Глава 36. Метка
8 августа 2025 г., 15:00
Примечания:
Эмм, ребят, тут такое дело... Снова НЦа...
Церемония стала апофеозом помпезности, настоящим спектаклем, какого станция не видела уже давно. Совет превзошёл сам себя, не пожалел ни кредитов, ни усилий. Одержимые стремлением увековечить собственную роль в истории, местные управленцы гнались за славой с тем же рвением, с каким ещё недавно отрицали очевидную правду — будто надеялись, что пышность декораций сумеет сгладить память о том, как близко они были к тому, чтобы лишить будущего два враждующих народа.
Подиум возвели прямо у входа в Башню Цитадели, в его дизайне изящно сплелись мотивы человеческого и турианского стилей. Разношёрстная толпа растянулась в обе стороны, насколько хватало глаз. Центральную секцию перед самой Башней заполонили высокопоставленные чины — все в парадных мундирах и официальных нарядах. Люди и турианцы, ещё совсем недавно сражавшиеся по разные стороны баррикад, теперь стояли плечом к плечу, полные надежд и готовые к хрупкому миру. Послы и делегаты всех представленных в пространстве Цитадели рас вносили в эту пёструю картину странно уместное разнообразие цветов и форм.
Пресса — вечно алчная до эффектных кадров и броских заголовков — заполнила боковые секции площади. Одни вели прямую трансляцию на всю галактику, другие записывали молча, фиксируя каждую секунду мероприятия для исторических архивов и будущих поколений. Камеры-дроны кружили в воздухе, выхватывая мельчайшие детали со всевозможных ракурсов.
Для тех, кто не смог пробиться ближе к центру, по всему кольцу Президиума установили огромные видеопанели. Разрешение было достаточно высоким, чтобы даже зрители в самом конце площади ощущали себя участниками происходящего.
Вступительные речи членов Совета приятно удивили, оказавшись не такими скучными, как Гаррус ожидал. Хотя в них и хватало напыщенной риторики, каждый оратор всё же привнёс в свои слова нечто личное.
Первой мелодично-торжественным голосом заговорила советница Тевос:
— Сегодня мы стоим на пороге новой эры. Эры, где на смену ранам конфликта приходит надежда на сотрудничество. Мир, заключённый между людьми и турианцами, — это не просто двустороннее соглашение. Это маяк, освещающий путь всему нашему сообществу. Пусть этот день запомнится как момент, когда мы выбрали единство — а не раскол, понимание — а не вражду.
Следом за ней — разумеется, без какой-либо паузы — затараторил Валерн:
— Путь к сегодняшнему дню был полон испытаний. Но именно в трудностях рождается сила. Этот договор — доказательство стойкости и зрелости как человечества, так и турианского народа. В нём я вижу галактический эксперимент гармонии — и верю, что он принесёт плоды, значимость которых станет по-настоящему ясна лишь грядущим поколениям.
А вот турианский советник хранил молчание. Он воздержался от речей, и этот несвойственный ему поступок говорил красноречивее любых слов. Спаратус пребывал не в лучшем расположении духа, и Гаррус прекрасно знал, почему. Майор был посвящен в закулисные переговоры последних нескольких дней и понимал, что всем компромиссам, достигнутым ради сохранения власти, и сделкам, заключённым с целью её передела, не суждено стать достоянием общественности.
Двуликая природа дипломатии сегодня выставлялась напоказ во всём своём неприглядном великолепии: под маской торжественных лиц и безупречной выправки скрывались стиснутые челюсти и крепко сжатые кулаки. И эта троица стояла на подиуме с таким видом, словно ничего не произошло. Более того, им хватало дерзости считать себя причастными к происходящему. Гаррус ненавидел каждую крупицу лицемерия, лежащего в основе всего этого торжества.
Однако, стоило ему найти её взглядом среди присутствующих, как всё это теряло всякое значение. Политические игры, скрытые мотивы, натянутые улыбки меркли в лиловом сиянии её глаз, наполненных верой и надеждой. Она жива, она в безопасности, она стоит среди представителей своего народа с гордо поднятой головой.
