Черное золото Рейна

Костер потрескивает тихо-тихо, будто бы бревна не хотят лишний раз шуметь и мешать негромкому разговору. — Подожди, — Арсений залипает на огонь, пытаясь соединить в голове всю информацию сразу, — то есть ты колдуешь. И колдуешь весьма мощно, кстати, но только если нет другого выхода? Антон кивает. — То есть разжечь костер, — он тыкает пальцем вперед, — или вылечить царапину, — указывает себе на лоб, — ты не можешь. — У нас есть огниво и аптечка, — кивает снова Антон. Не то чтобы Арсению не понравилось, с какой заботой он обрабатывал его неглубокую ранку, полученную где-то в пылу погони, но такое отношение к собственным способностям его удивляет. Он не ценит, что имеет! Арсению бы хоть один процент от этих сил. — Поэтому костер ты разводишь с десятого раза вручную, хотя у тебя есть кольцо, которым ты поджигаешь стрелы за одну секунду. Значит, в огонь пшикнуть — нельзя, а вызвать жуткую стаю жутких волков в охренеть каком жутком лесу — это мы запросто, да? — Да. — Ну охуеть. Арсений не злится, просто не понимает. — А еще ты не расскажешь, где взял волков и почему они такие огромные, но при этом вокруг нас сейчас звенит защитный магический купол, — Арсений ведет рукой в сторону, и полусфера с неярким синим светом вспыхивает коротко, будто подтверждая его слова. — Потому что разбойники, скорее всего, будут нас искать. — Их же сожрали волки! — Скорее они перестреляли друг друга, если вообще попали куда-нибудь в той суматохе, — Антон ухмыляется, но потом затихает, тоже глядя на огонь. Повисает пауза. После таких потрясений должно бы клонить в сон, но они поужинали свежим мясом — Антон на адреналине попал из лука в куропатку. Пока они обустраивали нехитрый лагерь, в кустах что-то зашевелилось, и он выстрелил не раздумывая. И, хоть птичку было жаль, ужин пришелся весьма кстати, успокоив пострадавшие нервы. Из них троих только Василиса выглядит, как ни в чем не бывало — получив усиленную порцию овса, она мирно уничтожает траву, бродя где-то между деревьев. Из-за повозки торчит только ее колышущийся изредка разноцветный хвост. — Знаешь, я, пожалуй, расскажу тебе правду, — вдруг заявляет Антон. — Все-таки тебя украли в детстве цыгане? — Арсений притворно ахает, хватаясь за сердце, хотя не знает, как у него еще остались силы шутить. — Или ты не маг? Или ты не умеешь гадать? — А ты позолоти ручку, касатик, — ухмыляется он, — и узнаешь. Этот тон звучит лучше, чем все предыдущие. И если Антон хотя бы иногда будет говорить так, то может вызывать жутких волков столько, сколько ему захочется. — Я о другом, — серьезнеет он, — ты прав, я использую магию странно, но на то есть причина. Ты знаешь про магический потенциал? — Что-то вроде личного уровня крутости, — кивает Арсений, — чем он выше, тем более ты мощный колдун. У меня он отрицательный. Поеживаясь, хотя сидеть у костра довольно тепло, Арсений вспоминает лица профессоров Академии, по сто раз перепроверяющих тест. В потомственной дворянской семье, еще и у таких крутых родителей — и не просто полный ноль, а глубокий минус. — И мне, кстати, кажется, — Антон тычет в его сторону полешком, которое собирается подложить в костер, — что это большая ошибка. — Вряд ли. — Стопудово. Никто не умеет нормально считать эти уровни, со мной вот тоже какая-то хрень. Мой магический потенциал невозможно определить. — То есть как? — удивляется Арсений. — Ты типа мегаколдун? Горы можешь сворачивать? Поэтому у них измерительной шкалы на тебя не хватает? — Никто не знает, — тихо говорит он и сникает, — я ушел из Академии за год до выпуска. Понял, что после шести тестов они не остановятся, будут изучать, посадят в клетку, как подопытного. — Шести?? У меня было три… — Арсений соображает. — И ты поэтому ушел в табор? — Мой отец много работал в таборе. А Сергей Борисович, наш «барон», как ты выражаешься, — он коротко хихикает, — его давний друг, он меня принял. — А по своей практике ты не можешь понять, какой у тебя уровень? — Иногда очень большой, — качает головой Антон, — поэтому я не всегда уверен, не спалю ли лес, если буду разжигать огонь с кольца. А лук зачарован, с ним не бывает