Черное золото Рейна

Снова накачав Василису магией, они едут весь день и всю ночь практически без остановок. По очереди сидят на козлах, давая друг другу отдых, хотя Василиса в присмотре совершенно не нуждается, рыся бодро и широко все дальше и дальше на север. От ее мерного стука копыт Арсения постоянно клонит в сон, где его настигают волки, превращающиеся в бабочек, и Олеся танцует с Катей в поместье, пока Поз играет на скрипке. Венцом сонного бреда становится Граф, скачущий вокруг томно вздыхающей Василисы. Арсений так дергается во сне от этого бреда, что пугает лесных птиц, сидящих в кустах у обочины. Они минуют несколько городов и целое озеро, оказываясь, как подсказывает неидеальное арсеньевское знание географии, в верховьях Рейна. Все-таки в пророчестве имелась в виду река. Антон ничего больше не рассказывает, отговариваясь тем, что он все увидит своими глазами, только курит задумчиво и разряжает амулет за амулетом, помогая Василисе бежать. Ближе к закату они съезжают с дороги и останавливаются в живописном месте на берегу, примостив фургон под раскидистым деревом. Большое поле примыкает одной стороной к лесу, другой к воде, и уже начинает собираться вечерний туман, наползая медленно из-за поворота. Красиво. Хоть и ничегошеньки не понятно. — А ей нормально было не спать целые сутки? — Арсений обеспокоенно осматривает лошадиные ноги, пока они разбирают упряжь. — Васечка, скажи, у тебя ничего не болит? — Лучше бы спросил про мою спину, — ворчит Антон, с усилием снимая оглобли, — ей все это показалось легкой прогулкой. — Верится с трудом, — Арсений освобождает лошадь от последних ремешков, и та, благодарно боднув его головой, деловито шагает инспектировать берег на предмет попить и искупаться. — Я как-нибудь разряжу об тебя амулет с выносливостью, и ты офигеешь, — продолжает спорить Антон откуда-то из-за фургона, — не верит он, ишь! Интересно, как можно было бы использовать время под действием этой магии? Арсению в голову лезут только марафоны, и это отнюдь не про бег. Приходится закусить губу, чтобы ничего не сказать вслух. У них, конечно, постоянный странноватый флирт, но далеко не те отношения, в которых уместны такие шутки. — А хотелось бы, — бормочет Арсений себе под нос, запоздало соображая, что его слова сейчас можно воспринять двояко, но Антон только фыркает. Разбив нехитрый лагерь, они идут за дровами, и помимо топорика Антон вешает за плечи свой напичканный кристаллами лук. Арсений хихикает, хотя понимает, что повышенная безопасность действительно не помешает. Пока он возится с ужином, Антон вкручивает в рукоять лука еще один амулет, выглядящий как придорожный булыжник, и Арсений хихикает снова. — Смешно тебе? — Я не над тобой. — Коне-ечно, — Антон ехидно смотрит из-под челки, — это твоя защитная реакция, ты просто не можешь смириться с тем, что я стреляю лучше тебя. Если ты вообще умеешь стрелять. Арсений вовремя прикусывает язык, чтобы не разболтать, что его обучал сам придворный ловчий, гостивший в поместье целое долгое лето. И что-что, а стрелять он умеет. — А ну давай мишень на то дерево, — встает он и с максимально невозмутимым видом вытаскивает из кармана платок. — Ну дава-ай, — расплывается в улыбке Антон, походя сейчас на довольного кота, разве что у котов не бывает сережек в ухе, — на что спорим? — На желание. — Ух, прямо вот так сразу? А что, если желание мое будет невыполнимым, касатик? Антон обходит его со спины, забирая из рук платок, и это «касатик» звучит прямо в самую шею, низко и горячо, так, что он даже вздрагивает. — Только амулеты чур не использовать! — говорит Арсений, и голос предательски дает петуха. — А вообще, я тебя сделаю. — Конечно, барин, — снова отвечает он в цыганской