Черное золото Рейна

Цыган, прошедший уже далеко вверх по переулку, скрывается за поворотом, и Арсений спешит следом. Главное — не упустить! Что сказать незнакомцу, он совершенно не представляет, поэтому планирует просто следить, пока не найдется подходящий момент. Какой момент будет подходящим, Арсений не знает тоже, но упускать из виду решение своей загадки он не собирается. Вообще, это даже логично — цыгане всегда были неплохими магами, у них сохранилось больше всего традиций и наверняка есть какие-то важные знания, способные прояснить смысл пророчества. Так что нельзя упускать шанс. Незнакомец идет в кузнечную лавку, где Арсений был вчера. Там заправляет женщина, дородная, мощная. Лицо у нее доброе, а сама злая как черт. Завидев на своем пороге уже обросшего слухами мутного искателя необычных сплавов, она просто заявила Арсению, что кузница закрыта на обед. Обед! В восемь часов утра! Но этого цыгана женщина встречает радостными объятиями и уводит внутрь, обнимая ласково со спины, как сына или брата. «Ишь какой, — думает Арсений, почему-то раздражаясь, — дружит он со всеми, выпендрёжник». Через пару минут цыган выходит и, коротко кивнув радостно машущей женщине, идет вглубь города неторопливым шагом. Арсений следует за ним, наверняка по-тупому прячась за уличными цветочными горшками, разглядывая чужие товары и притворяясь, что говорит с прохожими. Только вот цветы и колонны его совсем не скрывают, а прохожие недоуменно смотрят потом ему вслед. Из него получился хороший кузнец, первоклассный фехтовальщик и вышел бы неплохой актер, честно говоря, но вот сыщик — совершеннейше никудышный. Цыган заходит еще в одну кузнечную лавку, и Арсений ждет его на улице, наглаживая развалившегося в тенечке кота. Наверное, незнакомец замечает слежку, хотя почему наверное — Арсений сто процентов палится как идиот, так что неудивительно, что из этой кузницы тот вылетает пулей через боковую дверь и быстро скрывается в ближайшей подворотне. — Черт, — бросает Арсений вслух, устремляясь за ним. Нельзя терять его, никак нельзя! Внутри разветвленной сети арок и узких улочек цыган ускользает, как будто бы растворившись в этом лабиринте, но Арсений неплохо знает город, и, если идти сейчас на север… Удар, не столько сильный, сколько просто мощный, прилетает куда-то в грудь и толкает его к стене. Он не успевает ничегошеньки понять, инстинктивно выставив кулаки для контратаки, но и это движение тут же блокируют. Соперник куда опытнее Арсения, серьезно изучавшего единоборства, между прочим, нифига себе! Он прижимается лопатками к холодному камню, хотя так делать, вообще-то, категорически нельзя, но внезапность происходящего путает все мысли в голове. Перед ним стоит цыган. Он смотрит все так же прямо и тяжело, покачиваясь на носках всего в полутора метрах напротив, напряженно расставив руки. Хитрый черт, не то что обычные городские воришки, напирающие с влажным дыханием в шею «кошелек или жизнь» — нет, этот знает, что с его длинными конечностями он более эффективен на дальней дистанции. Да и на кошелек цыган почему-то не смотрит, а смотрит прямо в глаза. Получается, напал не для того, чтобы обокрасть? — Кто такой? — спрашивает цыган, и по голосу слышно, что он действительно довольно молод. — Никто. — Хм. Усмешка даже через щетину смотрится харизматично. Арсений было успевает подумать про знаменитый цыганский гипноз, как незнакомец спрашивает снова. — Что нужно? — в этом вопросе слышится и «че доебался», и «чем могу помочь», очень странное ощущение. Арсений, не отдавая себе отчета, косится на гармошку у него на поясе, и тот, мгновенно прочитав его взгляд, удивляется. — Совсем охуел, что ли? — Нет, нет, я не о том… — Нормальные воры пошли, конечно, — усмехается цыган, — и хватает же тебе наглости на прямоту. — Я не вор! Арсений чувствует, как мгновенно кровь подступает к щекам, дурацкая особенность краснеть по любому поводу. — А щеки горят, — нейтрально замечает цыган, и почему-то от этого краска только усиливается, — боже, ты самый жалкий вор, которого я когда-либо видел. — Да я не вор! — злится Арсений. — У тебя узор на гармошке как в моем видении, шел за тобой, хотел спросить… Цыган смотрит на него и не шевелится. — Ну и… Непростая ведь гармошка, да? Волшебная? — спрашивает Арсений наудачу, хотя вот теперь ему кажется, что он и правда наглеет. Тот коротко хмыкает, но поза его становится чуть менее воинственной. Хотя все равно впечатляет. — У меня дело жизни и смерти, и связано оно с твоей гармошкой. Я готов платить за информацию, но денег у меня нет, — врет Арсений, но сейчас его несет на интуитивной волне импровизации, а такому потоку он привык не препятствовать — в его тайных вылазках в город в обличии простолюдина это всегда спасало, — но я кузнец. Ты ходил по кузницам, тебе нужен кузнец? — А ты кузнец, — цыган бросает взгляд на его запястья. — Кузнец, — кивает Арсений и задирает рукав до локтя, показывая на сгибе маленькую татуировку-принадлежность к гильдии, — экзамен сдал зимой. Этим достижением Арсений гордится — такую отметку получают только лучшие ученики Академии. Но отец еще не видел, что помимо допкурса фехтования он получил еще парочку навыков, один из которых — кузнечное дело как раз — любит сильнее других. Отец бы не ругался, конечно, но для дворянина это странный выбор хобби, поэтому Арсений молчал. — Кузнец, значит, — цыган снова окидывает его взглядом, — с шестиколёской сдюжишь? Арсений мысленно присвистывает. Такие большие повозки у цыган встречались довольно редко, но кроме цыган не встречались почти ни у кого. Кажется, последний раз он видел такой фургон в обозе бродячего цирка — в нем перевозили слона. Впрочем, по наличию у цыгана амулета для дрессировщиков, кажется, что и слон у него вполне может быть. — Поворотка полетела? Ось? — Арсений перебирает частые поломки, требующие внимания кузнеца или механика. — Рессоры, — усмехается тот, наблюдая за удивлением Арсения, — я сделал вроде, но нужен профи. Думал, в городе найду… Интересно, откуда у цыгана фургон с рессорами — еще одним изобретением черт знает из какого мира — довольно дорогой апгрейд для простой кочевой повозки. Очень интересно. — У меня есть опыт, — честно говорит Арсений, — я помогу тебе с рессорами, ты расскажешь про гармошку. И еще с тебя ужин! Арсений добавляет еду в сделку, чтобы не выглядеть слишком жаждущим информации. Кто знает, насколько сложный предстоит ремонт, а обмен ужина на физический труд — обычная практика для ремесленников и защитит Арсения от возни с деньгами. Все-таки бартер куда безопаснее, когда пытаешься вести дела с цыганами. Если этот мужчина и правда цыган. Тем временем он снова изучает Арсения, проходясь по нему взглядом снизу вверх. Странное ощущение, будто бы ты голый стоишь, а на тебя внимательно смотрят. — Идет, — спустя минутную паузу незнакомец тянет руку. — Арсений, — он пожимает крепкую, чуть влажную ладонь. — Антон.

***

«И все-таки он цыган», — думает Арсений, когда, забрав из таверны пару важных вещей, он приходит в условленное место на берегу реки. Он — цыган, потому что расположившийся неподалеку табор не заметить просто невозможно. Повозки и кибитки, выстроенные сложным лабиринтом, образуют улицы и перекрестки, на заливных лугах чуть дальше вдоль воды гуляют лошади, и из разномастных шатров собрался целый городок, весь в разноцветных пятнах и гирляндах. Издалека очень похоже на ярмарку. Антон встречает его на тропинке, прислонившись к старой ограде. Он курит трубку, и дым красиво поднимается в вечернем безветрии. Солнце еще не закатывается, но, будь сейчас пресловутый голден ауэр, картина бы выглядела еще круче — река, дымок из узкой моряцкой трубки, загадочная фигура Антона. Он здоровается и молча ведет его вглубь лагеря. «Логова», — поправляет себя Арсений. Если бы не необходимость как можно быстрее найти золото, хрен бы он на такое согласился. С первым встречным — и в табор. Ужас какой. — Не знаю, что ты там думаешь, — говорит Антон, будто замечая его смятение, — но мы не кусаемся. — Главное, чтобы не кусался ваш медведь, — ляпает в ответ Арсений первое, что приходит в голову, — или слон. — И за кого ты меня принимаешь, интересно? — У тебя амулет дрессировщика. — А у тебя нет ни одного, — справедливо замечает Антон, — ты либо неебически сильный маг, либо вовсе презирающий магию человек. Может быть, это ты будешь кусать нашего медведя? Он чуть улыбается самым уголком рта, и Арсений отмечает у себя в голове, что ему весьма идет улыбка. — То есть медведь у вас все-таки есть? — Это не для него, — Антон трогает руками кулон у себя на шее, но ничего не уточняет. Они подходят все ближе, и Арсению все больше кажется, что это не стойбище цыганского табора, а реально какая-то ярмарка, как минимум недельного масштаба. Или небольшой город в разгаре длинных праздников. Улицы из шатров и расписных фургонов-кибиток убегают во все стороны от главной «дороги», тут и там горят аккуратно собранные кострища с дымом, уходящим строго наверх и с долгоиграющими поленьями — Арсений видел в продаже специальные амулеты. Они никогда не были очень дорогими, но накрученный стереотипами о цыганах Арсений, честно говоря, удивлен. Табор выглядит не как сборище криминальных авторитетов и бедняков, а очень даже наоборот. Повозки и фургоны в отличном состоянии, люди приличные, везде огни и буквально пахнет магией. Вокруг бегают дети с их сумасшедшими играми, кто-то поет, женщины в длинных юбках бросают на них любопытные взгляды. Да уж, Арсений везде сейчас чужак и в любом случае в центре внимания. Пройдя через почти всю территорию, они заходят за угол, образованный двумя уже темными от времени, но крепкими телегами. Кажется, этот Антон живет обособленно — свое небольшое кострище, летний столик, над ним наскоро сколоченный навес и простая гирлянда с желтыми фонарями. Арсений усмехается про себя. Антон совсем не похож на того, кто будет распивать вечерние чаи под желтой гирляндой, кажется, что от его мрачности та вообще погаснет сразу, притихнув. — Ну, кто у нас здесь больной, — глупо шутит Арсений, чтобы разрядить