Черное золото Рейна

Арсений думал, что стоянка цыганского табора вчера была похожа на ярмарку? О, как Арсений ошибался. Сегодня гирлянд, украшений и разноцветных тканей-занавесок раз в десять больше, чем вчера. Отовсюду звучит музыка, гуляют и танцуют разукрашенные всем, чем можно, люди, а дети бесятся, путаясь под ногами с такой скоростью, что не успеваешь понять, сколько их вообще штук. Антон, встретивший его на окраине, выглядит почти так же, как и вчера, — только рубашка под неизменной огромной кожанкой теперь белая, с хитрой вышивкой, которую не рассмотреть за ворохом украшений, занимающих почти всю грудь. Зато сегодня он в шляпе, и загадочность от этого зашкаливает еще сильнее. Арсений с сожалением понимает, что этот вечер закончится однажды, и начинает грустить по нему уже сейчас. «Не хочу прекращать смотреть на Антона», — понимает он. А еще понимает, как он жалок, когда вполне закономерно оказывается, что Антон здесь в таборе кто-то вроде местной рок-звезды. Девушки, увешанные монистами и завернутые в цветастые платки, строят ему глазки, дети цепляются за ноги и просят покатать на плечах, мужчины вежливо здороваются и зовут выпить. Пока они идут до главного перекрестка в этом шатровом городке, Антона дергают постоянно. Такие, как Антон, никогда всерьез не интересуются такими, как Арсений, по крайней мере, той маской кузнеца, которую он сам для себя нарисовал. Конечно, можно было бы сделать финт ушами и рассекретить свой дворянский статус, но это бы тоже не помогло. Каким бы ты ни был богатым, умелым или красивым — тебя все равно любят далеко не за это. Просто — либо любят, либо нет. Поэтому Арсений обычно предпочитает других парней, более доступных, более податливых. Но Антон его увлекает совсем по-другому, и глупо было бы это отрицать. Их встречает Катя, нарядная, красивая, тоже вся в украшениях, она звенит на каждом шагу, как большой танцующий бубенчик, и, если бы Арсений хоть на секундочку был бы романтически заинтересован в женщинах, он бы неминуемо пропал. Хотя и так восхищаться ее красотой — одно удовольствие. — Я говорила, что мы потанцуем? — загадочно улыбается она, утаскивая его в водоворот толпы. Стройный хор гитар и скрипок переплетается с чем-то духовым, но Арсений различает только Позова среди музыкантов и хихикает от того, что тот мертвецки пьян. Даже на стуле сидеть нормально не может, но улыбается так счастливо, что аж зажмуривается от переполняющей его радости. А на скрипке играть не прекращает при этом — вот что значит настоящий профессионал. Арсений радуется тоже. Вокруг разливается целое море из шалей, юбок, звенящих поясов и ожерелий, мужики присвистывают, выплясывая что-то неопознаваемое по стилю и ритму, но это неважно, потому что просто очень хорошо. — Тру дану данай! — различает он в хоре толпы, и, не понимая, о чем это, поет тоже, мысленно желая счастья и молодым, и старым, и людям, и фамильярам, и особенно Антону, благодаря которому все это вообще стало возможным. Краем глаза в просвет между чужими цветастыми платками, кружась где-то в районе самого большого шатра, он замечает и самого Антона, сидящего в компании других цыган, тоже нарядных, в шляпах и разноцветных шарфах. Они чокаются кружками, расплескивая каждый раз содержимое, и что-то оживленно обсуждают, размашисто жестикулируя, но Антон только рассеянно кивает в ответ на их болтовню. Антон не слушает, он потягивает табак из своей изящной трубки, так красиво смотрящейся в его длинных пальцах. Антон не слушает, потому что то и дело отпивает из большой кружки свое ароматное пиво. Не слушает и не замечает ничего, потому что глядит из-под полей своей шляпы внимательно и цепко совершенно в другую сторону. Антон видит сейчас только Арсения. И Арсению хочется под этим взглядом танцевать. «Да и черт с ним, — думает он, прихватывая Катю за локоть, и с удовольствием позволяет вовлечь себя обратно в толпу, — черт с ним, с пророчеством, со временем, с тем фактом, что я Антону, может быть, нахуй не нужОн. Когда еще вот так…» Они танцуют еще долго, пока он не чувствует, что у него странно колет в груди. Очень неприятно колет. — Уважаемый, — обращается он к первому