Черное золото Рейна

Они просыпаются, когда еще темно. Точнее, Антон будит его осторожно, сонно бормоча что-то про то, что им пора. — Снова будем ехать весь день? — вздыхает Арсений, нехотя откатываясь от тепла чужого тела. — Нет, мы уже на месте. Хочу показать тебе твое золото. — Заинтригован, — зевает Арсений, но из спальника все-таки вылезает. Предрассветный туман застилает все большое поле, скопившись плотным молочным пологом над рекой и трогая верхушки деревьев на опушке. Они идут куда-то вглубь этого облака, пока Антон не останавливается, оглянувшись, и не кивает сам себе. Достав из-за пояса гармонь, он наигрывает что-то шотландское, заунывное и протяжное, но довольно красивое. Арсений бы написал на эту музыку песню о светлой грусти, дальних странствиях и тоске по несбывшемуся. Жаль, он не умеет ни петь, ни писать стихи. Музыка звучит и звучит, и сначала ничего не происходит, но потом Арсений замечает странные тени вдалеке. — Что это такое? — шепчет он, касаясь Антонова локтя. — Волки опять? — Нет, — тот накрывает пальцами его ладонь и легонько посмеивается, прекращая играть, — не волки. Совсем не волки. Сквозь туман что-то большое медленно идет к ним, шурша по мокрой траве. Силуэт постепенно очерчивается, и в замершей в нескольких метрах поодаль фигуре узнается лошадь, но какая! Огромная, неестественно пышная черная грива струится волнами по лошадиной шее, спускаясь почти до самой земли. Как она не спотыкается о такую длину? Крепкие мускулистые ноги увенчаны пышными щетками у копыт, почти как у Василисы, только выглядят изящнее и будто бы благороднее, хотя, может, всему виной черный цвет. Даже не совсем черный — Арсений присматривается и замечает фиолетово-синий отлив шерсти, блестящей даже сейчас, несмотря на призрачность и окружающий их туман. Черная лошадь прядает ушами, выдыхая из ноздрей пар, но стоит на месте, не подходя ближе. Остальной табун бродит где-то неподалеку, судя по тихому ржанию и медленному топоту копыт по примятой от росы траве. — Что за красота? — шепчет Арсений. — Я не видел никогда такой лошади. Она идеальна. — Это еще одна желтая бабочка, — тихо отвечает Антон, — видение, которое появляется только здесь. Давай попробуем подойти? Они делают шаг, и лошадь напрягается, вынуждая их остановиться. — Надо расслабиться, — уверенно говорит Арсений, делая глубокий выдох, — и давай я попробую один? — Конечно, — Антон кивает и садится в траву, чтобы не смущать никого, — я пока тебе расскажу, что думаю обо всем этом. Арсений делает еще один маленький шажок, и лошадь недоверчиво пригибает к земле голову, втягивая воздух, — быстровато, нужно ступать еще медленнее. — Ну-ка, я тоже посижу, — он опускается вниз, не сводя с лошади глаз. Та, расслабившись, принимается щипать траву, потеряв к ним интерес, — пусть она немного привыкнет. Хотя трогать этих лошадей нет необходимости — даже посидеть вот так в тумане, пока они пасутся рядом, — уже очень хорошо. А еще у Арсения опять кружится голова, так что присесть спокойно на землю оказывается очень кстати. — Мало кто знает, откуда у нас амулеты и фамильяры, — начинает Антон. — Маги создали? — И да, и нет. В древности мы умели не только подсматривать за магическим миром через тонкий барьер между мирами вот в этих местах силы, — он обводит рукой вокруг, — но и перетаскивать их в наш мир. И предметы, и животных, часть из которых оказывались фамильярами. — А сейчас? Маги-предсказатели и телепаты ведь смотрят в другие миры. — Да, но материализацией больше никто не занимается. Потому и магия угасает. Все амулеты — конечны, все фамильяры живут долго, но тоже не тысячелетия. — Получается, — Арсений задумывается, — у нас просто заканчиваются магические батарейки, и никто не создает новые? Фамильяры это же тоже, считай, амулеты, просто большие и с сознанием. — Типа того. — И ты поэтому так бережешь магию? Антон кивает. — В моем роду всегда относились к этому очень серьезно, отец долгое время искал способы пробудить магию материализации. Думаю, эта гармошка тоже появилась у него неслучайно, — он поглаживает узор на ее ребре, мягко водя пальцем, — а теперь меня нашел ты. — Я? — А ты еще не понял? — улыбается Антон. — Ты материализовал бабочку. Я думаю, что твой отрицательный потенциал говорит именно об этом. Ведь чем выше цифра, тем больше маг может выкачать из амулета, так? Арсений кивает. — Значит, чем меньше, тем больше ты сможешь влить в амулет. — Звучит странно, — задумывается Арсений, — у меня же нет способностей… — Возможно, у тебя есть одна — но самая главная. Попробуешь коснуться лошади? С сомнением Арсений смотрит на черную кобылицу, скрытую почти полностью своей пышной гривой. — Щас она меня уебет мощно за приставания, и будет тебе маг-материализатор, — нервно шутит он, но поднимается с места. Он сосредотачивается на дыхании и на том, чтобы плечи были опущены, а спина и грудь не напрягались. Лошади очень чувствительны к языку жестов, даже призрачные, так что Арсений входит в почти медитативное состояние