Примарх Палавена ступил в центр сцены. Его двухтональный тембр звучал уверенно, даже величественно, но в нём чувствовалась редкая теплота:
— Граждане галактики, сегодня мы отказываемся от былой вражды и выбираем общее будущее. Мы, турианцы, веками гордились своей военной доблестью. В человечестве мы обрели сначала достойных противников, а теперь и союзников — с волей, какой мы не встречали прежде. Значение этого договора является примером того, как может выглядеть настоящее сотрудничество цивилизованных рас. И потому я говорю нашим партнёрам из Альянса Систем: ваша стойкость и боевой дух снискали наше уважение. Вместе мы можем построить мир, который выдержит любую бурю.
Следом слово взял адмирал Шепард. Его речь была совсем другой — не менее официальной, но при этом глубоко личной:
— Когда я впервые ступил на Цитадель, я был представителем народа, едва начинавшего свой путь к звёздам. Сегодня я стою перед вами не просто как адмирал, а как отец, который мечтает о светлом будущем для своей дочери, полном открытий и новых свершений. Обретаемый мир для меня — не только политическое достижение, а обещание, что мы даём последующим поколениям. Возможность смотреть вперёд без страха и с надеждой. Этот договор — не финал, это начало. Первая страница новой главы нашей общей истории.
Слова адмирала нашли свой отклик в толпе. Гаррус видел, как собравшиеся — и люди, и турианцы — кивали, а кто-то и вовсе не сдержал эмоций и выкрикивал одобрительные возгласы.
К разочарованию представителей прессы, жаждавших сенсации, церемония проходила на удивление гладко. Ни тебе свиста, ни протестов, ни малейшего повода для скандала. Отрепетированный до малейших деталей спектакль шёл чётко и по плану.
Рукопожатие лидеров двух делегаций было именно таким, каким его и ожидали увидеть: торжественным и полным символизма. Но уже в следующий момент Шепард заставил замереть всю площадь, когда вдруг протянул к Примарху вторую руку и с дружеской непосредственностью хлопнул того по плечу. Жест был почти фамильярным и совершенно не предусмотренным протоколом.
Повисла тишина. Камеры немедленно сфокусировались на лицах в турианской части толпы. Большинство сохраняло невозмутимость, но внимательный глаз мог уловить едва заметные реакции: дёрнувшиеся мандибулы, приподнявшиеся бровные пластины, тень замешательства, мелькнувшую за привычной маской самообладания.
Казалось, единственным, кто нисколько не смутился, был Кастис Вакариан. Его челюсти чуть разошлись в лёгкой улыбке, и он одобрительно качнул головой, будто подобное панибратство Шепарда — самое привычное дело, и оба они не новоиспечённые союзники, а старые друзья.
Пожалуй, именно эта сцена окончательно качнула чашу весов от сдержанного оптимизма к подлинному воодушевлению. Негромкий смех прокатился по людской части толпы, появились живые улыбки. Люди, чья мимика и эмоции всегда были экспрессивнее, поддерживали смелый жест адмирала, на который не каждый бы решился в столь важный момент.
Советники тоже не остались в стороне. Почуяв настроение толпы, Тевос и Валерн начали аплодировать. Через секунду к ним присоединился и угрюмый Спаратус, который топнул несколько раз ногой в традиционном жесте турианского одобрения.
Воистину великий день! И как же Гаррус ждал, чтобы он наконец подошёл к концу.
Турианец стоял неподвижно на левой стороне подиума, в секторе, отведённом представителям Иерархии, на почётном месте позади Ки'ина, Виктуса — Орака всё также отсутствовал по «состоянию здоровья» — и самого Примарха, и почти не следил за происходящим на сцене. Мысли его были далеко, а тело сгорало от нетерпения.
В голове эхом звучало одно-единственное слово, которое она прошептала ему, прежде чем их разлучили служебные обязанности. «После». Оно заполонило всё его существо томительным ожиданием и думать о чём-то другом было просто невозможно.
Кэти находилась на противоположной стороне подиума среди представителей Альянса Систем. Дочь адмирала держалась гордо и сосредоточенно, и Гаррус изо всех сил старался следовать её примеру: не терять военной выправки, контролировать субвокалы, быть воплощением офицерской дисциплины. Иначе просто было нельзя. Прямо над его головой жужжал рой дронов, выхватывающих каждое движение, каждый взгляд. Один неосторожный жест — и заголовки галактических СМИ тут же запестрят новыми пересудами.
