющийся взгляд: — Могу я… поговорить с твоей… эм… девушкой? Гаррус улыбнулся, услышав человеческое слово, и тут же кивнул. Солана поднялась из кресла, освобождая его для Примарха с почтительным поклоном, и направилась к выходу. Прежний скепсис растворился без следа, уступив место живому любопытству. Она, скорее всего, решила, что раз уж Гаррус сформировал связь с этой человеческой женщиной, значит та была не так проста, как может показаться на первый взгляд. И, наверняка, надеялась, что Кэтрин окажется куда более разговорчивой, чем её нудный старший брат. Дверь за ней закрылась, и Кастис остался с сыном наедине. Ни один из них не спешил нарушать тяжёлую и вязкую тишину, что повисла в её отсутствии, и оба быстро пожалели, что Солана ушла. Кастис понимал, что предстоящий разговор неизбежен и им нужно многое обсудить, но даже отдавая себе в этом отчёт, он невольно тянул время, размышляя, с чего бы начать. — Завтра мы встречаемся с Советом, — Примарх выбрал самую безобидную тему. — «Мы»? — Гаррус вопросительно приподнял надбровную пластину. — Я и адмирал Шепард. Нас пригласили совместно. — Понятно, — сухо отозвался майор. — Что вы собираетесь им сказать? — Правду, — просто ответил Кастис. — По крайней мере ту её часть, которую можем. Гаррус нахмурился: — И в чём же она заключается? Мандибулы Примарха дёрнулись: — В том, что один из их спектров вышел из-под контроля. Что он не просто едва не сорвал мирные переговоры и разрушил то хрупкое взаимопонимание, которое мы столько лет пытались выстроить между нашими народами, а совершил чудовищное преступление: похитил дочь высокопоставленного представителя Альянса. — А что Иерархия? — Высшее командование приняло единогласное решение передать все собранные тобой улики Совету и Альянсу. Мы считаем, что решительное и безоговорочное осуждение действий Сарена поспособствует укреплению нашего положения в глазах человечества. — И это всё? — вопрос прозвучал резко, почти с вызовом. — Ситуация крайне деликатная, — покачал головой Кастис. Он прекрасно знал, к чему именно клонит сын, и на мгновение замолчал, подбирая слова. — Речь идёт не только о преступлениях Сарена… — Но и о преступлениях Совета, — закончил за него Гаррус. Кастис кивнул: — Им предстоит многое объяснить. Налицо явные признаки, в лучшем случае, умышленного бездействия, в худшем — соучастия. Помимо предъявленных тобой доказательств, вопросы также вызывает инцидент с Элетанией, систематическое игнорирование жалоб и подозрений, поступавших от других спектров относительно методов Сарена, умышленное сокрытие информации о его связях с батарианскими работорговцами… Всё это складывается в тревожную картину. — А как насчёт соучастия Спаратуса? — нетерпеливо потребовал Гаррус. Его не устраивали дипломатические полутона Примарха. Он требовал огласить имена и наказание. Что ж, Кастис знал, что этот вопрос рано или поздно прозвучит. — Первоначальное сокрытие действий Сарена со стороны турианского советника — факт неоспоримый, — признал он. — Но не будем забывать, что в конечном итоге Спаратус всё же вмешался. И предоставил информацию, которая стала ключевой в нейтрализации спектра. Гаррус глухо зарычал, субвокалы вибрировали от ярости: — Значит, всю вину возложат на одного Артериуса, упакуют остальное в лживую дипломатическую обёртку в надежде, что никто не станет задавать вопросов? Кастис промолчал, и тогда Гаррус надавил сильнее: — А что Шепард? Он-то что об этом думает? — Мы с адмиралом Шепардом пришли к взаимопониманию. Более того, он сыграл решающую роль в сборе дополнительных доказательств со стороны Альянса. В частности помог с восстановлением «утерянных» Советом логов перемещений Сарена в человеческом секторе космоса… Гаррус слегка расслабился. — Единство двух народов, — медленно произнёс он. — Только так и можно разоблачить тех, кто сеет раздор в галактике. — Майор, — Кастис заёрзал в кресле. — Речь идёт не о разоблачении… по крайней мере, не напрямую. У нас несколько иная стратегия ввиду некоторых нюансов. Гаррус уставился на него: — Каких ещё нюансов? — Советники скомпрометировали сами себя. Мы собираемся использовать этот факт в собственных интересах и добиться от них необходимых уступок — как для Иерархии, так и для Альянса. — И Шепард с этим согласен? — Гарруса не верил своим слуховым каналам. — После того, к чему привела их халатность? Кастис тяжело вздохнул, и в этом звуке звучала усталость от бесконечных переговоров, компромиссов, от всех тех «сделок», на которые приходилось идти ради «общего блага». — Адмирал Шепард понимает всю сложность ситуации. Если бы всё зависело исключительно от