Shade of the night

«Взглянув на его лицо, подсвеченное серебристым сиянием луны, и увидев проблеск благодарной улыбки, я понял, что готов весь мир положить к его ногам, лишь бы чаще видеть его таким…»

Запись из личного дневника.

13 ноября 20** года

      Минхо сидел за столом в их с Чонином комнате, работая над своими заданиями, когда дверь резко распахнулась, с силой ударяясь о стену. Вздрогнув от неожиданности, он повернулся на звук, встречаясь взглядом с тяжело дышащим Сынмином.       — Стучаться не научили? — недовольно спросил Минхо, смерив Сынмина внимательным взглядом. Он выглядел… Напуганным?       Его волосы были непривычно всклокочены, щеки раскраснелись от бега, а в широко распахнутых глазах плескался страх.       — Да я вроде постучался, — восстановив дыхание, хмыкнул он и кивнул в сторону двери.       — В следующий раз достаточно несильно стукнуть кулаком, — фыркнул Минхо. — Что случилось?       — Сегодня вечером идем на Соплежуйку, — без церемоний заявил Сынмин. — Будь готов к десяти вечера. Я за тобой зайду.       — Вот так внезапно? С чего бы такая спешка? — удивленно кашлянул Минхо. — Сейчас же середина недели. Завтра вставать рано.       — Завтра прогуляем, я уже договорился с кем надо, — отмахнулся Сынмин, присаживаясь на край кровати Минхо. — Давай, сладость, либо сегодня, либо никогда.       — Я не понимаю, — нахмурился Минхо. — Еще вчера ты даже не собирался вести меня никуда, а сейчас врываешься в мою комнату с таким видом, как будто призрака встретил. Что произошло?       — Узнал, что с завтрашнего дня поставят охрану возле оранжереи, которая вплотную примыкает к той двери, через которую обычно совершали вылазки.       — С чего вдруг?       — Подслушал разговор директрисы с ее заместителем, — пожал плечами Сынмин. — Вроде как следствие по делу Натали Браун нашло в ее крови яд белладонны. Белладонны, которая растет рядом с оранжереей.       — Что же за удобрения там делают? — фыркнул Минхо, чувствуя, как от нахлынувшего волнения желудок делает резкий кульбит, и содрогнулся всем телом, когда его мысли посетила внезапная догадка:       — Думаешь, ее убили?       — Не сомневаюсь, — серьезно кивнул Сынмин. — В общем, в десять будь готов. Надень что-нибудь темное и не шуршащее. Желательно спортивное. И да, мы залезем в оранжерею на обратном пути.       — Стоит ли? Если это убийство, то его должны расследовать. Разве нет?       — Сладость, ты иногда бываешь таким наивным, — вздохнул Сынмин, качая головой. — Ну кому в Мунлайте нужна шумиха вокруг чьей-то смерти? Конечно, дело замнут.       — Ты прав, — вздохнул Минхо, соглашаясь. — Хочешь расследовать это дело?       — Скорее найти доказательства, — ответил Сынмин, поднимаясь с места. — В общем, до вечера.       Минхо махнул ему рукой на прощание, возвращаясь к своим заданиям, хотя его мысли уже находились далеко от учебников.       Осознание того, что в университете произошло настоящее убийство, пугало Минхо. По тем же коридорам, что и он сам, разгуливает убийца. В тех же кабинетах и библиотеке учится человек, намеренно забравший жизнь, вероятно, собственного профессора.       И хотя Натали Браун была слишком далека от звания действительно хорошего преподавателя, ее смерть была несправедливой.