и медленно шагает к ней, вытянув руку вперед. — Ай какая краса-авица, такая моя де-евочка, — привычно тянет он, подходя ближе. Лошадь жует траву, тоже, кстати, призрачную, и это жутко интересно, но можно будет разобраться потом. Куда важнее, что она поднимает голову и тоже делает шаг к Арсению, маленький и робкий, но шаг! Спустя пару минут он трогает бархатный черный нос, гладит длинный изогнутый профиль, приговаривая что-то, обходит лошадь сбоку, перебирает бесконечную гриву. — Охренеть, какая она красивая, — говорит он подошедшему ближе Антону, — ты видишь эту спину вообще? Она летать должна как птица! Лошадь стоит, никуда не собираясь уходить, тычется мордой в карманы и нетерпеливо переступает ногами, мол, дайте чего-нибудь вкусненького, — в общем, ведет себя как обыкновенная лошадь, только вот полупрозрачность ее никуда не девается. — Наверное, она просто большая, — говорит Антон, дотягиваясь до ее черных ушей, — и нужно больше времени. Но я уверен, что она тоже материализуется. Все прошлые разы, что я видел этот табун, они ко мне и на пушечный выстрел не подходили, так что все дело в тебе. — А ты хотел украсть себе кобылицу? — подмигивает ему Арсений, обходя лошадь с другой стороны и прячась за ее высокой шеей. — Сразу видно, цыга-ан! — Ну ой, — ожидаемо закатывает глаза Антон, — и, между прочим, это ты здесь цыган. — А я-то что? — Ты приручил дикую кобылицу — значит, уже цыган, — улыбается Антон, намеренно запуская пальцы в гриву и на этот раз касаясь уже плутающих там арсеньевских, — а что цыгане называют настоящей драгоценностью? — Песни? — глупо предполагает Арсений, хотя думает он уже не об этом. Зеленые глаза напротив горят так тепло и нежно, и кудрявая челка падает набок, вызывая внутри умилительный писк, а голос при этом звучит так бархатно, так мощно, что с этих контрастов мозг у Арсения плывет. Ему бы удивляться тому факту, что он чешет холку призрачной волшебной кобылице из другого мира, не будучи при этом магом, а он залипает на мужика. Хоть и на самого красивого мужика во всех обозримых вселенных. — Для цыгана бриллиант — это свобода, самоцветные камни — дальняя дорога, а главное золото — лошади, — говорит Антон, не сводя с него глаз, — так что, может быть, мы нашли твое черное золото? — Черное золото Рейна, — повторяет Арсений, и лошадь, помотав головой, медленно уходит к своим, оставляя их вдвоем среди тумана, — выходит, что нашли. — Как ты себя чувствуешь? — Антон подшагивает ближе. — Раствориться в небытии не тянет? — Только голова кружится, но это, похоже, всегда так в этих ваших местах силы, на качелях было то же самое, — улыбается Арсений, думая, что вот конкретно сейчас она кружится вовсе не из-за этого, а от того, что кое-кто подошел слишком близко, — так что я, кажется, еще не умираю. Придется тебе меня терпеть, я еще минимум один день собираюсь донимать тебя ерундой. — Это не ерунда, — шелестит Антон. — Ерунда. — Тогда это моя любимая ерунда, — он подходит совсем близко и поднимает руку к лицу, чтобы убрать прядь за ухо, — можно? Арсений хочет ответить: «Нужно!», хочет упасть сейчас в обморок в траву, потому что чувства захлестывают его целиком, хочет бежать по этому полю куда глаза глядят и хочет поцеловать его первым. Хочет сразу — и всего. Но силы есть только кивнуть и попытаться выровнять сбитое от бешено колотящегося сердца дыхание. Антон берет его щеки в свои эти большие и теплые ладони, поднимает чуть подбородок, нежно и мягко, будто бы касается лепестков цветка или крыльев бабочки, и Арсений сейчас чувствует себя той самой бабочкой, только вместо материализации он готов развоплотиться нафиг от разрывающих его чувств. Губы касаются губ. Сухие, немного обветренные, они скользят коротко снизу вверх, будто пробуя, можно ли дотрагиваться, не убежит ли кто-нибудь сейчас, не взорвется ли. Арсений — точно взорвется. Подавшись вперед, он прижимается плотно, лезет сразу вглубь, жадно и мокро, не давая дышать, не давая себе ни секунды, чтобы передумать. Чего они вообще ждали, когда все было очевидно с самого начала? Антон выдыхает, шумно и почему-то сразу страстно, и перекладывает руки на плечи, потом на спину, потом чуть ниже, притягивая к себе Арсения за талию, влипая в него всем телом, хотя куда уже ближе? В голове все идет кругами, и в какой-то момент, забыв вдохнуть, Арсений ловит невесомость, оседая в крепких руках. Темнота накатывает на глаза, ноги подкашиваются, и обеспокоенный Антон укладывает их обоих на траву, осторожно нависая сбоку. — Ты меня слышишь, ты в порядке? Арс. — Мне нравится это «Арс», — бормочет тот, стараясь сфокусироваться на лице напротив и с облегчением отмечая, что головокружение проходит, — я в порядке, да. А ты знаешь какой? — Мм? Арсений сам над собой хихикает, его мозг генерирует тупые шутки совсем не в те моменты, когда их нужно говорить. — Ты — сногсшибательный, — выдает он, — понял? — А ты тогда — положительный, — улыбается Антон и тянется еще за одним поцелуем, — потому что ты меня положил.