обстановку. То ли магический полог неслышимости, то ли удаленность от общей тусовки создает в этом месте неловкую тишину. Антон машет рукой в сторону фургона, который Арсений почему-то не заметил сразу. «Ух ты, — чуть не вырывается у него вслух, — какой большой». Повозка, к борту которой и приделан навес, действительно гигантская: длинная, высокая, с большой поворотной дугой и шестью колесами. Под резной крышей угадываются потускневшие от времени орнаменты, петли на дверях тоже выдают возраст, но козлы отделаны новой кожей, видимо, совсем недавно. В его родном поместье таких фургонов нет, разве что приезжающий по понедельникам почтовый дилижанс может сравниться с этим монстром. Борта фургона высокие, кажется, даже повыше обычного, дуги на крыше ровные. Почему-то всегда кажется, что такие конструкции должны со временем разваливаться, но за этим домиком на колесах явно хорошо следят. Даже стыки между досками на бортах любовно заделаны паклей, как в деревянных срубах. Этот цыган, похоже, рукастый мужик, Арсений такое уважает. Он бросает сумку с нехитрыми инструментами, которую таскает с собой всегда на всякий случай, прямо рядом с передними колесами — поломка видна сразу, и с ней, конечно, просто так не справиться. — Я принесу все, что есть, — Антон обходит фургон и залезает внутрь. Борта лишь немного покачиваются, наверное, рессоры так отцентрированы, что фургон можно грузить на максимум, сколько выдерживает ось. — Ос — это не у колэса ос, — пародирует Арсений южный акцент, стуча носком ноги по колесу, — ос — это балшой полосатый мух! — Шуточки шутишь, — бормочет Антон, опуская рядом ящик со всякой всячиной, — шуточки — это хорошо. Вдвоем они справляются быстро. Заменяют повредившиеся листы в рессоре — оказывается, у Антона было все готово, нужна была просто пара растущих из правильного места рук, а вовсе не кузнец; обновляют спицы в одном из колес, ставя сделанные заранее заготовки. Попутно Арсений рассматривает фургон, не без удовольствия отмечая, что металлические стяжки и детали созданы на совесть — видимо, Антон и правда человек хозяйственный, не терпящий халтуры. Интересно, откуда у него на все это средства? Мягкое широкое сидение на козлах укрыто меховой накладкой для тепла, по бокам на облучках встроены амулеты. Магию артефактов Арсений почти не чувствует, но на отцовской пролётке тоже есть такие руны — скорость, прочность и маневренность еще какая-нибудь, наверное. — Подержи здесь, — просит он, возясь с обновленной рессорой. Повозка надежно стоит на полнометаллических домкратах — еще одном изобретении, украденном из чужого мира, но такие механические приблуды Арсений уважает почти так же, как масло для лица, — они сильно облегчают жизнь. — Черт, — Антон ругается, пытаясь подлезть нормально под днище фургона, но с таким ростом это сложно, так что он приседает, поддерживая руками одну из дуг, — не поможешь? Амулеты у него на шее болтаются, задевая за все подряд, а руки все в пыли и грязи после возни с колесами — так что сам он до них не дотронется, если Арсений понял правильно его любовь к аккуратности и чистоте. — Снять? — спрашивает он, и тот утвердительно кивает. На длинных цепочках обычно носят не самые важные амулеты, как этот дрессировочный, единственный легко узнаваемый, так что снять их будет довольно легко, ничего не расстегивая. Опустив голову, Антон вытягивает шею и сам склоняется пониже, чтобы было удобнее. У Арсения немного подрагивают руки — таким интимным кажется это простое действие, даже странно. Положить тяжелые цепи некуда, и, оглянувшись, он вытаскивает из кармана платок, заворачивает украшения в них и осторожно опускает сверток на ящик с инструментами. — Спасибо, — тепло говорит Антон, оценивший, похоже, такую заботу. Вдвоем они быстро справляются с колесами и переходят на осмотр вообще всего фургона целиком. Арсений не замечает даже, как летит время, пока выправляет молотком покосившиеся скобы, подбивает гвозди в отошедших рейках, слушая, как Антон, работающий бок о бок с ним, напевает что-то себе под нос. — Ну все, — Арсений, довольный и процессом, и результатом, вытирает руки выданным ему рабочим полотенцем, — теперь побежит как новый. — Это ты, конечно, ему льстишь, — бурчит Антон, с трудом вылезающий из-под фургона, — надо бы еще… Он не договаривает, серьезно уставившись прямо Арсению за спину. Тот замирает даже раньше, чем Антон произносит: — Резко не двигайся, — и шарит рукой у себя по груди, но у него остались только защитные и боевые амулеты, которые всегда носят на коротких цепочках. А все длинные он снял. Арсений медленно поворачивает голову вбок и скашивает глаза, готовясь увидеть за спиной все, что угодно, — пьяного цыгана с ружьем, зомби, саблезубого тигра из древних сказок, но, что вероятнее всего, это вышедший из-под контроля медведь. У цыган же живут ручные медведи, да? Хорошо бы, чтобы они реально были ручные. А то амулет дрессировщика Антон тоже, получается, снял. «Главное не умирать», — вспоминает Арсений слова Олеси. Но за спиной никакого