~-•*•-~

      — Куда собираешься? — поинтересовался Чонин, когда, войдя в комнату, увидел Минхо, вывалившего на кровать все свои вещи в поисках подходящей одежды для вылазки.       — Гулять, — ответил Минхо, прикидывая, в чем будет и удобно, и тепло.       — За час до закрытия общаг? — изогнув бровь, спросил Чонин. — Если только Сынмин не позвал тебя на сви…       — Продолжишь свою мысль, и твоя жизнь закончится в эту же секунду, — резко развернувшись, раздраженно оборвал его Минхо.       — …свидание, — с дьявольской ухмылкой на губах закончил Чонин и ловко увернулся от полетевшей в него подушки. — Ну правда, Мин, когда ты уже признаешь, что он тебе нравится.       — Сынмин? Мне? — громко рассмеялся Минхо. — Ты сам понял, что сказал?       — Смейся-смейся, — закивал Чонин все с той же ухмылкой. — Но меня не проведешь. Я все вижу по твоим глазам.       — Значит, зрение давно не проверял, — буркнул Минхо в ответ. — Ну серьезно, откуда такие выводы?       — Загибай пальцы, — закатив глаза, сказал Чонин. — Ты самый упрямый человек, которого я когда-либо знал, но стоит Сынмину просто попросить, и ты даже не пытаешься сопротивляться.       — В отличие от некоторых, он не просит о чем-то, что идет вразрез с моими принципами, — пожал плечами Минхо и, отвернувшись от Чонина, вернулся к перебиранию одежды.       — Хорошо, — сузив глаза, кивнул Чонин. — А как же твои кошмары, которые внезапно проходят, стоит тебе поговорить с Сынмином?       — Совпадение.       — Ты же знаешь, что нет.       — Дальше, — махнул рукой Минхо, побуждая Чонина говорить.       — Про ваши свидания на крыше я даже говорить не буду, — задумчиво пробормотал Чонин, и Минхо почувствовал сильное желание запустить ему в лицо еще одну подушку. — И, если тебе интересно, я знаю, откуда у тебя этот букетик, — хитро улыбнувшись, хмыкнул Чонин и указал рукой на пучок засохших кленовых листьев, спрятавшийся за учебниками. — И я видел, каким взглядом ты смотришь на эти листья.       — Допустим, — фыркнул Минхо. — Но это все ещё не аргумент. Это подарок, и абсолютно нормально так на него смотреть.       Слова Чонина не были убедительными. Аргументы казались притянутыми за уши, а чувства выдуманными. Минхо не мог влюбиться в Сынмина, потому что он не настолько глуп. Возможно, Сынмин просто немного нравился ему. Совсем чуть-чуть. Не больше, чем обычный друг.       — Ты же знаешь, что я прав, — устало вздохнул Чонин. — Как ты не поймешь, что подавлять чувства бесполезно и глупо?       — Я ничего не подавляю, — упрямо ответил Минхо, с силой сжимая пальцами ткань брюк, которые держал в руках.       — Ты пойми, Минхо… — начал Чонин, но был прерван.       — Да что мне понять, черт возьми?! — крикнул Минхо, повернувшись к Чонину.       Раздражение накатило внезапной волной, в одно мгновение смывая спокойствие.       Минхо вдруг испугался. Испугался не внезапной смены настроения, а причины, по которой это произошло.       Он разозлился, потому что в глубине души понимал, что Чонин прав.       — Пойми, что он тебе нравится!       — Даже если он мне нравится, что с того? — зло фыркнул Минхо, чувствуя, как внутри закипает беспомощная ярость. — Эти тупые чувства ни к чему хорошему не приведут, ясно?! Так было и так будет!       Влюбляться в друга — самая ужасная ошибка, которую только можно совершить. И Минхо ее совершил.       Дважды.       — Ты боишься, — вдруг понимающе кивнул Чонин. — Просто пойми, что бояться нечего. Сынмин влюблен в тебя точно так же, как и ты!       — Это не так работает, Хёнджин! — громче крикнул Минхо. В его глазах застыли слезы. — Это, блять, так не работает! В один момент ты уверен, что влюблен взаимно, собираешься с силами, чтобы признаться, и вдруг видишь своего любимого человека с другим! Так что не говори мне, что это легко!       Минхо замолчал, тяжело дыша. Глаза пекло от подступивших слез. Раны, совсем недавно затянувшиеся, вскрылись снова. И на этот раз боль была сильнее.       Он опустился на кровать, пряча лицо в ладонях и чувствуя внезапное опустошение. Словно кто-то поставил на паузу бурю, взбушевавшуюся внутри.       В комнате на мгновение повисла звенящая тишина, которую тут же нарушил шорох чужих шагов. На спину опустилась теплая ладонь, а тихий голос Чонина прошептал:       — Минхо… Кто такой Хёнджин?       Что-то в груди резко оборвалось, выбивая из лёгких воздух. Минхо тут же встрепенулся, в ужасе глядя на Чонина. Сердце забилось втрое быстрее, а внутри поселилась паника.       Нет. Он же не назвал Чонина именем своего мертвого друга? Он не мог. Хёнджин давно умер. Его тело погребено на одном из кладбищ Лондона — Минхо даже не уверен, что знает где. Его имя давно должно было перестать быть чем-то привычным.       Минхо преодолел его утрату. Он же ходил на терапию, чтобы забыть. Так почему, черт возьми, он назвал Чонина Хёнджином?       — Я… Ты… Прости, — невпопад пробормотал Минхо, хватая первые попавшиеся вещи и выскакивая из комнаты. — Увидимся позже!       За считанные мгновения переодевшись в душевой и оставив одежду на полке с полотенцами, Минхо выбежал из блока и повернул к лестнице на крышу.       На улице было темно. Небо заволокло непроглядными тучами так, что не было ни звезд, ни луны. Только чернота везде, куда ни глянь. Сквозь ветки деревьев едва пробивался тусклый свет уличных фонарей, стоявших вдоль Аллеи Лунатиков.       Минхо нашел странное успокоение в этом непроглядном мраке и в тишине, нарушаемой только тихим свистом ветра.       Мысли витали где-то далеко отсюда. Они вились вокруг имени, высеченного кроваво-красным на корке мозга, словно мухи, слетевшиеся на запах гнили.       Хёнджин.       Человек, воспоминания о котором до сих пор причиняли боль. Но которого забыть так и не получилось.       Сколько Минхо себя помнил, Хёнджин всегда был рядом. Всегда был его лучшим другом, единственной опорой и комфортным местом, куда Минхо любил сбегать. Хёнджин был для него всем, пока вдруг не перестал быть кем-либо.       — Сладость? — осторожно позвал знакомый голос, заставивший Минхо вздрогнуть. Он даже не услышал, как Сынмин подошел.       — Сынминни, — вымученно улыбнулся он, поворачиваясь к Сынмину.       — Ты что тут делаешь? — мягко спросил он, присаживаясь рядом. — Я пришел к вам в блок, столкнулся с напуганным Чонином, который сказал, что ты вдруг куда-то убежал. Что случилось?       — Ничего, — солгал Минхо. — Просто немного поругались с Чонином. Это мелочи, не переживай. Помиримся.       — Правда? — недоверчиво хмыкнул Сынмин. — Ты кажешься слишком загруженным для мелкой ссоры.       — Все в порядке, — заверил его Минхо, одаривая натянутой улыбкой. — Мне просто нужно немного развеяться.       — Тогда самое время для прогулки? — усмехнулся Сынмин и первым поднялся, протягивая Минхо руку.       — Точно. Самое время, — хмыкнул Минхо, принимая помощь, и поднялся, на мгновение задерживая свою ладонь в чужой, чтобы насладиться ее теплом.       Они быстро вышли из общежития, сворачивая на Аллею Лунатиков. Вокруг не было ни души, только изредка, громко хлопая крыльями, мимо пролетали птицы.       Сынмин шел, немного обгоняя Минхо, и молчал. Было непривычно видеть его таким тихим, но Минхо был ему благодарен. Сейчас, когда его голова напоминала разворошенное осиное гнездо, гудящее из-за сотен мыслей, ему не хотелось говорить. Хотелось ненавязчиво чувствовать присутствие кого-то рядом, чтобы разбавить тоску по Хёнджину.       Не дойдя пары десятков метров до переулка Смерти, Сынмин свернул влево, исчезая между дубами. Минхо двинулся следом, надеясь не выпустить Сынмина из вида. Его фигура, облаченная во все темное так и норовила слиться с мглой, скрывшись от любопытных глаз.       — По дороге идти нельзя, засекут, — шепнул Сынмин, когда они оказались далеко от аллеи. — Пока не окажемся за территорией Мунлайта, лучше не говорить, иначе есть вероятность попасться.       Минхо кивнул, и Сынмин, зачем-то тоже кивнув, развернулся и зашагал дальше, ступая как можно тише. Минхо старался идти по его шагам, чтобы не издавать лишнего шума, и даже не сразу понял, что едва дышал все это время.       Совсем скоро перед ними выросла небольшая кирпичная постройка с огромными темными окнами.       