Но искушение было невыносимым. Украдкой он взглянул на неё, когда она поднималась на сцену, держа отца под руку. И этого мгновения хватило, чтобы сердце тут же сорвалось в безумный галоп. Её запах не желал рассеиваться в фильтрованном воздухе станции. Терпкий, желанный, такой пьянящий.
Она выглядела сногсшибательно. Пушистые локоны приподняты и убраны в замысловатую причёску и зафиксированы заколками в виде звёзд, которые ловили свет, мерцая, как маленькая галактика у неё в волосах. Платье облегало фигуру настолько тесно, что Гаррусу было сложно дышать. Простой на первый взгляд фасон открывал плечи и шею самым головокружительным образом и так и притягивал взгляд. Длинный подол струился к полу, но при каждом шаге боковые разрезы обнажали стройные ноги, и малейшее её движение обдавало его новой волной жара, дразнило и подогревало желание.
Но всё это меркло на фоне того, какого оттенка платье она выбрала. Глубокий, насыщенный синий, знакомый ему до боли в мандибулах. Цвет клана Вакарианов, восходящий ко временам до Войны за Объединение, когда его предки избрали его как символ стойкости духа и преданности долгу. Веками он присутствовал в семейной геральдике, переходил со штандартов и знамён на военные нашивки, с доспехов — на офицерскую броню. А теперь он был на ней.
Духи святые и вечные, до чего же он ей к лицу!
Выбор этот явно был не случаен. Недвусмысленное послание, скрытое на виду у всей галактики, предназначалось только ему.
Когда Кэти проходила мимо, направляясь к отведённому ей месту на сцене, она бросила на Гарруса лукаво-торжествующий взгляд. Чертовка, конечно же, понимала, какой эффект на него произведёт, и наслаждалась каждой секундой, пока он смотрел на неё не в силах отвести глаз. Играла с ним прямо посреди официальной церемонии, в окружении политиков, дипломатов и репортёров.
Эта самка сведёт меня с ума, — думал Гаррус со смятением и почти благоговейным восторгом, зная, что не променяет это чувство ни на какое другое, и молясь, чтобы гул толпы перекрыл его возбуждённые субвокалы.
***
Его выписали из госпиталя накануне церемонии заключения мирного соглашения, и времени на то, чтобы просто побыть рядом с Кэти, больше не было. Последние тридцать часов пронеслись, как в тумане из-за бесконечных приготовлений, репетиций и согласований. Примарх со свойственным ему перфекционизмом настаивал на непременном участии сына во всех процессах: — Всё должно пройти безупречно, Гаррус, — повторял он, гудя от волнения. — Эта церемония войдёт в историю. Мы не можем позволить себе ни одной ошибки. И вот Гаррус оказался втянут в нескончаемую череду совещаний и прогонов. Его избранница, судя по всему, была не менее загружена на стороне Альянса. Адмирал Шепард не уступал Примарху в требовательности, хотя был куда более прямолинеен. Гаррус не сдержал улыбки, когда случайно услышал обрывок его указаний своим подчинённым: — Слушайте внимательно. Завтра всё должно пройти как по маслу. Ни малейших проколов, ясно? Только попробуйте облажаться. В те редкие мгновения, что им всё же удавалось выкроить друг для друга, Гаррус едва успевал обменяться с Кэти парой прикосновений да фраз, брошенных вполголоса. Их последнюю встречу и вовсе оборвали: Примарх вызвал майора на очередной инструктаж, не оставив времени ни на что, кроме как запомнить вкус и тепло её губ, едва коснувшихся ротовых пластин. Он тихо зарычал от досады, вспоминая, с каким трудом тогда оторвался от неё и как она, провожая его, прошептала всего одно слово: — После… Соблазнительное, мучительное обещание того, что должно было случиться, когда всё это закончится. И он стоял на трибуне, словно выточенный из гранита, олицетворяя собой воплощение турианской дисциплины. Ни одна пластина не дрогнула, пока внутри разгоралось пламя. Гаррус терпеливо ждал. После самой церемонии подписания оставалось лишь вытерпеть бесконечную фотосессию под ослепительными вспышками камер и нескончаемым шквалом аплодисментов, в конце которой мандибулы сводило