попавшемуся парнишке, выпутавшись из толпы, — не подскажешь, где можно попить воды? Он где-то на дальнем конце этого пляшущего моря, и Катя исчезла, и до Антона с Позом добираться сложнее, чем попробовать помочь себе прямо здесь. Парнишка молча пускает его в ближайший шатер и, указав на стол с кувшинами, исчезает. Арсений жадно пьет из кружки, наливает снова и снова пьет, и, только когда немного успокаивается пульс и дыхание, в груди перестает колоть. «Не умер, Олесь», — мысленно говорит он, хотя не то чтобы прямо сильно испугался. Или все-таки испугался. Черт его разберет. В шатре, похоже, временный склад подарков для молодоженов. Арсений видел эту парочку за главным столом под навесом — они сейчас больше заняты друг другом, чем любыми подарками мира, так что понятно, почему тут на столах лежит гора всякой всячины — от шуб до загадочных свертков. Интересно, это тоже все добыто честно, или все-таки часть цыган оправдывает стереотипы о себе? — Как тебе не стыдно, — бормочет он вслух, привыкший к самокритике в одиночестве, и вздрагивает, оборачиваясь. Но в шатре, кроме него, никого нет. Арсений проходит мимо столов с подарками, рассеянно рассматривая все подряд, и хочет уже уходить, как взгляд цепляется за коробочку с тем же узором, что и на гармошке у Антона. И который видела Олеся. — Что за черт. Он медлит пару секунд и открывает коробку — внутри лежит ожерелье. Золотое ожерелье с блестящими в свете тусклых фонарей прозрачными камушками. Вряд ли бриллианты, конечно, но стеклянные стразы — наверняка. Красивый подарок. Но что это значит? Это то самое золото, которое он должен найти? Не очень-то похоже, Арсений ожидал чего-то более мощного. Тогда в чем смысл этого узора, один в один такого же, как на гармони? Он стоит над ожерельем еще какое-то время, размышляя, как могут быть связаны этот рисунок, Антон и золотые украшения, но, ничего не придумав, решает просто подумать об этом потом. Уже закрывая на коробке крышку, он слышит сзади жесткое: — Уже уходишь, Арсений? На другом крае шатра стоит Антон. Ровно так же стоит, как в том переулке, в боевой стойке, только теперь Арсению не видна его правая рука — она спрятана за приоткрывшейся полой куртки. И что-то ему подсказывает, что эта ладонь отнюдь не пуста. — Что-то не так? — осторожно говорит он, а внутри думает, что был полным идиотом, доверившись непонятным цыганам. Что теперь, его убьют? — Это ты мне скажи, — серьезно говорит Антон, — зачем ты крадешь ожерелье дочери цыганского барона. Он передразнивает, едко выплевывая это «барона» из своих красивых губ. — Я ничего не… — Совсем дурак, что ли? — почти с сожалением говорит Антон, не двигаясь с места. — Настолько плохой охотник за артефактами? Или настолько тупой, чтобы думать, что главный маг табора тебя не поймает? Вот оно что, главный маг. Ну конечно. Отсюда и уважение, и абсолютное бесстрашие, и даже жуткая злая лошадь. Типа. — Я ничего не собирался воровать, — твердо говорит Арсений, — я же сказал, что я не вор. — Ну конечно, — кивает Антон, больше грустно, чем зло, — и вот эту коробочку тоже? — Да. Ты не понимаешь. — О, потрудись тогда объяснить, — он делает шаг вперед, — входишь в доверие, ешь еду. Танцуешь с Катей! Играешь с ее детьми. А теперь что? — Я не собирался ничего воровать, — Арсений выставляет руки вперед, и Антон, наступавший на него, останавливается, но руку из-за куртки не вытаскивает, — зашел сюда за водой, увидел такой же узор на крышке, полез смотреть. — Зачем. — Я, скорее всего, умру, если не исполню пророчество, — сдается Арсений. Молчаливая пауза вынуждает его продолжать. — Моя Олеся впала в транс и сказала, что если я не найду золото Рейна, мне пизда. Это если коротко. Потом нарисовала тот же рисунок, что я видел у тебя на гармони. И который здесь… ой. Арсений показывает на крышку и понимает, что ошибся. Ему померещилось, что переплетенные с терновником розы напоминают тот узор — две загогулины и две волны. Похоже, да, но не так. — Еще и ошибся, — вздыхает Арсений. — Как ты мог, — шелестит Антон, — я думал, ты пришел исполнить мое пророчество. — Какое пророчество? — Такое, блять, — Антон повышает голос, — не только у «твоей Олеси», — он снова пародирует, — бывают видения. А ты тупо охотишься за золотом. Да как ты мог. Похоже, его здорово задевает эта тема, и у Арсения внутри бушует целое море противоречий. Ему грустно от того, что он разочаровал Антона, его рвет на части несправедливость и вполне законная обида — потому что он не хотел ничего красть. А еще ему до ужаса интересно, какое видение тот имеет в виду. Оно что, про него? — Антон, — он впервые обращается к нему так, и тот дергается даже, но совсем немного, — я умираю, и это не шутка и не преувеличение. Если я не найду клад, или что это вообще такое, я растворюсь просто, даже не умру — исчезну, будто меня и не было, понимаешь? Мне ожерелье это нахрен не сдалось, это просто украшение. Я от твоей гармони и то почувствовал больше, хотя вообще не умею работать с магией. — Прям умираешь, — скептически фыркает Антон. — Да хрен знает, — хмурится Арсений, не очень-то понимая, с чего это вдруг оправдывается, — чувствую… всякое. Сегодня сердце кололо, вчера чуть в обморок не упал. А я здоровый мужик, между прочим, — он замечает, что выдыхает только сейчас, расслабляясь. Вряд ли Антон все еще собирается на него нападать, — ты маг ведь? Значит, знаешь, что бывает с теми, кто плюет на пророчества. — И почему ты не взял тогда у «своей Олеси», — он снова передразнивает, — поисковый амулет? Он привел бы тебя к цели. — Я же сказал, я не маг. — Не-маги могут пользоваться амулетами. — Но я — не могу! — с нажимом объясняет Арсений. — Я же говорил, я вообще не могу пользоваться ничем, я не просто ноль, я минус! Я даже гребаную горячую воду в таверне не могу включить, потому что в кран вкручен ебучий камень! — Но у тебя хорошо с животными. И с механизмами. И Василиса… — Потому что я всю жизнь провел, пытаясь компенсировать свою слабость! — почти кричит Арсений. — Я тупо на-у-чил-ся! — Вот орать на меня не надо, — злится Антон. — Не ору, — мрачнеет Арсений, — не люблю беспочвенных обвинений. — Я еще не разобрался, верить тебе или нет. — И не надо, — в голос сама собой лезет обида, — я ухожу. Арсений вылетает из шатра, не оглядываясь и так и не узнав, что за оружие — если это было оружие — держал в руках Антон. Приходится пересечь танцующую площадь, потому что иначе найти дорогу домой нереально, и, пробираясь через толпу, он замечает, что веселый пьяный Поз уже совсем не веселый, а весьма уставший, и до него доебывается кто-то, очевидно, желающий продолжения игры. Хотя музыкантов сегодня здесь едва ли не больше, чем танцующих. Арсений останавливается на секунду, чтобы просто проверить, не понадобится ли ему помощь, и очень кстати — потому что мужик-доебатор уже хватает Поза за рубашку и начинает трясти. В два шага подлетев к ним, Арсений втискивается прямо перед Позом и вежливо, но крепко упирает руки в грудь доебатору. — Он пьян. Я отведу его спать. Завтра нормально поговорите. Второй мужик тоже очень пьян, и, возмутившись, он было набирает воздуха, чтобы начать доебываться вдвойне, но Арсений повторяет еще раз, кивает подошедшим более-менее трезвым его товарищам и, подхватив Поза под руку, утаскивает того подальше. — О, Арсенчик, — бормочет Поз, — скрипка со мной? — Да, — отвечает тот, проверяя чехол на спине, — все в порядке. Дорогу покажешь? Поз бормочет что-то нечленораздельное, и Арсений оглядывается в поисках еще кого-нибудь, но их находит Антон. — Я сам. — Разумеется. Табор нужно покинуть немедленно, потому что сил больше нет переживать все это. Может, Арсений действительно умирает и сердце теперь у него слабое? Ноги быстро несут к окраине, и у самой развилки дороги, где обычно они встречались с Антоном, мило щиплет травку Василиса, распластав пышную гриву прямо по земле. — О, еще и ты, — Арсений замедляет шаг. Тот факт, что она приняла его единожды, для таких серьезных характерных мадам ничего не значит, и нужно поостеречься. Лошадь поднимает голову и делает к нему шаг. Не ШАГ, а шаг, шажочек, просто чтобы пообщаться, безо всякого нападения и претензий. Против этих ушек и этих глазок он никогда не мог устоять, кому бы они ни принадлежали, поэтому руки сами зарываются в гриву, а грудь встречает мощную теплую шею в