Оранжерея, подумал Минхо. Он видел ее впервые за все время учебы, и, честно говоря, впечатления она не произвела. Обычное небольшое здание, ничем не отличающееся от любого другого склада для хлама. Разве что окна у него были намного больше.       Сынмин осторожно постучал пальцем по его плечу, показывая на его руку с немой просьбой взять ее. Минхо кивнул, и его запястье тут же обвили длинные холодные пальцы. Сынмин быстро завернул за угол, утягивая Минхо за собой, и, в считанные секунды преодолев десяток метров, разделявший их и дверь, ведущую за территорию университета, шмыгнул в зияющий темнотой проем.       Только отойдя подальше от забора, окружавшего Мунлайт, Сынмин заговорил, выпуская руку Минхо из своей.       — Как на вкус свобода? — ухмыльнулся он, уверенной походкой сворачивая на узкую тропинку, ведущую в глубь леса.       — Пока не разобрался, — честно ответил Минхо. До него все еще медленно доходило, что он за пределами университета, что стены, держащие его будто в клетке, наконец были преодолены, пусть и всего на пару часов.       Сынмин звонко рассмеялся.       — Ты не затягивай с этим, — улыбнулся он. — А то не успеешь разобраться, как снова окажешься в Мунлайте.       Они замолчали, вслушиваясь в ночную тишину глухого леса. Изредка раздавался треск веток под лапами диких животных и шорох крыльев летучих мышей, но Минхо не было страшно. Ему было все равно на то, что они с Сынмином одни в лесу, полном голодных диких зверей, готовых разорвать их на части при любой возможности, на то, что он нарушает почти с десяток правил и, возможно, вылетит из университета до того, как солнце поднимется из-за горизонта.       Минхо было все равно, потому что с Сынмином не страшно. Его присутствие странным образом успокаивало тревожное сознание. Тихий звон цепочек на чужих запястьях и шее заземлял Минхо, не позволяя ему погрузиться с головой в собственные мысли, горящий огнем отпечаток на запястье — там, где пальцы Сынмина обвивали его руку, — напоминал Минхо, что он не один.       С трудом подавив глупую улыбку, он исподлобья взглянул на широкую спину Сынмина, маячащую перед ним.       Почему Сынмин такой? Почему он ведет себя так, будто сто лет знаком с Минхо? Почему он всегда знает, что нужно Минхо в определенный момент? Почему Сынмин не оставил ему и шанса на нормальную дружбу без всех этих глупых чувств?       Раздражает, подумал он с теплом. Раздражает настолько, что хочется стиснуть его в объятиях и не выпускать. Настолько, что внутри все трещит по швам от переполняющей нежности.       Раздражает настолько, что не оставляет и шанса сопротивляться его очарованию.       — Пришли, — вырвал его из мыслей Сынмин и, сделав шаг в сторону, открыл Минхо вид на покосившуюся от времени деревянную беседку.       Когда-то она наверняка была красивой: в подгнивших от времени брусьях угадывалась искусная резьба, местами дерево было покрыто остатками частично облупившейся белой краски. Подойдя ближе, Минхо увидел, что столик, находяшийся внутри, поломанные скамейки, да и все вокруг было испещрено надписями: кривыми, словно написанными в спешке, и аккуратными; сделанными маркером и вырезанными карманным ножиком. Их было так много, что в глазах на мгновение зарябило от количества имен.       — Нравится? — спросил Сынмин, стоя в проходе и с улыбкой наблюдая за Минхо.       — Завораживает, — ответил он, проводя кончиками пальцев по надписям.       — А знаешь, что еще завораживает? — спросил Сынмин, подходя ближе, и присел на скамейку.       — Что? — повернувшись к нему, поинтересовался Минхо.       — Вид отсюда.       Минхо перевел взгляд в ту сторону, куда указал Сынмин, и ахнул. Соплежуйка находилась на самом краю обрыва, внизу которого бурлила речка. Она серебряной лентой убегала вдаль, отражая свет луны, выглянувшей из-за туч, пока они бродили по лесу.       — Луна сегодня красивая, — пристроившись рядом, пробормотал Сынмин, не отрывая глаз от Минхо, завороженного красотой распростершегося перед ним пейзажа.       — Ты прав, — улыбнулся он. — Тут очень красиво. Спасибо, что привел, — сказал он, не замечая, как Сынмин вдруг поджал губы, расстроенно вздохнув, и снова нацепил улыбку на лицо.       — Обращайся, сладость, — хмыкнул он и, пошарив рукой в кармане, выудил из него чёрный маркер. — Хочешь увековечить свое имя?       — Только если твое будет написано рядом, — шутливо ответил Минхо.       — Без проблем, — пожал плечами Сынмин и, щелкнув колпачком, размашисто написал свое имя на перилах. — Твоя очередь, — сказал он, протягивая Минхо маркер.       С губ Минхо от удивления сползла улыбка. Он не ожидал, что Сынмин так легко согласится на его шуточное предложение, но, пожав плечами, взял маркер и аккуратно дописал рядом свое имя.       — Надолго мы тут? — спросил Минхо, возвращая маркер, и сел на деревянные перила, развернувшись лицом к обрыву.       — Зависит от того, как долго здесь хочешь быть ты, — вздохнул Сынмин и сел рядом.       Деревянные брусья протестующе заскрипели под тяжестью их тел.       — Знаешь, я бы не рисковал сидеть тут вдвоем, — сказал Минхо, с сомнением глядя на Сынмина. — Эта балка не выглядит слишком надежной.       — Плевать, — фыркнул Сынмин. — Я хочу сидеть рядом с тобой.       — Мило, — улыбнулся Минхо. Сердце в груди сделало кульбит.       — Я сам по себе милый, — ответил Сынмин и закинул руку Минхо на плечо, прижимая его ближе.       — Очень, — фыркнул Минхо, на что Сынмин лишь улыбнулся.       На несколько мгновений они замолчали, погружаясь в уютную тишину. Минхо улыбался, изредка возвращаясь взглядом к лицу Сынмина, и чувствовал спокойствие. Не его подобие, когда кажется, что тревога отступила и живот вроде не сводит от волнения. А настоящее спокойствие, когда из головы исчезают все мысли и когда весь остальной мир перестает быть чем-то важным.       Минхо словно попал в мыльный пузырь, отрезавший его от окружающего мира. Перед глазами — усыпанное серебряной пылью небо и сверкающая лента реки, в ушах — биение собственного сердца и тихое дыхание, на бедре — кончики чужих пальцев, вырисовывающие замысловатые узоры, каждое касание которых оставляло горячий след на теле.       — Расскажешь, что случилось? — тихо предложил Сынмин, не глядя на Минхо.       — Я назвал Чонина именем умершего друга, — вздохнул он, переводя взгляд на свои пальцы, нервно сминающие край куртки. — И сбежал.       — Почему? — спросил Сынмин, искоса поглядывая на Минхо.       — Почему назвал или почему убежал? — сухо хмыкнул Минхо.       — И то, и то, — слабо улыбнулся Сынмин.       — Я давно заметил, что Чонин очень похож на Хёнджина, — вздохнул Минхо. — Такой же характер, такая же мимика, даже манера речи похожа настолько, что иногда мне начинало казаться, что я разговариваю с Хёнджином.       Минхо тяжело вздохнул и ущипнул пальцами переносицу. В горле образовался ком, мешавший говорить, к глазам подступили слезы.       — Мы с Чонином спорили кое о чем сегодня, и в самом разгаре обсуждения, когда я перестал контролировать собственный язык, я забылся и на мгновение — всего на мгновение — подумал, что разговариваю с Хёнджином.       Сынмин кивнул, не произнося ни слова, словно побуждая говорить дальше. Его теплая ладонь вдруг мягко обхватила руку Минхо, осторожно сжимая в качестве поддержки.       — Я сбежал, потому что испугался, — горько хмыкнул Минхо. — Я ходил к психологу, отдалился от старых знакомых, чтобы ничто не напоминало мне о нем. Я думал, что забыл, что переступил через это. Может в глубине души я всегда знал, что вру сам себе, знал, что ни черта не справился с его уходом, но я всегда закапывал это осознание поглубже. И, когда я назвал Чонина его именем, я собственноручно дал им выход.       Минхо замолчал, пытаясь проглотить всхлипы, подступившие к горлу. Говорить о Хёнджине было сложно. С самой его смерти он не обсуждал это ни с кем, кроме психолога.       — Хёнджин был твоим другом? — едва слышно спросил Сынмин.       — Он был человеком, в которого я был влюблен, — признался Минхо, наверное, впервые в жизни.       — Он знал об этом? — хрипло уточнил Сынмин.       — Нет, — ответил Минхо. — Никто не знал. Кроме тебя.       — Хочешь рассказать? — предложил Сынмин. — Если тебе станет легче, можешь рассказать мне все. Чего бы ужасного там ни было, я не отвернусь от тебя.       Минхо вздохнул, собираясь с духом, и, сжав ладонь Сынмина в поисках поддержки, слабо улыбнулся, почувствовав ответное пожатие.