медведя не оказывается, там просто стоит лошадь. Большая, лохматая и с оборванной веревкой — наверное, сбежала с пастбища. Но это всего лишь лошадь! И чего Антон так изменился в лице? — Какая краса-авица, — тянет Арсений, смело разворачиваясь к ней всем корпусом, и ни капельки не врёт. Лошадь очень высокая, ростом примерно с английского шайра — этих тяжеловозов специально выписывал себе отец, когда они строили дорогу в горах, по доставке больших грузов им нет равных. Но эта мадам — не шайр, это другая порода, заводчики говорят «тинкер», а отцовский конюх называет их цыганскими упряжными, потому что хрен ты себе достанешь такую лошадь, если не дружишь с каким-нибудь бароном. Цыгане дорожат ими как частью своей культуры. Лошадь — красивая. Большую лохматую голову венчают подвижные ушки, длинная челка спускается до самого носа, а носик — розовый и очаровательный, потому что на половину головы разлеглось белоснежное пятно. Тинкеры часто бывают именно такой масти, в пятнах, как северные коровы, только не черно-белые, а шоколадно-белые, как будто бы замешали ореховую пасту с молоком или нарисовали узор на кофейной пенке. Грудак у нее широкий, мощный, она вообще выглядит как великан среди тинкеров — Арсений коротко оглядывает ее, наклонившись вбок — ростом не меньше ста восьмидесяти, а это почти его собственный рост. Мощными ногами с пушистыми щетками лошадь переступает поудобнее и тянет к нему нос, шумно выдыхая. — Ну, давайте знакомиться, мадам, — мурлычет Арсений. — Не стоит, — предупреждает сзади Антон. — Стоит-стоит, конечно стоит! Ты такая красивая, такая си-ильная… — Арсений! — еще раз предупреждает Антон, но тот его игнорирует. Лошадь недоверчиво прядет ушами, но тыкается носом ему в раскрытую ладонь, напряженно вдыхая. У лошадей хорошее обоняние, а эта кобыла, кажется, очень умна, Арсений такие вещи всегда чувствует, поэтому уверен в том, что никакого вреда она ему не причинит. — Какая хорошая де-евочка, — машинально трет ей нос Арсений, — ой, а чего это у тебя в гриве репейник? Он подходит ближе к плечу, оглаживая шерсть, приговаривая что-то автоматически, как всегда делает со своим Графом. При общении с лошадьми у Арсения, по ощущениям, разжижается мозг, и он ласково бормочет уже что-то про кобылины острые ушки и длинные реснички, разбирая запутанную гриву. Лошадь опускает голову, расслабленно выдыхая, и он переходит с легким массажем на натруженную тяжестями спину. — Ты сумасшедший, — выносит вердикт застывший на месте Антон, — эта лошадь — настоящий зверь. — Зверь ты, девочка, да? — Арсений уже чешет ее за ухом, оттирая застывшую грязь. — Зверю-уга. Ух, какая ты зверюга больша-ая. Антон, плавно отошедший к ящику с инструментами, надевает на себя цепочки, и лошадь поднимает на него взгляд. Арсений не знает, как именно работают амулеты дрессировщиков, но на всякий случай готовится защищать безобидную кобылу. Какой же она зверь, когда она — лапушка? — Ее зовут Василиса, — негромко говорит Антон, тоже прикасаясь к огромной голове, — и я не знаю, почему ты все еще жив, честно говоря. Даже нашему конному мастеру от нее здорово достается, а он знает, что делает. Арсений понимающе кивает. Некоторые маги имеют склонность к работе с животными, он даже сам пытался податься в дрессировщики, но тесты в Академии никакого таланта не выявили. Чтобы ладить со всей живностью в поместье, ему пришлось по старинке изучать язык жестов и зоопсихологию. И очень много ошибаться. Отец с Олесей, правда, так и не поняли, зачем ему это надо, — а Арсению просто нравилось. — Ты поэтому носишь амулет? — он машинально оглаживает лошадиные ноги, критически рассматривает углы копыт. — Так, а вот эту подкову нужно менять уже. Лошадь тыкает его носом в бедро, будто бы соглашаясь. — Точно, ты же кузнец, — усмехается Антон, но сам в это, похоже, не верит. — Вообще-то да, — обиженно отвечает Арсений. — Если ты украдешь у меня лошадь, я тебя прибью. — Да я не вор! — восклицает он, но дальше возмутиться не успевает, потому что замечает бегущего к ним по склону холма человека. — Василиса!!! — истошно орет он, размахивая над головой веревкой. — А ну иди сюда, разноцветная жопа! Глянув на Антона, напрягшийся было Арсений позволяет себе расслабиться — у того на лице только подобие улыбки и абсолютный ноль по шкале тревожности. — А вот и наш конный мастер, — фыркает он. Лошадь, по-видимому, которая и есть Василиса, вдруг пугается и, развернувшись, прячется за спиной Арсения. Хотя почти двухметровая, весом в тонну громадина никак не может притвориться веточкой рядом с ним. — Добрый вечер, — здоровается запыхавшийся человек, тяжело дыша и опираясь ладонями на колени, — у вас все норм? Антон кивает. — Здравствуйте, — вежливо говорит Арсений, пытаясь отодвинуться, потому что тот наверняка имеет претензии к лошади, но хитрая Василиса двигается вбок ровно вместе с ним. — Это не кобыла, это коза, — грозится пальцем человек, протягивая ему ладонь для рукопожатия, — а я Поз. А ты кто? — Говорит, что кузнец, — снова усмехается Антон, — но, я