осечек. — Поэтому волки вышли такими страшными? Ты просто переборщил? — Они всегда такие. Это призраки, Арс, — улыбается Антон, — и, раз ты не понял, я, выходит, хорошо их замаскировал. — В смысле… — Они ненастоящие. Я напустил туману, сколько смог, чтобы скрыть их полупрозрачность. Они только напугали разбойников, тронуть их не могли. Так что если те и покалечились, то друг от друга. Шестеренки в голове Арсения скрипят так, что перекрикивают, кажется, даже треск поленьев в костре. — До появления волков ты играл на гармони, — сосредоточенно вспоминает он, — гармонь вызывает волков? Поэтому ты… Блин, прости, я наорал на тебя. — Спасибо, что не прерывал, это сложная магия. — Я просто решил, что ты псих, — отмахивается Арсений, хотя сам запоздало понимает, что Антон решился на непростое колдовство, чтобы их спасти, и не стал терять времени, объясняя что-то Арсению. Доверился ему и попросил довериться себе. — Недалеко от правды, — добродушно хихикает тот и снова коротко задумывается, — ладно. Давай я тебе кое-что покажу.

***

— А нахрен мы вообще сдались каким-то разбойникам? — спрашивает Арсений, пока они идут вглубь леса. — Здесь много охотников за сокровищами, я же говорил. Некоторые что-то находят. Или думают, что находят. Антон ступает впереди, освещая им путь небольшим фонариком, на этот раз полностью магическим. Как работает его мерило экономности и допустимости магии — Арсений не разберется никогда. — Мы, кстати, пришли, — останавливается тот. — И куда? Вокруг довольно темно — лесная поляна освещается только светом полной луны, оставляющей длинные полосы между деревьев. Все во мху, пушистом и ровном, будто бы кто-то раскинул огромное покрывало, стараясь спрятать под ним неубранные на место вещи — мох вздымается кочками и неровностями, мягко обволакивая упавшие стволы. — Что это за место? — Отец называл просто «качели», — Антон оглядывается, — а, вот и они. На краю холмистой поляны и правда висят качели, простая широкая доска на длинных веревках, и хочется даже потереть с силой глаза и ущипнуть себя за руку — настолько неестественно это выглядит. Подойдя поближе, Арсений видит, что качелям уже много лет, и это не веревки, а плотные морские канаты, уж он разбирается в плетении. Мощное сооружение — сидение вообще сделано из половины ствола. — Откуда здесь качели? — Присядешь? — Антон галантно придерживает один из канатов. — Ладно. Кредит доверия у него, конечно же, огромный. Арсений осторожно опускается на сидение, но качели выглядят вполне надежными, и он расслабляется, отрывая ноги от земли. — Ты же знаешь про места силы? — Антон встает рядом, плавно трогает канат, и качели приходят в движение. Арсению бы сейчас заныть внутри себя о трогательности момента, о том, что его так по-джентльменски качают на качелях, что бывает крайне редко — обычно роль такого джентльмена выполняет он сам. А еще лунный лес — это сплошная романтика, но он обращается в слух. Если Антон привел его сюда, это важно. — Места силы — вроде как локации, где легче идет колдовство, — кивает Арсений, — целители строят на этих полянах свои дома. — Да. Но природа этих мест совсем в другом. Именно здесь барьер между мирами тоньше всего, магии легче просочиться в наш мир, отсюда и легкость. Арсений кивает. Всем известно, что магия не родилась здесь, она попадает из какого-то другого мира, почти как механизмы и рецепты еды. — Получается, маги приносят сюда амулеты, — он показывает на Антоновы украшения, — и заряжают их здесь? — Типа того, — уклончиво отвечает он. — Или, судя по качелям, медитируют. — Скорее любуются. Иногда через барьер можно подсмотреть за тем, как живет магический параллельный мир. — Это насколько сильным должен быть маг, чтобы так… — Арсений вдруг вспоминает про неисчислимый Антонов потенциал. — А. — Плюс древний фамильный артефакт, — подмигивает тот, усаживаясь на качели рядом, и достает из кармана губную гармошку, — как хорошо, что он у нас есть. Во все глаза Арсений смотрит, как он облизывает губы, примериваясь пальцами к насечкам на корпусе, и мягко обхватывает ребро. Вздохнув глубоко, он выдувает легкую мелодию, светлую и