~-•*•-~

      Влюбиться в Хёнджина оказалось одной из самых естественных и логичных вещей в жизни Минхо.       Он был самым красивым человеком, которого Минхо когда-либо знал: высокий и немного худощавый, с правильными чертами лица и черными шелковыми волосами, которые он обычно собирал в хвост. Если бы кто-то спросил, что больше всего нравилось Минхо в Хёнджине, он бы на секунду растерялся.       Для него Хёнджин был воплощением прекрасного, и выбрать что-то одно, что привлекало его, было просто невозможно.       Еще Хёнджин был самым добрым человеком на планете. Возможно, немного наивным, но, по скромному мнению Минхо, в этом было его очарование.       Они были знакомы с самого детства, и поскольку Хёнджин был младше его — пусть и на пару месяцев — Минхо привык быть его защитой.       Он сам был полной противоположностью открытому и яркому Хёнджину. Замкнутый и привыкший видеть в людях угрозу, Минхо следовал за Хёнджином, как тень, оберегая его от хулиганов и не давая людям забрать эту наивную доброту.       Влюбиться в Хёнджина было, наверное, простейшей вещью, которую Минхо мог совершить. И он, разумеется, влюбился.       Сначала осознал, что его сердце начало сбиваться с ритма каждый раз, когда Хёнджин улыбался ему. Что каждое его действие — даже самое обычное и незначительное — отзывалось в груди неожиданным приливом тепла. Что все внутри замирало, стоило Хёнджину обнять его или слабо коснуться ладонью.       Потом ему стало мало. Хотелось больше прикосновений, больше его внимания — больше тепла, которое Минхо получал только рядом с Хёнджином. Он стал искать этих прикосновений, якобы случайно касаясь его кончиками пальцев или обнимая чаще, чем требовалось.       И только когда Минхо поймал себя на мысли, что единственная радость в его жизни — счастливый Хёнджин, он понял, что влип. Влип настолько сильно, что смысла выбираться уже не было.       А потом Ынджун все испортил.       Ким Ынджун был старше их двоих на пять лет и именно из-за большой разницы в возрасте был для Хёнджина куда более интересной фигурой, чем Минхо.       Он был взрослым. В чертах Ынджуна угадывалось что-то зрелое — что-то, что сразу располагало к себе таких, как Хёнджин. Немного наивных и ищущих сильную личность, способную направить их в нужное русло.       Ынджун стал для Хёнджина примером для подражания, чего не сказать о Минхо. Ему никогда не нравился Ынджун. По крайней мере, настолько, насколько он нравился Хёнджину. Ынджун казался ему нелепым в своих жалких попытках выглядеть суперменом перед Хёнджином. Все его действия будто были пропитаны фальшью, а глаза оставались одинаково равнодушными — неважно на кого он смотрел.       Но Ынджун нравился Хёнджину. И Минхо научился с ним мириться. Списывал внезапную неприязнь на недовольство сократившимся вниманием Хёнджина, на зависть, потому что именно на Ынджуна Хван смотрел широко распахнутыми от восторга глазами.       Минхо пытался привыкнуть изо всех сил. Старался настолько, что в итоге сам поверил в то, что Ким Ынджун — его лучший друг.