от застывшей на лице вежливо-сдержанной улыбки; высидеть закрытую встречу в башне Цитадели, организованную для местных чиновников и избранных журналистов, где он отвечал на бесконечные, однотипные вопросы на автомате, хотя мыслями был уже с ней; пережить официальный ужин в зале с позолотой и позёрством — пожалуй, самое тяжкое из испытаний вечера — делая вид, что увлечён пустыми беседами, тогда как она сидела прямо напротив, и всё его нутро изнывало от необходимости коснуться её хотя бы кончиком пальца; дождаться, когда их присутствие перестанет быть необходимым, и, выскользнув с приёма, наконец оставить позади весь этот нестерпимый фарс; делать каменное лицо в присутствии сотрудника СБЦ — приставленного к Кэти для охраны по настоянию её отца — что сопровождал их до лифта апартаментов Гарруса, а оказавшись наконец в кабине, стоять неподвижно рядом с азари, которая, прежде чем выйти на своём этаже, недоумённо косилась на турианца, стягивающего с себя перчатки в жесте почти неприличном для представителей его народа в общественном месте; суметь дойти до двери квартиры, не сбиваясь на быстрый шаг; и убедиться, что эта самая дверь закрылась за ними, окончательно отсекая обоих от внешнего мира. После Гаррус ждать уже не мог. Он набросился на неё с исступлением изголодавшегося зверя. Подхватил и поднял над полом. В пылу страсти прижал её к стене сильнее, чем хотел, и на миг испугался, что причинил боль. Но если и так, Кэти не подала виду. Её губы нашли его в поцелуе, полном страсти, которая копилась в ней до этого момента. Их дыхание слилось воедино, а его язык проник глубже, жадно испивая её вкус. Руки метались по бесконечным складкам платья в поисках гладкой кожи, но человеческая застёжка под названием «молния» оказалась слишком мелкой для его нетерпеливых пальцев. В конце концов он выбрал более простой путь: разорвал несносную ткань прямо на ней. Платье затрещало, открывая взору то, что скрывалось под ним. — Гаррус! — возмутилась Кэти, но он лишь рыкнул в ответ, ясно давая понять, насколько ему плевать на её протесты. Кружево белья вскоре присоединилось к лоскутам разорванной материи на полу, и наконец её обнажённая, горячая кожа коснулась шероховатых ладоней. Он устроил её поудобней на своих набедренных выемках, и она тут же обвила его талию ногами, крепко сцепив их за его спиной. Он был оголён от пластин и до боли возбуждён ещё в лифте, а теперь вжимался в неё резкими, настойчивыми рывками, размазывая лубрикант по мягкой коже и чувствуя её собственную влагу. Кэти постанывала и задыхалась от ощущения, пока он тёрся о чувствительные складки, и сильнее сжимала бёдрами его бока каждый раз, когда он задевал клитор. Его самка была возбуждена до предела, и воздух вокруг словно сгустился от аромата её готовности. Гаррус тонул в нём с каждым новым вдохом, надеясь, что сможет быть достаточно осторожен, чтобы не повредить её нежность. Он развёл человеческие бёдра шире, направляя себя и подстраиваясь, проводя концом по влажному входу, чувствуя её дрожь. — Кэти... — тихо попросил он её разрешения, всё ещё испытывая некую растерянность от отсутствия привычных субвокальных сигналов своей пары. — Пожалуйста... — жалобно простонала она, прикрывая глаза. Он не понимал, зачем она умоляет. Разве не знает, что он принадлежит ей без остатка? Что никогда не сможет ей отказать? Что даст ей всё, чего она только пожелает, и больше? Звук её отчаянной нужды заставил его резко податься вперёд — и вонзиться в неё одним мощным движением. Толчок за толчком он погружался в трепещущую глубину, и та пульсировала вокруг него, обволакивала и сжимала, как не сжимал никто до неё. Гаррус с жаром выдохнул, когда наконец вошёл по самое основание, а Кэти вскрикнула, крепче вцепившись в его руки. Он замер — как делал всегда — давая ей время привыкнуть. Почувствовав, что её тело поддалось и расслабилось, принимая его полностью, довольно заурчал и начал ускоряться под невозможным давлением её горячих стенок. — Духи, какая