подобии объятий, на которые способны бывают только лошади. — Ты ж моя хоро-ошая, — мурлычет Арсений, — славная какая девочка, а? Лошадь переступает ногами и трется головой об него, несильно совсем, но Арсения от таких движений подбрасывает буквально. — Сильная такая, красивая. Он гладит пушистую челку, заправляя ее набок, чтобы было видно глаза — один коричневый, как у всех, а другой голубой, потому что белое пятно охватывает половину головы. — Скажи вот мне, Василиса, — говорит он голубому глазу, — кто из вас больший бука, ты или твой хозяин? Лошадиное фырканье раздается так громко, что Арсений дергается. — Вот и я так думаю, — рука нежно гладит шерстяную щеку, — как можно быть одновременно таким добрым и таким злым, скажи? Я же ничего не сделал. Он вздыхает, перебирая машинально разноцветные пряди. Это правда довольно странная была вечеринка. Арсений — не вор, прикасаться к предметам еще не значит красть их, и Антон почему-то так сильно разозлился, хотя до этого был очень приветливым. Сидел, смотрел, как они танцуют… Может быть, у них и правда был шанс подружиться или чего-нибудь еще. Но Арсений опять все проебал. Он снова вздрагивает, когда слышит сбоку шаги. При свете луны видимость минимальная, но в тумане проступает знакомая фигура, высокая и чуть ссутуленная. — А я говорю же, что с животными у тебя получается, — негромко произносит Антон, подходя ближе. — Василиса, это он тебе, — язвит Арсений, — я сегодня враг народа, таким не верят. Я вор. С такими не говорят. — Угу, — вздыхает Антон и, кажется, улыбается, — тип ты мутный, конечно. Он встает с другой стороны лошади и тоже почесывает ее за ухом, так что Арсению приходится отстраниться, чтобы их пальцы случайно не встретились в пышной гриве. — И это цыган мне говорит. Антон в ответ только усмехается. — Ты вот даже на цыгана не похож, — продолжает Арсений мелко пакостничать, хотя на самом деле обида уже почти прошла, — светлый, русый, глаза… — он запинается, потому что вдруг хочется сказать не цвет, а то, что они красивые, но так нельзя, — тоже не черные, тебя что, в детстве украли? — Арсений, — строго говорит Антон, — я понимаю, что ты зол, но, блять, опять стереотипы? Настолько? Обиженное молчание — лучший ответ, да? — Слушай, — Антон выходит из-за огромной Василисиной головы, и это вынуждает еще на шаг отойти, слишком уж он близко, — прости, я был неправ. — Да ладно, проехали, — машинально бросает Арсений. — Серьезно. У тебя проблема, и я хочу помочь. — Ты же сказал, что не веришь? — Естественно. Я видел сотню вот таких вот охотников за сокровищами, — разводит руками Антон. — Вокруг Рейна много легенд крутится, вот все и ищут хрен пойми что каждую весну. — Но я не, — начинает Арсений, и Антон его останавливает жестом. — Я понял, ты не вор. У тебя вопрос жизни и смерти, и я тебе помогу. Проедем вверх по течению, найдем твой клад. Я места эти хорошо знаю, вырос здесь, — он делает паузу, — что скажешь? — С хрена ли тебе мне помогать? — задает Арсений вопрос, который нужно было бы озвучить еще вчера. Антон убирает руки от разомлевшей уже лошади и снова запихивает их в карманы, сутулясь еще больше и зажимаясь как-то, хотя такой здоровенный и сильный маг ничего бояться не должен. — Так нужно. — Кому? — Магии, — поясняет Антон и смотрит почему-то в одну точку, — магия привела тебя, и я помогу. И я обещал кое-что отцу. — Это его было видение? — Его. И еще ты помог Позу, так что... — Хорошо, — быстро соглашается Арсений, хотя видит он куда больше, чем слышит. — Что хорошо? — Хорошо говоришь, — он смотрит ему в глаза, — а врешь плохо. Антон молчит. — Выбора у меня особо нет, поэтому спасибо за помощь, приму ее с благодарностью, — сам не зная, куда его несет, говорит Арсений. Перспектива провести долгое время в дороге бок о бок с Антоном сильно его волнует, несмотря на сегодняшнее раздражение. — Тогда завтра обсудим, — кивает тот и собирается уходить. — А лошадь? — А что лошадь. — Ну, ты не за ней разве пришел? Забрать ее там, домой увести. Арсений кивает на Василису, и та недоуменно вертит головой. Антон усмехается тихо, но беззлобно совсем. — Я тебя искал, — говорит он и исчезает в тумане.

***