думаю, вор. Она опять сбежала? Я ее не звал, сама пришла. — Ага, — выдыхает финально Поз, — оборвала аркан и свалила. Дала люлей Дракону, покусала Мурзилку и жевала попону у Рыжего, когда я пришел. А потом рванула сюда галопешником, я весь амулет шибанул, а она ни в какую, прикинь?? Если ты кузнец, закуй ее нахуй в клетку, задолбала, честное слово! Арсений чувствует, как лошадиный нос тычется ему в задний карман — кажется, там лежит обертка от утреннего бутерброда — он щелкает пальцами, и нос отстраняется, облизываясь, но зубами карман не трогает. С этой лошадью Арсений бы подружился — она один в один его любимый Граф. — Только если вы выпустите из этой клетки медведя, — улыбается Арсений, почесывая шерстяную Василисину щеку, пока она все еще хищно косится на его штаны. — Какого медведя?! — хором спрашивают Антон с Позом, но Арсений уверен, что они притворяются. Где-то в таборе обязательно должен быть медведь.

***

Солнце садится быстро, и Арсений даже не успевает заметить, как вовлекается в круговорот этой цыганской жизни. После того, как они с Позом, осмотрев подковы Василисы, договариваются завтра все переделать, Поз тащит его на инспекцию других лошадей, и Арсений, виновато кивнув Антону, утаскивается. Мистер конный мастер производит впечатление куда более разговорчивого и доброго мужика, чем этот мрачный, пусть и харизматичный Антон. Поз забалтывает его рассказами об их недавнем путешествии по Германии, Арсений до кучи проверяет и его кибитку тоже, а потом точит для него пару сложно изогнутых копытных ножей, а еще показывает изобретенный им самим способ хранения ненужной сбруи и уже не замечает, как оказывается у них за столом, окруженный двумя детьми, одним лохматым псом и очень наглой кошкой, которая сразу забирается ему на плечо и никак не хочет слезать. Домой его не отпускает Катя, жена Поза, который на самом деле Дмитрий Позов, вообще-то, скрипач, и гитарист, и, помимо работы магическим дрессировщиком, преподает детям музыку и шабашит в каком-то небольшом коллективе. Вообще выясняется, что весь табор живет честной жизнью кочевых ремесленников и магов-мастеров, а вовсе не разбоем и ворожбой, как всегда казалось Арсению. Катя на эти стереотипы только закатывает глаза, когда он признается за ужином, что побаивался сюда идти. — О, ну да, — хихикает она, оттаскивая от него сначала кошку, потом собаку с детьми, будто бы разбирает сложную конструкцию, — теперь я за твою помощь должна предсказать тебе что-нибудь жуткое. — Ага, — поддакивает Позов, — что-нибудь про беспричинную смерть на болотах, если последнюю рубашку не отдашь. Арсений внутренне содрогается от этой темы. Все-таки Олесино предсказание звучало вполне убедительно. Не хочется попадать в небытие. Тем более — на болотах. Пока они накрывают на стол, организуя нехитрый ужин, из темноты неожиданно выходит Антон, и это заставляет вздрогнуть еще сильнее. — Лучше любовь ему нагадай, — Антон отдает Кате какой-то сверток, а Арсению протягивает забытую у фургона сумку, — Василиса чуть не сожрала ее, еле спас. Ты ей понравился, похоже. Арсений только пожимает плечами, снова впадая рядом с Антоном в какое-то неловкое состояние. Агрессии он от него не чувствует — наоборот, этот мрачный мужик оказался надежным и даже добрым, похоже. Но быть самим собой в его присутствии почему-то не получается. Арсений хорошо знает себя и свои реакции, и надо быть совсем тупым, чтобы не признаться себе в том, что этот цыган ему симпатичен. Не совсем в его вкусе, но в нем определенно что-то есть. — Вообще-то, даже я могу нагадать тебе любовь. Василисину, — Антон легко усмехается, присаживаясь за стол напротив, и Арсению вдруг хочется куда-нибудь отодвинуться от этого взгляда, потому что выдавать свою симпатию он не готов. Становится еще более нервно, когда Антон наклоняется вперед, почти через весь стол, и, посмотрев прямо ему в глаза, низко произносит: — Позолотишь ручку, касатик? Катя с Позом смеются, дети смеются, даже собака, бегающая вокруг, кажется, тоже смеется, а Арсения вдруг прошибает холодом по спине. Но это не страх и не злость, это вообще не что-то негативное, наоборот. Какие-то… очень правильные мурашки. Катя разливает по кружкам чай с травами, рассказывает о жизни, о детях, которые снова прилипают к Арсению, потому что «дядя хороший и красивый», на что тот только смущается, чем, похоже, веселит Антона, глумящегося над тем, что он все-таки вор. И украл сердечки у детей. Вообще Антон ведет себя странно, наблюдая за ним почти постоянно и невзначай проявляя внимательное гостеприимство — то пододвинет поближе миску с салатом, то подхватит падающий стакан, который случайно локтем сворачивает позовский младший сын, прыгающий по Арсению. А еще Катя с Антоном его обсуждают — он подслушивает, когда Позов после ужина просит его посмотреть колки на скрипке. — Доброе сердце у него, отзывчивое, — шепчет Катя, пока Антон помогает ей убирать со стола, — где ты его нашел? — Он сам меня нашел. Про видения говорил какие-то, на гармонь мою залипал. — Серьезно? Интересный