же ты тугая… — пророкотал он ей в шею, но Кэти не ответила. Её ногти вонзились глубже между пластин на предплечье, заставив его зашипеть от приятной боли. Он двигался быстро и с напором, в погоне за разрядкой, которую жаждал, казалось, целую вечность. Чувствовал, что и она тоже была на грани, тоже теряла контроль, извивалась и сладко стонала в его объятиях. Ладонь легла ей на шею в жесте доминирования, сжала, не причиняя боли, но заставляя посмотреть прямо ему в лицо — как раз в тот самый момент, когда она кончила. Кэти закричала, выгнулась, задрожала. Шелковистые стенки судорожно сжались, затягивая его в омут её оргазма, и Гаррус глухо зарычал, когда собственная разрядка накрыла с головой, вырываясь из его тела в её глубины жаркими всплесками, усиливая её ощущения. Она льнула к нему, жалобно всхлипывала, чуть ли не поскуливала от невозможного наслаждения — и это было восхитительно. Её спазмы всё не прекращались, продлевая сладостную агонию, и Гаррус продолжал двигаться в ней, рывок за рывком, задыхаясь, захлёбываясь безумием, которое рождала в нём их связь. Постепенно он сбавил темп и замер, уткнувшись лбом ей в плечо и пытаясь отдышаться. Тёплый запах окутывал едва уловимыми землистыми нотками. Ладони скользили по гладким бокам, обводя линии тела, язык неспешно прошёлся по покрытой испариной коже, жадно вбирая её сладость. С минуту он просто дышал, наслаждаясь её близостью, а затем осторожно извлёк из неё всё ещё твёрдую и пульсирующую плоть. Кэти едва слышно выдохнула, будто не желая отпускать. Она была полностью расслаблена в его объятиях, и ему нравилось, как податливое человеческое тело откликалось на каждое касание. Напряжение, ещё недавно сковывавшее её, исчезло, оставив после себя лишь блаженную мягкость, безоговорочное доверие и ещё теплящееся послевкусие. В такие моменты невидимые нити их связи, которые он ощущал всё явственней, будто стягивали их крепче воедино, скраивая двух существ не только физически, но и духовно в нечто большее, чем сумма отдельных частей. Когда способность ясно мыслить понемногу вернулась, Гаррус почувствовал, как она шевельнулась, лениво и довольно, устраиваясь удобнее в его руках. Щека её покоилась у него на груди, глаза были закрыты. Кэти прижималась к нему, впитывая низкие вибрации удовлетворения, которые исходили от его тела и передавались ей. Он оттолкнулся от стены, принимая на себя весь её вес, и понёс в спальню на втором этаже. Там дошёл до кровати, опустился на край, откинувшись панцирем на изголовье, и усадил её к себе на колени. Спешки больше не было. Взгляд неторопливо ласкал плавные изгибы, а руки с трепетом следовали за ним. Кэти провела пальцами по его повреждённой мандибуле и потянулась к нему за поцелуем. Духи, как же он обожал её человеческие поцелуи. Невесомые, но такие проникновенные, они всякий раз вызывали острое желание вторгнуться глубже и насладиться её вкусом... однако сейчас, вместо того чтобы позволить ему, Кэти вдруг втянула его язык в себя. Гаррус замер от неожиданности, а она улыбнулась, не разрывая контакта, и повторила это мягкое, дразнящее, посасывающее движение. Руки невольно сжали её талию, а член заныл между их телами с новой силой, настойчиво напоминая о себе. Кэти почувствовала его пульсирующее желание и чуть отстранилась, проводя тонкими пальцами от грудных пластин к животу и далее, пока не коснулись напряжённой, болезненно налитой плоти. Её взгляд опустился вниз. Впервые она видела его таким — не прикрытым ни пластинами, ни руками, ни одеждой. И хотя прежде уже касалась его, сейчас, под её пристальным взглядом, Гаррус ощутил непривычное волнение. Свет в спальне вдруг стал слишком ярким и обнажающим, только усиливая его неловкость. Он внимательно следил за выражением её лица, пытаясь уловить малейший намёк на неприязнь, но не нашёл ничего, кроме живого любопытства. Прикосновения Кэти были осторожными, скорее исследующими, чем ласкающими, как тогда в госпитале. Она не отводила глаз, и это