манере и, бросив загадочный взгляд через плечо, удаляется вешать платок на дерево. Арсений разминает плечи. Стрельба из обыкновенного лука всегда давалась ему легко, а у Антона лук вполне себе стандартный, рукоять только не очень привычная — широкая, под большую ладонь. Краем сознания он, конечно, думает, что у Антона действительно большие ладони. Большие и теплые, а еще наверняка сильные пальцы… — По три попытки? — Антон подходит вовремя, вытаскивая его из воображаемых объятий. — Давай. Арсений промахивается. А потом еще раз промахивается, что ему вообще не свойственно при такой дальности и вполне нормальном уровне натяжения. Заводя третью уже стрелу за рукоять, он чувствует, как дрожат пальцы то ли от обиды, то ли от волнения. Да как же так? — Это потому, — Антон, будто бы отвечая на его вопрос, вздохнув, поднимается с места, — потому что вы, знатные особы, слишком мало пользуетесь настоящими луками. — Это кто еще тут знатная особа? — Ой, да по тебе сразу было понятно, что ты дворянин, — отмахивается Антон, забирая у него лук. — Вовсе нет! — Арсений бесится, что его раскрыли. Где он прокололся? — Да разве же это плохо? — улыбается Антон. — У тебя выправка такая, — он оглядывает его с ног до головы, сам тоже выпрямляясь, — я с самого начала подумал, что ты какой-нибудь граф. — Граф — это мой конь, — ляпает Арсений. — А ты кто? Герцог? — Антон смеется, хлопая его по плечу. — Да расслабься, я никому не скажу. Ваше высокое величество. Он шутливо отвешивает поклон, и Арсений тыкает его в бок. — Ой, я ошибся. Великое высочество? — Да ну тебя! — Арсений отбирает у него лук обратно, хотя щеки его горят румянцем. — Что там ты про лук говорил? Не понимаю, почему я мажу. «Или меня мажет», — звучит в голове, потому что в присутствии такого заводного и милого Антона в голову лезут только мысли об объятиях. И об этих больших ладонях. — Просто этот лук короче и тяжелее, — переключается Антон на учительский тон, — но дальность принесена в жертву точности, так что целиться нужно вот так… Он встает прямо за ним, вплотную, и ноги ставит ровно за его пятками, так что Арсений ощущает тепло по всей спине и даже ниже. Это мешает. — Так? — тихо спрашивает он, вкладывая в лук стрелу. — Почти, — шепчет Антон снова куда-то в шею. Его длинные руки обхватывают его целиком, со всех сторон, дублируя положение арсеньевских, и одна большая ладонь ложится на рукоять поверх его пальцев, а другая накрывает кулак, сжимающий тетиву. — Теперь растя-а-агиваем, — раздается над ухом, и Арсений закрывает глаза, потому что не в силах это выносить. Грудь вздымается взволнованно, как будто бы он — птичка, попавшаяся в руки охотника, мечущаяся в клетке из этих рук, но не улетающая. — Задержи дыхание, — Антоновы губы задевают мочку уха, и Арсений замирает, пришибленный этим ощущением, — вот так. Тетива звенит, и стрела, описав красивую дугу, пришпиливает к дереву платок, точно попав в цель. Арсеньевское сердце екает так, будто бы это его пронзила стрела. Смущенный, он выходит из стойки и наиглупейше бросается прибираться по лагерю, забыв совершенно, что для пари нужно было и Антону тоже дать сделать три выстрела. Тот, сходив за стрелами и платком, не вспоминает об этом. И вообще довольно вежливо молчит, пока они ужинают, изредка только бросая хитрые взгляды из-под своей фирменной челки. Негодяй. Арсений запоздало замечает, каким привычным движением он подныривает под Антонову руку, когда они ложатся спать. И как обыденно тот поправляет задравшийся край спальника, чтобы его дыхание не щекотало Арсению шею. «Все это ради тепла», — говорит себе Арсений, хотя уже давно настал тот момент, когда нужно перестать себе врать. И поговорить с ним, наверное.

***