него, решение, возможно, было бы иным. Но Альянс не станет упускать такой возможности. Когти Гарруса впились в край медицинской койки. — Вот, значит, как? — прорычал он. — После всего, что она пережила, никто не понесёт никакого наказания? Кастис подался вперёд: — Я понимаю твоё возмущение, майор. Но речь идёт не только о наказании конкретных лиц. У нас есть возможность повлиять на саму систему и на то, как в дальнейшем будут выстраиваться отношения со всеми ключевыми игроками. Проследить за тем, чтобы подобное не повторилось. — Играя в те же игры, которые и позволили всему этому случиться?! — выпалил Гаррус, почти срываясь на крик. — Всё куда сложнее, и ты это прекрасно знаешь. Мы не можем просто взять и разрушить систему. Истинные изменения приходят изнутри, а не снаружи. Гаррус покачал головой. Из его груди вырвался горький, безрадостный смешок. — Политики… — процедил он с отвращением. — Все вы одинаковые. И Шепард ничем не лучше. А я то думал, что если кто и добьётся справедливости для Кэти, так это он. В глазах Кастиса сверкнуло раздражение. — Не путай дальновидность с равнодушием, Гаррус. Шепард делает то, что считает правильным — для своей дочери, для своего народа. Так же, как и я — для нашего. Мы оба защищаем то, что для нас действительно важно. — Замалчивая правду? — Выстраивая общее будущее. Гаррус не ответил. Просто смотрел на отца с горечью и бессилием. — Я понимаю, что ты зол, — мягко сказал Кастис. — И ты имеешь на это полное право. Но попробуй взглянуть на ситуацию с другой стороны. Мы никого не освобождаем от ответственности за свои поступки. Наоборот. Мы хотим добиться реальных перемен. Внедрить механизмы, которые как раз и будут противодействовать безнаказанности власти. Примарх и сам понимал, как банально прозвучала эта фраза, но другой у него не было. — И как это поможет жертвам? — тихо спросил Гаррус. — Тем, кто уже пострадал? — Мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы компенсировать причинённый ущерб. Репарации, поддержка, помощь — какая только потребуется. Но всё это не должно идти во вред будущей стабильности. Необходимо соблюдать баланс, Гаррус. Эскалация приведёт лишь к росту числа жертв. Причём со всех сторон. Субвокалы отца вибрировали искренностью, и, услышав их, Гаррус пусть и нехотя, но кивнул, с тем особым пониманием, которое приходит не через согласие, а через осознание того, насколько сложны порой бывают некоторые выборы. — Не хотел бы я оказаться на твоём месте, — наконец сказал он. — Все эти политические манёвры и уловки. Не моё. Кастис посмотрел на сына. По-настоящему посмотрел на него. И, возможно, впервые за многие годы видел его таким, каков он есть на самом деле. Что-то неуловимо изменилось. Всё тот же огонь в глазах, упрямство, готовность ринуться в бой без промедления… Но под всем этим вдруг появилась новая глубина, внутренняя зрелость и спокойствие — не холодное, не отстранённое, а обретённое через боль, утраты и бремя ответственности. И Примарх вдруг осознал с поразительной ясностью: всё это время он пытался вылепить из Гарруса отражение себя самого. Придать форму, очертания, задать траекторию. А тот никогда не стремился быть его копией. И, что важнее, никогда не смог бы ею стать. Быть может, в этом не было слабости. Быть может, именно в этом и заключалась его сила. — Потому что ты всё ещё видишь мир в чёрных и белых тонах, — тихо произнёс Кастис. Мандибулы чуть разошлись в грустной улыбке. — И знаешь, что? Иногда я тебе завидую. После этого они долго молчали, наслаждаясь неожиданным моментом взаимного принятия. Несмотря на всю разницу в поколениях, взглядах, жизненном опыте, пропасть, что их разделяла, уже не казалась непреодолимой. — А что насчёт другого вопроса? — заговорил Гаррус. — Турианских лагерей для военнопленных? Лицо Примарха тут же помрачнело. — Это проблема, — признал он. — Высшее командование инициировало внутреннее расследование… — Что ты собираешься с этим делать? — не отступал Гаррус. — Действовать крайне осторожно. Найти виновных. Сделать всё, чтобы подобное больше не повторилось. А главное не допустить, чтобы это стало достоянием общественности. От такого удара Иерархия может не оправиться… Он не договорил. — То есть и здесь мы просто… всё замнём… — Нет, — твёрдо заявил Кастис. — Мы во всём разберёмся. Просто своими силами и без посторонних глаз. Альянс Систем готов пойти навстречу и не разглашать подробности в обмен на компенсацию ущерба и некоторые уступки с нашей стороны. Гаррус смотрел на отца. Это была вовсе не та справедливость, которую он желал получить. Но, по крайней мере, Кастис не отрицал сам факт вопиющего