обнадёживало. Гаррус прекрасно понимал, насколько сильно отличается от человеческих самцов. Как минимум цветом: тёмный, насыщенно-синий оттенок становился ярче по мере того, как нарастало возбуждение и кровь приливала к чувствительным тканям. Поверхность поблёскивала от естественной смазки, форма была чуть изогнута и сужалась к верху. Но внимание его избранницы привлекли четыре длинных ребра, тянущихся от конца к расширяющемуся основанию. Они были толще прочих неровностей, заметно выделяясь на бугристом рельефе. И стоило ей коснуться одной из этих граней, как она начала набухать, реагируя на стимуляцию. Брюшные мышцы непроизвольно сократились, когда тонкий человеческий палец скользнул по самому широкому из рёбер, от основания к концу. Гаррус шумно выдохнул от удовольствия и взглянул на неё. Интереса в лиловых глазах явно прибавилось. Она несколько секунд изучающе всматривалась в его лицо, а потом повторила движение. Тело вновь отреагировало, и он с трудом сдержал гортанный рык, что так и норовил вырваться наружу. Уголки её губ дрогнули в дразнящей улыбке. Кэти заёрзала у него на коленях, устраиваясь поудобнее, обхватив его крепче, и Гаррус понял: это только начало. Пальцы начали поглаживать самое чувствительное из рёбер, двигаясь вверх-вниз, теперь уже с заметным нажимом, и грудь его сама собой завибрировала призывными переливами субвокалов, требующими от самки продолжения. Гаррус закрыл глаза, откинул голову назад и отдался её прикосновениям. Ощущение было не таким острым и неотвратимым, как от привычных движений ладонью — и для того, чтобы он мог кончить, стимуляции одного ребра уж точно недостаточно. Кэти этого не знала, да и откуда? Но касания её были невероятно приятными и завораживающими, и Гаррус не хотел, чтобы она останавливалась. Турианцы так друг друга не трогали. Острые когти представляли собой барьер не только физический, но и психологический. Человеческие же ногти никак не могли причинить вреда. Поэтому он позволил себе полностью расслабиться и совершенно упустил тот момент, когда её неспешные ласки превратились из изучающих в нарочито игривые. Сначала немного изменился ритм. Затем усилилось давление. А потом вдруг остальные её пальцы легли на оставшиеся три ребра. По телу будто прошёлся электрический разряд, и стрёкот, что вырвался из его груди был совершенно непроизвольным, удивительно громким и непозволительно жалким. Гаррус резко распахнул глаза, словно его поймали врасплох за чем-то постыдным. Мандибулы разошлись в стороны. — Что ты?.. — выдохнул он, но слова застряли в горле, превратившись в неразборчивую трель. Кэти не останавливалась, даже не замедлилась. Водила пальцами по его выступам, усиливая нажим, ускоряя движения. Её глаза не отрывались от его, в уголках губ играла всё та же коварная улыбка. Гаррус предупреждающе зарокотал, впиваясь когтями в нежную плоть её талии, но она никак не отреагировала. Продолжала ласкать его, упрямо и страстно, явно наслаждаясь тем, что с ним творит. Её возбуждали его реакции. Он понял это, почуяв, как изменился её аромат. А потом она сделала кое-что ещё. Её большой палец коснулся плоского конца и помассировал чувствительную область. Гаррус застонал от стимуляции и резко повёл бёдрами навстречу её прикосновению. Он с изумлением посмотрел вниз, на её ладонь. Пять пальцев! Так вот зачем ей пять? Она тоже опустила глаза, заворожённо наблюдая, как под её ласками рёбра члена увеличиваются в размере, наливаются, обильно сочатся прозрачной смазкой. Гаррус был близко. До отчаяния близко. Основание пульсирующего органа набухло и напряглось, готовясь облегчиться, и в следующий момент всё его тело содрогнулось в оргазмических судорогах. Когти вонзились глубже в мягкие бока, оставляя на коже кровавые следы. И если на этот раз она и вздрогнула от боли, он этого уже не видел, ослеплённый волной экстаза. Их запахи слились в один, тягучий и плотный, и ударили в голову, как сильнейший наркотик. Гаррус стонал и трясся, заливая живот. Но