~-•*•-~

      — Джинни, мы знакомы уже давно, и этих лет мне хватило, чтобы осозна… Нет, — прервал себя Минхо, недовольно хмурясь. Он беспокойно ходил по комнате, вертя в руках любимого плюшевого медведя, и бормотал под нос слова будущего признания. — Джинни, ты мне нравишься. Не как друг, а как паре… Нет, слишком просто. Черт! — разозлившись, воскликнул он, отбрасывая игрушку в сторону и устало падая на кровать. — Плевать. Просто подойду к нему, вручу эту сраную шоколадку и скажу первое, что на ум придет.       Он вынашивал в голове план идеального признания уже давно. Купил любимую Хёнджином шоколадку, взял билеты на фильм, который Хван давно хотел посмотреть и даже собирался подарить ему букет ромашек.       Шоколад с билетами лежали в кармане куртки, свежий букет цветов бережно стоял в вазе на подоконнике, дело осталось только за малым — признание. Но как назло слова не клеились, в последний миг ускользая от Минхо. Все его признания казались какими-то… неестественными. То звучали словно одолжение, то больше походили на небрежное разбрасывание словами.       Время неумолимо приближалось к моменту икс. Как бы Минхо ни старался идти медленнее, чтобы оттянуть мгновение, ноги словно специально несли его вперед так быстро, как могли. И вот он уже взволнованно поправлял ромашки, другой рукой нащупывая в кармане шоколад, когда его взгляд остановился на Хёнджине. И в груди что-то оборвалось.       Хёнджин, его Хёнджин, стоял, мило улыбаясь Ынджуну, и держал его за руку. Он выглядел таким счастливым, просто находясь рядом с ним, каким не был ни разу с Минхо. Его улыбка, так полюбившаяся Минхо, освещала все вокруг в радиусе пары километров — настолько широкой и счастливой она была. Его руки оплели чужое тело, прижимая его к себе, и Хёнджин, звонко хохоча Ынджуну прямо на ухо, поцеловал его.       Букет выпал из ослабевших пальцев, пока Минхо, распахнув от удивления рот, смотрел на них во все глаза. Он не мог поверить, что Хёнджин целовал Ынджуна.       Сердце громко стучало, больно ударяясь о грудь. Минхо казалось, что оно сейчас разорвет его на части. И, честно говоря, он был бы не против.       Боль в груди Минхо мог сравнить с пулей навылет, которую пустил он сам. Своими глупыми надеждами и наивными мечтами он сам зарядил пистолет и прислонил к собственной груди. Он сам нажал на курок, назначив эту встречу.       И сейчас Минхо с таким нездоровым наслаждением упивался собственной болью — наказанием за наивность и глупость — и смотрел на своих целующихся друзей, едва сдерживая слезы.       И только захлебываясь первыми всхлипами, он смог оторвать взгляд от Хёнджина и развернулся на каблуках. Шоколад отправился в ближайшую урну, билеты превратились в изорванную труху, и только цветы Минхо бережно прижал к груди, спрятав их под курткой от резких порывов ветра.       Ромашки еще долго стояли на подоконнике в его комнате, напоминая о первом разбитом сердце.       И каждый раз глядя на них, Минхо печально усмехался, с горечью размышляя над тем, какое влияние на него оказал Хёнджин. Ведь даже ромашки он полюбил, потому что их всегда рисовал Хёнджин и дарил эти картины Минхо на день рождения.

~-•*•-~

      О событиях, происходящих с Хёнджином в следующие месяцы, Минхо предпочел не знать. Боль разбитого сердца оказалась слишком сильной, и раны, оставленные его осколками, вскрывались вновь каждый раз при виде Хёнджина. И, очевидно, Минхо сделал то, что могло бы отгородить его от боли.       Он отдалился от Хёнджина. Прекратил писать и искать встречи, прекратил навязываться и пытаться удовлетворить свою необходимость в постоянном присутствии Хвана рядом.       Это было больно — пусть и не так сильно, как находиться с ним рядом. Не ощущать его присутствия было сравнимо с ампутированной конечностью. Тяжело, непривычно и, возможно, все-таки невыносимо.       Но как люди привыкают жить без руки или ноги, так и Минхо постепенно привык. Привык, что рядом больше не было комочка света, разгонявшего тучи над головой. Привык наблюдать издалека, а не любоваться вблизи.       Даже наблюдая за Хёнджином издалека, Минхо, казалось, видел то, чего не замечал Ынджун.       Хёнджин словно угасал.       С каждым днем огонек в его глазах тух. Улыбка больше не освещала всю округу, а скорее напоминала закатное солнце. Под глазами залегли темные круги. Лицо осунулось, заострив и без того достаточно выраженные черты.       Сгорая от желания подойти и спросить, все ли в порядке, Минхо снова и снова одергивал себя — нельзя. У Хёнджина для этого есть Ынджун, а свое волнение Минхо может засунуть в задницу. Хватит с него беспокойства за других.       Минхо закрывал глаза на все это, потому что это давно перестало быть его делом. Он игнорировал все знаки, которые посылала ему вселенная, пытаясь предупредить о будущей трагедии. Зря.