протяжную, и это само по себе красиво. Качели медленно плывут в лунной тишине, и Арсения начинает сначала баюкать, а потом даже укачивать под эту музыку, почти осязаемую, и сложно разобраться, это в глазах темнеет, или кроны сгущаются над головой, спускаясь ниже, закрывая их от света луны. — Смотри, — Антон указывает куда-то вбок, закончив играть, но музыка будто бы продолжает звучать в ушах. Из-за небольших кустов, обрамляющих поляну, вдруг появляется стайка бабочек. Они подлетают к качелям почти бесшумно, кружатся в легком танце, и Арсений, запрокинув голову, задерживает дыхание, благоговея перед этим чудом. — Они желтые? Разве бабочки бывают желтыми? — В параллельном мире — да. Видишь, они полупрозрачные? — Антон протягивает руку, но бабочка уворачивается, делая изящный вираж. — Получается, это просто отражение? — Я бы сказал, видение. Мираж. — Боже мой, какие они красивые, — шепчет Арсений, не сводя с них глаз. Боковым зрением он замечает, что Антон вовсе не смотрит на бабочек, разглядывая его самого. Этот факт ощущается внутри теплым и желтым, почти как эти маленькие крылья. — Отцовская гармонь вызывает эти видения, так что волки, которых мы видели… — начинает Антон негромко. — В этом лесу несколько мест силы. Они появляются в одном из них, но долго не держатся — исчезают. — Красивая, — Арсений играется с бабочкой, подставляя для нее то запястье, то тыльную сторону ладони, и она порхает вокруг, не касаясь его, но и не улетая. — Не видел такого? — спрашивает Антон, и что-то в его голосе звучит слишком твердо, будто бы он пытается соврать или скрыть эмоцию. — Твоя Олеся-предсказатель не смотрит в другие миры? — ТАК в другие миры не смотрит никто, — хмыкает Арсений, — и она не особо сильная, хотя наша мама умела действительно крутые вещи. — А. О, — Антон смотрит на землю, будто бы нашел что-то в зеленом мху. — Вы брат и сестра. — Ну да. А что? — Мало ли, — уклончиво отвечает он, и тут до Арсения наконец доходит. — Я одинок, — говорит просто и прямо, чтобы не было потом недопониманий, — а ты… — И я. «Выходит, нет у него никакой цыганки-поганки в таборе», — думает Арсений, тоже переводя взгляд на пушистый зеленый мох. — Понятно. Пару минут они сидят молча, и Арсений понимает вдруг, что давно не был так спокоен, несмотря на то что произошедший только что разговор был уже куда большим, чем кривоватый флирт за все эти дни. Скорее признанием. Но Арсений даже не взволнован этим фактом. Может быть, это последствия адреналина от погони, а может, свежий воздух хорошо продул ему мозги, но вот уже несколько часов он не думал о золоте, о небытии и о пророчестве, темным грузом лежавшем все это время у него на сердце. — Не шевелись, — вдруг говорит Антон, указывая ему на макушку, — она на тебя села. — Кто? — машинальным движением Арсений скидывает бабочку с головы, и она трепещет крыльями возле его лица, — ой, прости, маленькая. Он подставляет руку, и бабочка садится на открытую ладонь. — Ого, — шепчет Антон, пододвигаясь ближе, — чувствуешь чего-нибудь? Ужасно кружится голова, и сердце в ушах набирает ход, заставляя картинку плыть и темнеть по краям, но Арсений усилием воли заставляет себя быть в сознании. Только не этот ебучий обморок, только не сейчас. — Как будто бы она просто бабочка, — говорит он вслух, чтобы не показывать слабость, — лапками держится сидит. — Интересно, — Антон тоже тянет к ней руку, но та пугается и вспархивает, уносясь куда-то наверх в кроны деревьев, — улетела. Они встречаются глазами. Антон, придвинувшийся ради этой призрачной бабочки, так и сидит вплотную, заглядывает зелеными своими глазищами здоровенными куда-то в самую арсеньевскую глубину. Это так отрезвляет, что даже подступивший было обморок мгновенно уходит. Сейчас будто бы самое время для безрассудств. Уставшие после погони, взбудораженные видением, они сидят в самом центре места силы, где все пропитано магией. Арсений ее не чувствует, но чувствует тепло Антона, касающегося сейчас его ноги. — Ну, пойдем? — Антон первым нарушает молчание. Арсений кивает, с сожалением понимая, что момент упущен. Для чего именно — черт его знает, но все равно жаль.