даже сейчас она не останавливалась. Ласкала его до самого конца, пока не утихла последняя судорога, пока не схлынула дрожь в каждом нервном окончании. — Духи, Кэти… — прохрипел он, когда зрение наконец прояснилось. Она положила обе ладони ему на грудь, потянулась ближе и нежно коснулась губами щеки. Сердце всё ещё билось как сумасшедшее, но её спокойное дыхание рядом помогало ему успокоиться. Чувства постепенно возвращались, и вместе с обонянием пришло тревожное осознание того, что он наделал. — Проклятье, — выругался он сквозь зубы. Кэти последовала за его взглядом туда, где тонкие алые струйки стекали по её бёдрам из небольших проколов. — Всё в порядке, — заверила она, пытаясь его успокоить, но Гаррус не слушал. Не говоря больше ни слова, он пересадил её на край кровати и поднялся. За пару шагов преодолел расстояние до ванной комнаты, вошёл внутрь, и уже через минуту вернулся с тюбиком меди-геля в руке. — Иди сюда, — тихо сказал он. Она не стала спорить, послушно придвинулась ближе. Гаррус сел рядом и начал наносить лекарство на раны. Теми же когтями, что оставили эти следы, теперь бережно втирал прохладный гель круговыми движениями. Закончив обработку, он отложил тюбик в сторону и притянул её к себе. — Прости, — прошептал он, виновато зарываясь лицом в шелковистые волосы. Кэти не ответила словами. Она обхватила его лицо ладонями, заставила посмотреть ей в глаза. Поцеловала снова, нежно, успокаивающе, с той самой теплотой, которую он не заслужил, но в которой так отчаянно нуждался. Он ответил ей, как мог, осторожно прихватывая нежные губы ротовыми пластинами, потёрся лбом о её висок, сопровождая турианский поцелуй мягкими, урчащими вибрациями, предназначенными для неё одной.***
Гаррус старался придерживаться размеренного ритма и двигаться как можно более плавно. Он брал её в человеческой позе, которая нравилась ей больше остальных: Кэти лежала на спине, принимая его сверху. Не самое удобное положение для турианца из-за выпирающего киля, но это было не важно. Лишь её удовольствие имело значение. Каждый стон, каждый всхлип заставлял сердце трепетать. Он почти довёл её до третьего оргазма, когда она в очередной раз склонила голову набок, обнажая шею в турианском жесте подчинения. Естественно, он тут же сбился с ритма. Проклятье. Ей нужно прекратить так делать. — Всё хорошо, Гаррус, — вдруг прошептала она. — Я знаю, что ты этого хочешь. Слова застали его врасплох, и он замер. — Ты понимаешь, что это значит? — голос охрип. Она спокойно кивнула: — Это турианский обычай. И он означает, что я принадлежу тебе. Она знала. Всё это время. Предлагала ему свою шею, дразнила и искушала — прекрасно понимая, что делает. Гаррус провёл когтем по коже, оставляя на горле красноватую полосу. Её дыхание участилось, тело откликнулось лёгкой дрожью. — Все будут знать, Кэти, — пророкотал он. — Не только турианцы. — Ну и пусть, — произнесла она без тени сомнения. Лиловые глаза притягивали и завораживали. Почти требовали… Кто он такой, чтобы отказать своей самке? — Будет больно, — предупредил он, склоняясь ниже и проводя языком там, где только что прошёлся коготь. — Разве не в этом вся суть? Гаррус резко выдохнул, и золотистые пряди разметались под его дыханием, открывая ещё один нетронутый участок бархатистой кожи. Она явно изучила этот вопрос. Боль, действительно, была неотъемлемой частью соития и древнего турианского ритуала обмена метками между спутниками жизни. Укус означал не просто обладание — он являлся знаком готовности разделить с партнёром все тяготы, принять боль ради близости, служил актом полного доверия, запечатлённым на плоти через физическое ощущение. И турианские тела были приспособлены к нему от природы. — Я могу тебя серьёзно поранить, — чем больше он об этом думал, тем сильнее сомневался. Кэти нежно коснулась его щеки. — Я доверяю тебе, — прошептала она. — Знаю, что ты будешь осторожен. Гаррус возобновил толчки внезапно и с такой силой, что Кэти ахнула. Он ускорялся с каждым