~-•*•-~

      Все началось со звонка поздней ночью.       Громкая мелодия вызова раздалась в темной комнате, мгновенно прогоняя сон. Недовольно бурча ругательства под нос, Минхо вслепую потянулся за телефоном, отвечая на вызов:       — Что?       — Минхо… — послышался в трубке дрожащий голос.       — Хёнджин? — спросил он. — Что случилось?       Зачем звонишь впервые за столько недель, хотел спросить он. Зачем снова оставляешь раны на едва зажившем сердце?       — Я устал, Мин, — послышался тихий всхлип. — Я так устал, Минни…       — От чего? Что с тобой, Джинни? — подорвавшись на кровати, взволнованно спросил Минхо, чувствуя, как сердце забилось в груди.       — От себя, от Ынджуна, от мира, — всхлипывая, перечислял он. — Я хочу закончить это все.       — Где ты, Хёнджин?! — не контролируя свой голос, воскликнул Минхо. — Где ты, черт возьми?!       — На твоей крыше, Мин, — в голосе Хёнджина слышалась улыбка. Минхо почувствовал, как ужас сковал конечности. Только не это. — Тут так красиво. Тысячи огоньков и крохотные люди. Чувствуешь себя владыкой мира.       Минхо подорвался с кровати, наспех натягивая первые попавшиеся кроссовки и на ходу просовывая руки в рукава куртки, выбежал из квартиры, молясь всем богам, чтобы успеть. Просто успеть.       — Джинни, только не молчи, — бормотал в трубку он. — Прошу тебя, говори со мной.       — У тебя такой красивый вид с крыши, Мин, — печально шептал Хёнджин. — Я даже завидую. У меня такого никогда не было. Я давно сюда прихожу. Порой кажется, что эта высота так и манит.       Нет-нет-нет. Только не это.       Успеть. Минхо должен успеть на эту чертову крышу.       Лифт, как назло, застрял на нижних этажах, и Минхо, чертыхнувшись, свернул на лестницу.       Бесконечные лестничные пролеты сменяли один одного, не отличимые друг от друга, и навевали мысли о том, что Минхо бегал по кругу. Ступени под ногами, казалось, становились все выше, и делать новый шаг с каждый разом давалось все труднее.       Паника сковывала движения, ноги становились непослушными и цеплялись друг за друга, из-за чего Минхо не раз спотыкался, почти протирая пол своим лицом.       Дыхание сбилось, легкие горели от нехватки воздуха, но Минхо продолжал бежать, повторяя про себя, как заведенный:       Успеть. Главное — успеть.       — Джинни? — задыхаясь, позвал он.       — Мин, — ответил Хёнджин. — Прости.       — За что? — из последних сил выдавил Минхо, наконец добираясь до выхода на крышу, и всем телом навалился на дверь, едва ли не вываливаясь на улицу.       Одинокий силуэт стоял на парапете, тёмный на фоне сияющих в ночи огней Лондона, и держал у уха телефон, глядя на небо.       — За то, что я был таким плохим другом, — развернувшись к Минхо лицом, ответил Хёнджин и печально улыбнулся. — Я оставил тебя. Прости.       — Ты не оставил меня, — всхлипнул Минхо, из последних сил сдерживая слезы. Ноги подгибались от усталости, но он упрямо делал шаги навстречу Хёнджину.       Главной задачей Минхо было спасти его.       — Я оставил тебя, Джинни, — прошептал он. — Я думал, что тебе дороже Ынджун.       — Я был таким глупым, Мин, — покачал головой Хёнджин. — Я доверился ему и оставил тебя. И остался один.       — Что ты такое говоришь? — с болью спросил Минхо. — Ты не один.       — Меня все ненавидят, Мин! — всхлипнул Хёнджин. — Они все ненавидят меня, потому что думают, что я забрал главную роль с помощью денег.       Главную роль? Минхо нахмурился. О чем он говорил?       И только намного позже он узнает о том, что Хёнджин ушел в театр, где его отец решил с помощью денег забрать главную роль у другого талантливого актера ради славы собственного сына.       — Я не ненавижу тебя, — пытался убедить его Минхо.       — Этого недостаточно, Мин, — улыбаясь, покачал головой Хёнджин. — Одной любви не хватит, чтобы выстоять против их всех.       Это была самая жуткая улыбка в жизни Минхо. Она еще долго снилась ему по ночам в самых ужасных кошмарах.       — Прости, Мин, — вздохнул Хёнджин и сделал шаг назад.       — Нет! — крикнул Минхо, бросившись вперед. В груди что-то оборвалось, когда он увидел, как Хван исчезает за парапетом. Он вздохнул от облегчения, когда в последний миг схватил падающего Хёнджина за руку.       — Пусти, Минхо! — крикнул он в истерике. — Пусти меня! Я хочу уйти!       — Все можно исправить, Джинни, — шептал Минхо, пытаясь вытянуть Хёнджина, повисшего на высоте в двадцать этажей и держащегося только за его руку.       — Уже нет, — упрямо покачал головой Хёнджин.       Все, что Минхо чувствовал: свою скользкую от пота ладонь, от хватки которой зависела чужая жизнь, бешеный пульс под его пальцами и страх. Животный страх за чужую жизнь.       — Хёнджин, прошу тебя, вскарабкайся наверх, — выдавил Минхо, из последних сил удерживая его. — Прошу тебя, живи! Если не ради себя, то ради меня! Прошу тебя!       — Отпусти, — равнодушно бросил Хёнджин. — Иначе умрем мы оба. Ты должен жить, Мин, в отличие от меня. Найди человека, который будет любить тебя так же, как ты любил меня. Ты заслуживаешь быть счастливым. А я все похерил.       — Все можно исправить, — упрямо повторял Минхо. — Ты справишься. Мы справимся.       — Прости, Мин, — поджав губы, шепнул Хёнджин. — Я люблю тебя. Спасибо, что был моим другом.       С этими словами он вынул что-то из кармана — Минхо не смог разглядеть что — и, немного подтянувшись вверх, полоснул этим по правому предплечью Ли. Вскрикнув от боли, Минхо всего на мгновение ослабил хватку.       Всего на мгновение.       Но это мгновение стоило ему жизни лучшего друга.       От боли в предплечье и шока он осел на землю и вздрогнул, услышав глухой стук удара и последовавшие за ним крики редких прохожих. И только тогда он отмер, издав нечеловеческий вопль, от которого у всех, кто его услышал, кровь застыла в жилах.       Минхо только что убил своего лучшего друга.