он. Вроде ведь явно маг, а колдовать не может. Арсений злится, неосторожно сворачивает колок и теряет шестеренку в траве. Катя проехалась по больной теме, наверное, она какой-нибудь экстрасенс, или как правильно называется этот вид предсказателей, что увидела самую большую его боль. В потомственной семье магов родился наследник, который не умеет совсем ничего, — самая интересная новость, которую обсуждали за его спиной буквально все детство, хотя и отец, и Олеся никогда не осуждали его. И любили независимо ни от чего. Но ладно бы он родился без магии — он не мог даже пользоваться ей, как обычные не-маги. Амулеты не слушались, фамильяры даже подходить к нему не хотели, так что и обычным человеком Арсений не был. Не полный ноль, а какой-то прямо минус. Даже вот позовская скрипка у него в руках никогда не заиграла бы как надо, будь Арсений сто раз виртуозным музыкантом — встроенные в нее амулеты точности и красоты невозможно было активировать такому, как он. — Ну, как она? — подошедшая со спины Катя кивает на скрипку. — Жить будет? — Конечно, — Арсений закручивает маленькие винтики, — будет жить так, что я бы даже послушал. — Думаю, видимся мы не последний раз. — Ты так загадочно улыбаешься, что мне даже страшно, — шутит Арсений, — не отпустишь теперь домой? Катя смеется, мягко опуская руку ему на плечо. — А где твой дом, касатик? Арсений не очень понимает, откуда это странное ощущение смеси тепла, дружелюбия и страха. Что он вообще делает весь день в цыганском таборе, всем подряд помогая? И искренне радуется тому, что может принести кому-то пользу не титулом и барской властью, а своими руками. Все-таки существует цыганский гипноз, не иначе. Или во всем виноват медведь. Здесь же есть медведь? — Мне пора, — он хлопает себя по коленям, — спасибо, Катя. И за ужин, и за рассказы. Я рад прикоснуться к этому всему. — Это мы с тобой еще не танцевали, — добродушно подмигивает она, — Антон! Тот выглядывает из Диминой кибитки, и руки у него перемазаны в чем-то, будто бы он опять что-то чинил. Арсений хихикает, что цыганский гипноз распространяется и на самих цыган, заставляя вообще всех подряд ремонтировать поломанные вещи. Они с Антоном идут обратно через весь лагерь, или стойбище, или ярмарку (как вообще назвать это временное поселение из шатров, повозок и вечных пикников с кострами?), и Арсению кажется, что он попал в тот самый загадочный далекий мир, откуда родом все необычное немагическое, которое у них есть. За столами и у огня сидят люди. Кто-то настраивает негромко гитару, женщины смеются и переплетают длинные черные косы, звеня украшениями на запястьях, и все эти звуки сливаются в музыку, присущую, кажется, только этому месту. Арсению вдруг кажется, что золото — это метафора, и, может быть, ему нужно погрузиться в эту музыку, в культуру, потому что самое ценное в жизни отнюдь не желтый металл, а любовь. К событиям, к музыке, к существам. Как Катя любит Поза, как Поз хлопочет над своей старенькой скрипкой, как тепло трепал по плечу суровый Антон упрямую лошадь Василису. Может, вот оно — золото Рейна, и нужно просто остаться здесь и дождаться ночи? Там же было что-то в пророчестве про ночь. — Ты был очень добр к нам сегодня, — нарушает тишину Антон. — Сам не понял, как это случилось, зашел на полчасика, остался до заката, — хмыкает Арсений, поддевая носком ботинка камушек и отправляя его вперед, — но мне понравилось. Спасибо. — Не имею привычки приглашать незнакомцев к столу. Тем более воришек, — усмехается Антон, наблюдая закатанные глаза. Он убирает руки в карманы, и они не помещаются туда целиком из-за кучи браслетов на запястьях. Арсению вдруг хочется рассмотреть их все, неужели каждый — магический? — Получается, это я владею цыганским гипнозом, — хихикает он, — а то ты бы меня оставил в том переулке, и не факт, что живого. — Такое впечатление, значит, я произвожу? — Антон даже останавливается. На нем массивные ботинки и штаны из грубоватой кожи, из-за чего длинные ноги выглядят еще эффектнее. Полы цветастой рубашки торчат из-под куртки, километры цепей и камней блестят за воротом, как будто бы он весь — шкатулка с драгоценностями с приоткрытой чуть-чуть крышкой. Копна кудряшек падает на лоб неровной челкой, из-под которой прямо и серьезно смотрят неопознанного цвета глаза. Он никогда не улыбается, и даже поблескивающая в ухе золотая серьга выглядит внушительно, а не озорно, как у моряков. — Честно говоря, да, — осмотрев все это, говорит Арсений, — но я видел, как ты ведешь себя с Василисой. И с детьми. Так что, скорее всего, ты добрый. Вряд ли ты сейчас меня расчленишь где-нибудь на берегу. — Кстати, туда-то нам и надо, — Антон уверенно сворачивает с тропинки. — Зачем? В Арсении смешивается страх с тихой радостью от того, что ему не нужно прямо сейчас покидать табор. Но нафига им к реке? Что происходит? Все-таки медведь? — Ты же хотел узнать про гармошку, — хмурится Антон, шагая уверенно по траве, — разве не для этого ты вообще сюда пришел? Точно. Арсений уже успел забыть о сделке.