движением — резче, глубже — вырывая из неё захлёбывающееся звуки удовольствия. Вдалбливался в неё яростно, напрочь забыв о том неспешном ритме, которого так старательно придерживался всего несколько минут назад. Хватка на её бёдрах стала крепче, и когда он склонился к её лицу, она резко втянула ртом воздух и напряглась всем телом, ожидая укуса. Не так быстро, малыш, — с ухмылкой подумал он и дразняще медленно провёл зубами по горлу. Её пальцы судорожно впивались в желобки между его нагрудными пластинами, пока он вколачивался в неё, теряя последние остатки самоконтроля. Стоны становились всё громче и отчаяннее, сливаясь с хлёсткими ударами кожи о шкуру. Время почти пришло. — Моя, — взревел он. — Говори. — Я твоя, — выдохнула Кэти. — Всё это моё, — он сотряс её тело в очередном властном толчке. — Д-да, — слова давались с трудом. Он почувствовал приливную волну её оргазма. Распахнул мандибулы, обнажая боковые клыки, и припал к её горлу, едва сдерживаясь, чтобы не вонзиться слишком глубоко. Зубы прокусили нежную плоть, и в тот же миг из груди вырвался хриплый, яростный звук, полный первобытного голода. Боль, что последовала, испугала её. Кэти вскрикнула, упёрлась ладонями в его грудь в инстинктивной попытке оттолкнуть. Гаррус ей этого не позволил. Предупреждающе зарычав, усилил нажим, удерживая её на месте и всаживаясь в неё с безжалостной неотвратимостью. Чем сильнее она сопротивлялась, тем крепче сжимались его челюсти. Вкус крови приводил его в исступление, наполняя рот густой слюной, что стекала по шее, смешиваясь с тонкими алыми дорожками. Животные инстинкты окончательно взяли верх над разумом, требуя немедленно угомонить непокорную самку, посмевшую бросить вызов его превосходству. И всё, что ей оставалось, — это принять и подчиниться. Стоило ей немного расслабиться, как он тут же ослабил укус и издал довольный рокот. Но не отпустил полностью. По крайней мере до тех пор, пока она не закричала под ним громко и протяжно. Гаррус вжимал её в матрас своим немалым весом, не оставляя ни малейшей возможности выгнуться, как она всегда делала в его руках. Крепко удерживал зубами за шею, пока она сотрясалась в конвульсиях, сжималась вокруг него. Запах её оргазма, смешанный с резким, металлическим привкусом, стал последней каплей. Все мышцы напряглись, а челюсти рефлекторно разжались, отпуская. Он откинул голову назад и зарычал протяжно, срываясь на хрип, когда наслаждение обрушилось на него сокрушительной лавиной. Задыхаясь, он рухнул рядом с ней на кровать. Кэти лежала всё ещё дрожа, с закрытыми глазами и приоткрытыми губами, судорожно хватая ртом воздух. Постепенно придя в себя, он притянул её ближе и склонился к шее. Ласково коснулся раны языком и принялся прилежно вылизывать место укуса, очищая и успокаивая воспалённую кожу вокруг. Только когда кровотечение полностью прекратилось, он медленно отстранился, чтобы взглянуть на результат. Хорошая вышла метка — не слишком глубокая, но и не поверхностная. Идеальный первый отпечаток их близости, который отныне будет виден каждому. Гордость пересилила чувство вины за причинённую боль, а от мысли, что теперь она носит его след и что она приняла его добровольно, внутри растеклось первобытное, собственническое удовлетворение. Он внимательно рассматривал место укуса. Человеческая кожа была в разы тоньше турианской и воспалилась сильнее, чем он ожидал. Но это покраснение быстро спадёт. Со временем побледнеет и сама метка, и, когда это произойдёт, Гаррус оставит новую. Он будет делать это снова и снова, с каждым разом укрепляя их союз, до тех пор, пока рана не зарубцуется должным образом и не превратится в постоянный шрам. Кэти шевельнулась рядом, открыла глаза и устало улыбнулась. — Успешно? Гаррус ещё раз критически осмотрел рану: — Когда заживёт, нужно будет повторить, — серьёзно сообщил он. Улыбка её стала только шире. Пальцы, тёплые и мягкие, погладили его подбородок. — Знаю, — прошептала она, снова закрывая глаза и прижимаясь к нему щекой.