***

Они ложатся спать у костра, и на этот раз Антон сам пододвигается ближе, вспомнив об арсеньевской мерзлявости. И вообще он ведет себя как-то слишком заботливо, и на контрасте с типичной его суровостью это выглядит вдвойне необычно. Но приятно настолько, что Арсению даже стыдно становится, когда тот складывает костер особым образом — меньше света, больше тепла. — Завтра можем заехать на ярмарку в Меппел, — между делом говорит Антон, возясь со спальным мешком. Арсений купил себе перед выездом новый, на большой рост, а у Антона оказался перешитый из обычного, и тот все время путается в лишних складках. — А зачем нам на ярмарку? — Ну ты же любишь ярмарки. А нам по пути. — И вовсе не люблю, — ворчит Арсений, закутываясь в капюшон с головой. Если Антон проявит еще хоть немного заботы, станет уже совсем неловко. Он и так уже наверняка выглядит как влюбленная нищенка, а тут еще и это… — Конечно любишь, — хмурится тот, даже по голосу слышно. — Ты меня не знаешь. — Не знаю. Но знаю, что ты любишь, ты сам говорил. Антон укладывается у него за спиной, прикатывась ближе, но не слишком вплотную. Еще и расстояние оставляет между ними комфортное, какая же зараза, а! — Ты любишь ярмарки, — продолжает Антон, — а еще море. — Хм. — Но море ты любишь только весной, когда еще холодно, но плавать уже можно. Плавать ты тоже любишь. А еще виноградный сок и залезать с ногами на сиденье — ты и в фургоне так едешь все время, это очень смешно, — Антон будто бы и сам улыбается, — еще любишь брусчатку, делать подарки своими руками и, кажется, собак? — Котов, — автоматически поправляет Арсений, жуя собственную губу. Антон не может быть помимо заботливости еще и внимательным, это же катастрофа! — Да, точно, котов. Должно быть, Арсений и правда много говорил о себе, пока они тряслись в повозке по полям и лесам. Возможно, даже слишком много. — Ты все это запомнил из моей болтовни? Ерунда же. — Это не ерунда, Арсений, — шепчет он где-то за ухом и больше совсем ничего не говорит. Медленно догорают дрова, и, проваливаясь в сон, он ощущает, как его обнимает тяжелая и длинная рука, и засыпать в этих объятиях оказывается очень хорошо.