***

У реки гораздо темнее, что ожидаемо — кроме света луны здесь нет ничего, но Антон зажигает небольшую свечу и ставит ее на скамейку прямо между ними. Интересно, конечно, откуда здесь вообще лавочка — в этой части реки не рыбачат и даже никого не пасут, почва не подходит для роста нормальной травы. Хотя с Антона сталось бы и наколдовать лавочку, раз он такой офигеть большой колдун с миллионом амулетов. Странно только, что свечу припер, а не сотворил волшебный фонарь. Тем временем Антон опускается на свой край лавочки поперек, как на коня, развернувшись сразу лицом к Арсению. Тому не остается ничего иного, как последовать его примеру. Быть в такой близости от почти незнакомца довольно неловко, но Арсений уже не может себя обманывать — Антон завораживает, и природа этой неловкости, конечно, ясна. И стара как мир. — Почему ты согласился на сделку? — спрашивает Арсений то, что надо было бы узнать куда раньше. Очарование Антона, милые носы лошадей и все эти цыганские штучки заставили голос разума замолчать, но, по сути, Арсений напросился в гости к незнакомому цыгану, потому что увидел у него на губной гармошке рисунок из видений своей не очень сильной провидицы-сестры. — Ты сказал про видения, — просто отвечает Антон, будто бы услышав его мысли, — а я серьезно отношусь к таким вещам. Магия не любит легкомысленности. И если магия направила тебя ко мне, то вот он я. Он разводит руки в стороны, и Арсению мерещится, что это будто бы приглашение в объятия. М-да, столько времени жить без отношений нельзя, одиночество все-таки имеет свои последствия. — Не магия, а моя Олеся, — вздыхает Арсений, стараясь игнорировать жест, — у нее было видение. И частью видения был этот узор. — Твоя Олеся, — повторяет Антон. — Моя Олеся, да. Она провидец. Рассказывать все целиком пока что не очень хочется, несмотря на ощущение, что они знают друг друга всю жизнь. И Антон все еще цыган! И маг. А еще, похоже, не последний чувак в таборе — пока они шли, с ним поздоровались буквально все встречные люди. Антон кивает, становясь вдруг очень серьезным, и достает из складок рубахи ту самую губную гармошку. — Это руны, насколько я могу понимать, — говорит он, поглаживая черный бок с резной гравировкой, — она досталась мне от отца, он был вполне нормальным магом, так что думаю, что вещь тоже непростая. Арсений уже наклоняется вперед, чтобы рассмотреть повнимательнее, как слышит сбоку очень тихий шелест травы. — Кто это? Из-за ближайшего шатра выходит большая собака. Нет, не большая — очень большая, больше, чем обычно бывают волкодавы. Лохматая, мощная, ее хорошо видно издалека. Собака смотрит на них несколько секунд, а потом садится прямо там, где стояла, обводя вокруг себя пушистый хвост, как огромный кот. — Фамильяр?? — удивляется Арсений. — Он самый. — Офигеть, какой здоровенный. Никогда не видел никого крупнее кошки. — Это фамильяр Сергея Борисыча, нашего главного, — говорит Антон. — Барона? Тот в ответ смеется и трет устало глаза. — Откуда ты этого понабрался, конечно. — Ну а как назвать главного? Цыганский барон, — разводит руками Арсений, — у него самый крутой фамильяр, самая красивая жена и какая-нибудь суперлошадь. А, погоди-ка, — Арсений вдруг складывает два плюс два, — Василиса больше, чем обычный тинкер. Она — тоже фамильяр? — Нет. — Но она лошадь этого вашего Борисовича? — Нет, она моя, — Антон снова смеется. — Может быть, ты и есть барон Борисович? — выдает уже откровенную ерунду Арсений, просто чтобы его рассмешить. Антон хохочет, откидываясь назад, и это выглядит просто преступно мило. Серьезный и молчаливый цыган с золотыми серьгами в ухе звенит амулетами, заходясь в счастливом смехе, чуть не падая со скамейки, хотя ничего особенного Арсений не сказал. — Ой, не могу, — он вытирает пальцами выступившую влагу в уголках глаз, — смешно. Не беспокойся, он просто следит за стоянкой по ночам, ему так хочется. — Фамильяры вообще не спят? — Им без надобности. В их семье когда-то давно тоже был фамильяр, бабушкин кот. Но, когда хозяин умирает, фамильяры уходят искать себе нового подходящего мага, и волшебного кота маленький Арсений просто не застал. Пес тем временем продолжает сидеть и