~-•*•-~

      — Иногда я думаю, что было бы, если бы я решил поступить не в угоду себе и не отдалился от Хёнджина, — сжав ладони в кулаки, пробормотал Минхо. Его взгляд размыли слезы, отчего выражение лица Сынмина он разглядеть не мог, и оставалось только гадать, какие эмоции отражались в его глазах. — Что было бы, если бы я послушал свое подсознание и попытался помочь. Может быть, Хёнджин до сих пор был бы рядом со мной.       Он замолчал, наконец позволяя рыданиям сорваться с губ. Зарывшись лицом в ладони, Минхо глухо всхлипывал, содрогаясь всем телом, словно каждый выдавленный им звук причинял сильнейшую боль. Как вдруг чужие руки осторожно обвили его плечи, прижимая Минхо к теплому телу Сынмина.       — Все хорошо, Минхо, — прошептал он, одной ладонью зарываясь Минхо в волосы. — Ты очень сильный, раз смог пережить такое.       — Я убийца, Сынмин, — всхлипнул Минхо ему в плечо. — Я не смог спасти его.       — Ты бы не удержал его, сладость, — грустно улыбнулся Сынмин. — Хёнджин был прав, вы бы оба упали, если бы ты не отпустил. Он спас тебя, но не хотел спасаться сам. Сложно бороться, когда бороться не за что.       — Я не должен был бросать его. Возможно, он был бы жив.       — Мы не знаем, что было бы, не оставь ты его. Но разве тебе было бы хорошо? Ты был бы счастлив снова и снова разбивать себе сердце? Не нужно быть таким альтруистичным и делать все во вред себе ради счастья другого. Сначала должен идти ты, а потом все остальные.       — Сейчас мне только и остается, что беспокоиться о себе, — печально хмыкнул Минхо. — Больше никого и не осталось, чтобы заботиться.       — Какой ты жестокий, сладость, — мягко стукнув его по плечу, обиженно надулся Сынмин. — А как же я? Я больше не твой друг? Или подожди, — он резко выпрямился, будто осознав что-то, — ты никогда и не считал меня другом?       — Не драматизируй, — закатил глаза Минхо, слабо улыбаясь. — И спасибо.       — За что? — улыбнулся в ответ Сынмин, приобнимая Минхо одной рукой, а другой снова взяв чужую ладонь и слегка сжав. Рукав кофты слегка задрался, обнажая чернильные рисунки, оставленные Минхо, что заставило его улыбнуться. — За то, что выслушал?       — Что не осудил, — вздохнул Минхо. — После его смерти никто не говорил вслух, но я видел, что они винят меня. Потому что я был его лучшим другом. Потому что я держал его руку в своей, но не удержал.       — Они идиоты, если думают, что легко одной рукой держать взрослого парня, — фыркнул Сынмин. — Я сильно сомневаюсь, что они вообще побежали бы его спасать. Так что ты не сделал ничего плохого. И даже отпустил не по своей вине.       Минхо вздохнул, бездумно выпуская ладонь Сынмина из своей и начиная нервно водить ногтями по правому предплечью.       — У меня не осталось почти ничего, что напоминало бы о нем, — признался Минхо. — Я не мог вынести груза вины, который взвалил на себя, и думал, что не достоин скорбеть, не достоин оплакивать и не достоин называть себя его другом. Я сжег все картины, которые он мне дарил, удалил фотографии и порвал свою любимую плюшевую игрушку, выигранную им в автомате. Я избавился от всего, что напоминало о нем. Кроме одной вещи. Рука не поднялась выкинуть тот брелок в виде кошачьей лапы. Хёнджин подарил мне его, когда мы только познакомились.       — Жалеешь?       — О том, что избавился от всего? Наверное, — вздохнул Минхо. — Я скучаю. Скучаю настолько, что руки сводит от желания хотя бы раз обнять его. У меня не осталось никаких связей с ним, кроме брелока. Я даже начинаю забывать, как он выглядел, понимаешь? С его смерти прошло всего полгода, а я уже не помню, каким было его лицо, — горестно пробормотал Минхо, терзая кожу руки.       — И я до сих пор не знаю даже, где он похоронен, представляешь? Слишком боюсь приходить к нему. Даже не знаю почему, — болезненно усмехнулся он, все с большей силой надавливая ногтями на кожу руки.       — Это нормально, — ответил Сынмин, мягко перехватывая его запястье и отстраняя его пальцы от правой руки. Он осторожно окольцевал своей ладонью другое запястье и потянул руку на себя, аккуратно обнажая предплечье. На бледной коже краснели свежие следы ногтей, которые окружали длинную неровную полосу шрама.       — Это?.. — неуверенно начал Сынмин, внимательно разглядывая чужое предплечье.       — Шрам от ножа Хёнджина, да, — подтвердил Минхо. — Я до конца жизни буду жить с напоминанием обо всем этом, — улыбаясь, прошептал он.       Сынмин не ответил, продолжая безотрывно смотреть на истерзанное предплечье.       — Уродливый, правда? — тихо спросил Минхо, когда молчание затянулось, на что Сынмин вздохнул и легонько коснулся шрама кончиками пальцев, проводя невидимую линию вдоль него.       — Глупости, — нежно улыбнулся он и, склонившись ниже, трепетно коснулся губами шрама.       Минхо застыл, широко распахнув глаза, и от удивления не смог выдавить и слова.       Прикосновение было настолько невесомым и ласковым, что сердце невольно забилось быстрее в упоении. Дыхание прервалось на мгновение, и Минхо словно вынырнул из-под толщи воды, наконец сделав первый долгожданный вдох. Казалось, что он не дышал так ясно и полноценно долгие месяцы.       В голове было пусто. Весь мир сузился до одного только Сынмина и его губ на его руке. В ушах громко стучало сердце, заглушая любые другие звуки. Место, где чужие губы касались его кожи, горело. А в ноздри забился знакомый запах хвойного леса.       Наконец Сынмин отстранился. И хотя Минхо показалось, что поцелуй длился вечность, на деле прошла всего пара мгновений.       Сынмин ласково улыбнулся, проводя ладонью по макушке Минхо, и отпустил его руку, позволяя ей безвольно упасть на колено.       — Ты прекрасен, Минхо, — шепнул Сынмин. — И твой шрам не уродство. Он показатель твоей силы. Напоминание того, через какое дерьмо ты прошел.       — Спасибо, — одними губами прошептал Минхо, не в силах выдавить и звука, на что Сынмин понимающе кивнул, улыбаясь шире.       — Пойдем? — предложил он, первым спрыгивая с перил беседки, и протянул руку Минхо. — Нам еще нужно заглянуть кое-куда.       Минхо благодарно ухватился за подставленную ладонь и спрыгнул следом, тут же увлекаемый назад в лес.       