***

С наступлением утра рука с его бока никуда не девается. Более того, Арсений обнаруживает себя уткнувшимся в Антонову грудь и как-то очень удачно лежащим. Будто бы собрались два кусочка пазла и вросли один в другой. — Все понятно, — сквозь сон мурлычет он, поняв, что они оба проснулись, — ты экономил магию на обогреве, просто чтобы со мной пообниматься. — Угу, конечно, — басит над ухом Антон, прокашливаясь, но объятий не разжимает, — я щас проверю, все ли мои украшения на месте, воришка. — Они отпечатались у меня на лице, — Арсений трется щекой и ощущает рельеф металла, — там окажется восемнадцать царапин вместо одной вчерашней, а все из-за тебя, жадина. — Хочешь, я наколдую тебе ведро воды для умывания прямо над головой? — Тогда ты тоже промокнешь, — Арсений на всякий случай прижимается немного посильнее и хватает пальцами жесткую ткань спального мешка, чтобы тот случайно не убежал, — лучше не надо. — Не замерз сегодня? — уже мягче спрашивает Антон. — Было тепло, — Арсений все-таки откатывается на спину, чтобы потянуться, — спасибо большое. Неловкости нет, как будто бы даже вчерашнее его стеснение от повышенного внимания тоже куда-то пропало. Интересно все-таки, как странно работает его восприятие происходящего — сплошные контрасты. Арсений садится и трет глаза, осматриваясь. Все на своих местах — фургон, пара бревен вокруг кострища, жующая траву Василиса бродит неподалеку в кустах. Кажется, что она за ночь должна была выкосить вообще всю поляну, но некоторые заросли остались нетронутыми. Вот даже этот цветок. Цветок? Желтый мак, растущий прямо около бревна, вдруг складывает лепестки. — Антон! Бабочка! Тот тоже садится и ищет глазами источник арсеньевской паники. Вчерашняя бабочка — а это определенно она — невозмутимо сидит на травинке, вполне реальная, без намека на призрачность. — Быть такого не может. — А ты не должен был видение вчерашнее обратно отправить? — осторожно говорит Арсений, думая сейчас не о бабочках даже, а о тех гигантских волках. — Отправить в свой мир и запереть, нет? — Видения всегда исчезают сами, минут через десять, — Антон медленно ползет в сторону бабочки, и она, сорвавшись с места, взлетает невысоко, чтобы приземлиться на край арсеньевского спальника. — Она меня не сожрет? — пугается Арсений. — Бабочка, милая, не ешь меня, мне еще золото искать, у меня там такое пророчество ебанутое. — Кстати, — Антон присаживается рядом, внимательно почему-то глядя на его лицо, — скажи-ка, пожалуйста, как твое пророчество звучит? — Мне не нравится этот тон. — А мне не нравится, что ты материализовал бабочку, хотя у тебя отрицательный магический потенциал, — медленно и вдумчиво объясняет Антон, и от его серьезности по позвоночнику бежит холодок. — Я??? — Ну не я же. — А кто сказал, что это вчерашняя бабочка? — Арсений растерянно смотрит на беззаботно сидящее у него на спальнике насекомое, хотя минуту назад сомнений у него не было. — Потому что в нашем мире не бывает желтых бабочек, — твердо говорит Антон, — не было. До сегодняшнего утра. В сложившейся тишине слышно только, как жует траву Василиса и как нервно проходит по горлу сухой глоток. — Так что там у тебя за пророчество? — уже мягче говорит Антон, пододвигаясь еще ближе. Наверное, он хотел сжать его ладонь в пальцах, по крайней мере, рука его дернулась. — «Нашедший черное золото Рейна обретет свой путь. И всадник-солнце обуздает ночь, и будет жизнь, победившая небытие», — нараспев зачитывает Арсений. — Угу, — зависает на мгновение Антон, превратившись снова в серьезного и мрачного цыгана, который встретился ему в том амстердамском переулке, — черное золото Рейна, прямо так и звучит? Черное? — Да. И узор еще, как на твоей гармони. — И узор… Прям «черное золото»? — снова спрашивает он. — Ты точно не путаешь? — Да говорю же, — Арсений трет руками лицо, поправляя растрепавшиеся волосы. — Подожди, — Антон рвется вперед, пугая бабочку, и оказывается совсем рядом с его лицом, — дай-ка глянуть. Он отводит челку в сторону ото лба, всматриваясь во вчерашнюю царапину. — Что там? — беспокоится Арсений. — Загноилось? Не хватало мне еще, блин, инфекции. Или это и есть то, от чего я умру и кану в небытие? Что там?? — Там ничего нет, — говорит Антон, трогая пальцами аккуратно то место, которое сам же вчера и обрабатывал, — вообще ничего нет, и царапины нет тоже. — И что это значит? Ни единой нормальной мысли в голове. — Это значит, что я знаю, куда нам ехать, Арсений, — твердо говорит Антон, — и это совсем не ярмарка в Меппеле.

***