наблюдать, ничего не делая, и Арсений переводит внимание на гармошку. — Можно? Антон кивает, и он берет ее в руки, ожидая вспышек и пения ангелов, но ничего не происходит, совершенно обычная губная гармонь лежит в совершенно обычной ладони. — Сыграешь? — предлагает Антон, испытующе глядя на него. — Ты что-то знаешь и мне не говоришь, — недоверчиво тянет Арсений, — я дуну в нее и превращусь в крысу? Он усмехается. — Или я дуну в нее и стану цыганом, — он вертит в руках гармошку, пытаясь понять, а с какого края вообще в нее дуть, — или стану твоим рабом? — О, такие вещи, — вдруг щурится игриво Антон, — только по взаимному согласию. — Шутник, — машинально отвечает Арсений, но ставит мысленную галочку, что с ним, кажется, можно будет попробовать даже пофлиртовать. — Так дунешь? — Антону, похоже, даже интересно. Он подносит холодный металл к губам и перед тем, как коснуться, думает, может ли это считаться непрямым поцелуем. Антон наверняка тоже на ней играл. А потом думает, что слишком уж быстрый получился разгон от «прикольно, по улице идет колоритный цыган» до «хочу с ним целоваться». Скинув все это на пресловутый цыганский гипноз, он уверенно дует в гармонь. Она издает совершенно обычный для гармони звук, и… ничего не происходит. Арсений вдыхает воздух в себя, и она жалобно стонет на минорной ноте, потом снова выдувает, возвращая мажор. Кажется, Антон должен быть разочарован, но он никак это не выражает. — Наверное, я просто… — начинает Арсений, но договорить не успевает. Фамильяр-пес издает чудовищный вой. Запрокинув голову прямо наверх, как волки, он звучит так громко и настолько жутко, что Арсений подскакивает с места, роняя гармошку из рук. — Стой, — реагирует Антон, одной рукой хватая его, а другой спасая гармошку от падения, — тихо, тихо, ты чего. Вой подхватывают собаки в таборе, одна за другой, а потом и какие-то еще собаки, видимо, в городе, и этот звук вызывает у Арсения такую панику, что он машинально цепляется за антоновские руки, так сильно, что это уже совсем неприлично. — Дыши, Арсений, все хорошо, — Антон заглядывает ему в глаза. В ушах звенит пульс, по ногам проходит характерное для обморока онемение, и Арсений спешит сесть обратно, не выпуская его ладоней, чтобы просто не отключиться. Надо же, чуть не лишился рассудка, как кисейная барышня, вот отец бы поржал. Наверное, просто мало спал. И много всего было сегодня, вот и перевпечатлился. — Фух, — говорит он вслух, — неслабо штырит твоя гармонь, конечно. Он смотрит на их переплетенные вокруг гармошки пальцы, которые почему-то никто не разжимает, даже когда стихает жуткий собачий вой. — Мне, наверное, пора, — говорит Арсений. — Но на свадьбу завтра придешь? — На какую свадьбу? — он поднимает глаза на Антона, потом с опаской смотрит снова на их соприкасающиеся руки и глупо хихикает. «Я что теперь, должен за тебя выйти?» — повисает в воздухе невысказанной шуткой. — Дурак, — говорит Антон, легко посмеиваясь и разжимая руки, будто бы догадываясь, почему он смеется, — Катя же говорила, завтра свадьба. Весь табор будет гулять. Песни, танцы. Может, магия привела тебя сюда за этим? Он смотрит на него, прямо, честно и очень тепло. Настолько тепло, что невозможно воспринять эти слова как что-то, не связанное с личным отношением. Арсению тоже хочется думать, что магия привела его сюда из-за Антона, загадочного, сурового, но в глубине души очень доброго. Который смотрит сейчас из-под своей челки, ожидает чего-то, но благородно выдерживает паузу. Это самые невыносимые моменты — когда абсолютно недопустимы поцелуи, слишком рано для объятий, не факт, что самое время для комплиментов, и слишком поздно, чтобы вообще ситуацию проигнорировать. «Почему я думаю про поцелуи?» — спрашивает себя Арсений, машинально поглядывая на губы напротив. Выразительные такие, пухлые, слегка обветренные и наверняка на ощупь очень мягкие… Но так бывает только в романах. На деле он скомканно благодарит Антона, больше формально, чем искренне, и тот молча провожает его до окраины, коротко жмет руку и исчезает в темноте. Пока Арсений поднимается в город, ночной прохладный воздух трогает пальцы, которые всего десять минут назад еще чувствовали тепло.

***