Дорога до Мунлайта показалась Минхо намного короче. Возможно потому, что все его мысли были заняты Сынмином и Хёнджином.       Остановившись у забора, отделявшего их от территории университета, Сынмин повернулся к Минхо и, склонившись к нему, прошептал на ухо:       — Мы сейчас быстро проходим через дверь, затем огибаем оранжерею сзади и проскальзываем внутрь через боковую дверь. Понял?       — Там есть боковая дверь? — шёпотом спросил Минхо.       — Конечно есть, — закатил глаза Сынмин. — Другое дело, если она будет закрыта. Тогда придется либо через главную дверь заходить, либо взламывать.       — Разберёмся, — вздохнул Минхо. — Пошли.       — Старайся издавать как можно меньше звуков, — напомнил Сынмин и первым направился к двери, ведущей на территорию Мунлайта.       Минхо поспешил следом, на всякий случай озираясь по сторонам, и быстро шмыгнул в дверной проем, в несколько шагов преодолевая расстояние между выходом и стенами оранжереи, тут же скрываясь в тени.       Сынмин встретил его за углом, внимательно на него посмотрел и поднял вверх руку, складывая пальцы в жесте «окей», как бы спрашивая, все ли в порядке. Минхо кивнул, слегка приподнимая губы в улыбке, и показал на оранжерею, предлагая Сынмину идти. Он бесшумно хмыкнул и, крадучись, пошел вдоль стены.       К их огромному облегчению, дверь не была заперта. Надавив на ручку, Сынмин не встретил никакого сопротивления и шагнул внутрь, с любопытством вертя головой.       Минхо зашел следом и огляделся. От оранжереи у помещения, в котором он оказался, осталось одно лишь название. Обычно их использовали для выращивания всяких прихотливых культур, поэтому воображение Минхо рисовало светлую постройку, сверху донизу заставленную растениями. Но у комнаты, в которой они находились, едва ли набиралось с десяток цветков. Почти все помещение было заставленно склянками с зеленоватого-серого цвета жидкостями. На каждой из них была прикреплена бумажка со странным набором букв и цифр.       Взяв в руки одну из банок, Минхо поднес ее к глазам, светя фонариком на телефоне, чтобы разглядеть получше странный шифр.       Б.6/150.4.20.       — Как думаешь, что это? — спросил Минхо, показывая Сынмину надпись.       — Настойка белладонны, — сказал он. — Буква «Б» скорее всего означает «белладонна», а насчет чисел сказать не могу. Возможно, концентрация или что-то подобное.       Минхо кивнул, ставя банку на место, и пошел дальше. Оранжерея не была большой, но предметов для изучения хватало с лихвой. Выцепив фонариком письменный стол, заваленный бумагами, Минхо поспешил к нему, стараясь не задеть ничего по дороге.       Листки, разложенные на столе, были испещрены непонятными числами, местами перечеркнутыми, и редкими словами, которые Минхо не мог прочитать из-за неразборчивости почерка.       — Сладость, — шепотом позвал Сынмин. — Пора убираться отсюда.       Минхо кивнул, отходя от стола и возвращаясь к выходу. Сынмин взял его за запястье и прошептал:       — На счет три я открываю дверь, и мы бежим в общежитие так быстро, как можем. Три… Два… Побежали!       Он выскользнул за дверь, увлекая за собой Минхо, и со всех ног понесся через кусты в сторону Сириуса. Сзади послышались чьи-то крики, требующие остановиться, но они продолжили бежать. Минхо едва успевал переставлять ноги, пытаясь одновременно не отставать от Сынмина и не проехаться носом по земле.       — Еще немного, сладость, — подбадривал его Сынмин, сворачивая на вымощенную гранитными плитами дорожку, ведущую к Сириусу. Как только дверь за ними захлопнулась, они остановились, тяжело дыша.       Минхо согнулся пополам, уперевшись руками в колени, и надеялся случайно не выблевать легкие, пока пытался восстановить дыхание.       — Напомни мне в следующий раз, — отдышавшись, обратился он к Сынмину, — никогда больше не соглашаться на твои сомнительные авантюры.       — Мои сомнительные, как ты говоришь, авантюры — единственное развлечение здесь, — фыркнул Сынмин, который дышал так ровно, будто и не устраивал ночной забег по лесу.       — Спасибо, — улыбнулся Минхо, выпрямляясь, и замер, не ожидав того, насколько близко к нему оказался Сынмин.       — Обращайся, сладость, — хмыкнул он. Его взгляд вдруг скользнул к губам Минхо и больше не отрывался от них.       Обстановка резко накалилась. Минхо почувствовал, как сердце быстрее забилось в груди, и словил себя на мысли, что не может — да и не хочет — смотреть куда-то, кроме губ Сынмина. Полные и розовые, на вид они казались очень мягкими, и Минхо стало до жути интересно, каковы они на вкус.       — Сладость, — хрипло позвал Сынмин.       — Что? — почему-то шепотом спросил Минхо.       — Если не прекратишь выглядеть так мило, я тебя поцелую, — пригрозил он, пытаясь звучать шутливо, но в его голосе было слишком много желания, которое он тщетно надеялся скрыть.       — Что тебя останавливает? — сказал Минхо прежде, чем успел сообразить.       Едва он открыл рот, чтобы опровергнуть сказанное, как чужие губы обрушились на его.       Неловко столкнувшись носами, они на секунду отстранились, чтобы прикоснуться к чужим губам под более удобным углом.       Не было ни фейерверков, ни бабочек в животе. Только тепло чужих губ, солоноватый привкус кожи и запах хвойного леса.       Целоваться с Сынмином приятно.       И хотя в своей жизни Минхо целовал не одного человека, ни один из них по ощущениям и близко не приближался к тому, что он чувствовал, касаясь своими губами Сынмина.       Сердце неистово билось в груди, грозясь сломать ребра. Мозг выдавал только нечленораздельные наборы букв, неспособный нормально соображать. Но Минхо все устраивало до тех пор, пока это было с Сынмином.       — Спокойной ночи, сладость, — оторвавшись от его губ, улыбнулся Сынмин и, потрепав его по волосам напоследок, развернулся, скрываясь на лестнице.       Минхо постоял несколько минут, позволяя ему уйти вперед, и только тогда двинулся следом, возвращаясь в свою комнату.       Чонин уже давно спал, отвернувшись к стене. Стараясь двигаться тише, он стянул с себя грязные вещи и, надев пижаму, скользнул под одеяло, тут же проваливаясь в сон.       И впервые за все время ему снился улыбающийся Хёнджин.