правонарушения, не закрывал на него глаза и был готов действовать, пусть и за закрытыми дверями. — Правильный путь, — добавил Примарх, уловив досаду в полутонах сына, — не всегда самый очевидный. И уж точно не самый приятный. Гаррус промолчал. Внутри всё ещё бушевала буря противоречий. — В разговоре с Советом, — продолжил отец, — мы с Шепардом планируем потребовать исключить условие о церемонии единения из мирного договора. Но прежде чем мы сделаем официальное заявление, я решил уточнить, не планируешь ли ты… — Нет, — резко перебил его Гаррус. — Вы должны убедить их отказаться от этой идеи. Она не военный трофей. — Разумеется, — сразу же отозвался Кастис. — Я вовсе не об этом. Он крайне удивился такой реакции сына, так как решил, что Гаррус без колебаний предложит свою кандидатуру для единения с Кэтрин. — Я не уверен, что она этого хочет, — пояснил тот, заметив замешательство отца. — Уж я-то точно не хочу, чтобы все произошло с подачи кучки политиков. Кастис издал понимающую трель: — Я прослежу за тем, чтобы у советников не осталось никаких иллюзий на этот счёт. Гаррус благодарно кивнул отцу и задумался о чём-то своём. — Почему ты не сказал сразу? — тихо спросил Кастис спустя какое-то время. Сын тут же понял, о чём речь. Он внимательно вслушивался в вибрации старшего турианца, выискивая в них тона осуждения и разочарования. Но не услышал ни того, ни другого. — А ты бы поверил? Кастис дёрнул мандибулой в усмешке. Ни за что в жизни. — Я и сам поначалу не поверил, — признался Гаррус. — И думать не мог, что со мной может случиться нечто подобное. Примарх улыбнулся переливам субвокалов сына, его собственные резонировали пониманием: — Как и все мы, сын, как и все мы... Сын. Примарх и не помнил, когда в последний раз обращался к Вакариану-младшему подобным образом. Но ощутить всю значимость момента не успел — мысли его уже устремились куда-то вдаль. Воспоминания о том, как это случилось с ним самим, были всё такими же яркими и живыми. С тех пор прошли десятилетия, а он всё так же мог безошибочно воспроизвести в памяти мельчайшие детали: её изящные отметки, едва заметное подрагивание мандибул, когда она смотрела прямо на него, тихое довольное урчание субвокалов, когда была рядом. Он отчётливо помнил, как это всепоглощающее чувство обрушилось на него, словно гигантская волна, разбивающаяся о скалы, мгновенно вышибая воздух из лёгких и лишая способности здраво мыслить и ровно дышать. Всё, что ему оставалось — это чувствовать. Чувствовать её остро и настолько глубоко, что отличить её от самого себя больше было невозможно. Именно в том мощном хитросплетении страха и благоговения Кастис Вакариан распознал одну болезненно простую истину: его спутница стала чем-то неизмеримо бóльшим — неотъемлемой частью его существа, его мыслей, его чувств, каждого принимаемого им с тех пор решения. С того судьбоносного дня и до самой смерти она будет жить в нём — вечная и пугающе восхитительная. Калла на тот момент, разумеется, давно уже обо всём догадалась. Кастис усмехнулся при этой мысли. Она поняла и приняла их связь намного раньше, терпеливо ожидая, пока и до него наконец дойдёт. Он не отличался особой проницательностью, когда дело касалось вопросов сердечных, a в собственных эмоциях ориентировался с грацией пьяного элкора. И его сын, по всей видимости, унаследовал не только его внешность. — Это непросто, — задумчиво проговорил он вслух. — Особенно поначалу, когда мысли спутаны, а чувства сбивают с толку. Но поверь мне на слово: это самый великий дар, который может преподнести тебе жизнь. Гаррус стиснул мандибулы, вероятно, вспомнив собственные отчаянные и бессмысленные попытки борьбы со связью. — Я так долго и упорно сопротивлялся. Кастис издал ироничную трель: — Кто бы сомневался. Какой турианец не станет сопротивляться? Да только этот бой заведомо проигрышный, — его тона теперь звучали почти меланхолично. — Но как только ты наконец примешь происходящее, назад уже не вернёшься… да и не захочешь. Они долго смотрели друг на друга, и впервые за всю историю их непростых взаимоотношений между двумя турианцами возникло нечто поистине объединяющее, затмевающее собой старые обиды и разногласия. Долгая пауза, что последовала, уже не казалась такой уж невыносимой, теперь она была наполнена ощущением сопричастности и забытого родства. — Как ты понял? — поинтересовался Гаррус. — Когда именно осознал, что с тобой происходит? Кастис откинулся на спинку кресла. Взгляд его обратился в прошлое. Когда он заговорил снова, тона переполнились нежностью, слышать которую сыну Примарха доводилось крайне редко. — Мне стал сниться её запах.