***

К вечеру призрачный табун все еще остается призрачным, но не исчезает. На всякий случай они привязывают на длинную веревку-корду Василису, чтобы та могла спокойно пастись и никуда не сбегала. Вид призрачных лошадей испугал ее так сильно, что, увидев их в первый раз, она свалила на целый километр вниз по реке. Оставив ее пастись в перелеске, перед самым закатом они идут проверить табун еще раз. Лошади на месте, бродят в траве, медленно стекаются на край поля — черная кобылица ведет всех к реке на водопой. Он вдруг обращает внимание на двух молодых лошадей, играющих друг с другом так самозабвенно, что воздух вокруг них, кажется, весь наэлектризован энергией. Одна лошадь игриво покусывает другую за шею, а та уворачивается, и только черные гривы взлетают вверх от этих изящных движений, как крылья у сказочных жар-птиц. Потом лошади вдруг замирают, отдыхая, сложив друг на друга головы, и Арсения прошибает холодный пот. Если обвести сейчас контуры их силуэтов — получится аккурат тот самый рисунок. Две загогулины-шеи и две волны по верхней линии этих сильных лошадиных спин. — Матерь божья. — Ты чего? — Гармошка с собой? — спрашивает Арсений, наощупь трогая его за руку. — Смотри! Лошади, будто позируя, стоят на месте, пощипывают друг друга за гривы — кажется, это называется взаимный груминг, и Антон тоже ахает, сравнивая узор на гармони с увиденным. — Ты притягиваешь за уши, — неверяще бормочет он. — Возможно. Но даже если, — Арсений мечтательно вздыхает, глядя на лошадей, — это восхитительно! Ты посмотри, они просто невероятные — и стать, и движения. И все как на подбор одинаковые. Удивительно. — Да, очень красиво, — Антон смотрит на него в упор, и Арсений уже догадывается, чем закончится это предложение, — и лошади тоже ничего. Смутившись, он пихает его локтем в бок, и тот, хихикнув, захватывает его руку и уже не отпускает. Это так неловко и так обезоруживающе мило — идти по берегу за руку с тем, кто запал тебе в сердце глубже всего на свете. Ни один парень до этого не вызывал в Арсении столько волнительного смятения — так, что хотелось бы просто наслаждаться моментом и ничего не решать. — Интересно, а она, когда материализуется, останется такой же черной? — Арсений ловит себя на «когда», а не «если», но даже не удивляется. Тут поверишь во что угодно, когда самый крутой парень во вселенной ответил тебе взаимностью. Вся магия тут померкнет. — Не черной, а вороной, Арсений, ну ты чего. Говори правильно, ты же у нас граф, — Антон снова дурачится, отвешивая ему на ходу микропоклон. — Я не граф! И она такая… ну, прямо чёрная, цвет куда гуще воронова крыла, видишь? — Это точно. Будто бы небо в безоблачную ночь. Лошади подходят к воде, пьют, бьют копытами, расплескивая вокруг тысячу брызг, правда, снова призрачных, как та трава. — Получается, они не могут взаимодействовать с миром? — Арсений подходит ближе. — Но используют, э… Объекты мира для создания проекций? — Это ты у нас маг-материализатор, вот ты и скажи, — хихикает Антон, — а то мы люди простые, академий-то не конча-али… — Дурак. — Зато, спорим, она меня не обрызгает? — он смело шагает под разлетающиеся всплески к ближайшей черной лошади. — Гляди! Вода действительно ведет себя странно — попадает на Антоновы штаны, но не оставляет следов. — Она-то тебя не обрызгает, да, — хитро щурясь, Арсений тоже подходит ближе к воде и наклоняется, — а вот я… Зачерпнув ладонью немного, он прицельно плещет ему прямо в лицо. — Ах ты! Говорят, что мужчинам сложно только первые сорок лет детства, и это чистая правда — они брызгаются как маленькие, пугают лошадей и бесятся, стоя уже по колено в воде, но холода Арсений совсем не чувствует. Улучив момент, он бросается Антону в ноги, опрокидывая его навзничь во взбаламученную воду, и тот смеется, захлебываясь и отплевываясь, а потом утаскивает Арсения на себя. Они валяются на мелководье и целуются, мокрые вдрызг, грязные от сероватого ила, но Арсений готов вымазаться в нем целиком, лишь бы смотреть в эти охренительные глаза. — Сушиться пойдем? — спрашивает Антон, с явным неудовольствием отрываясь от его губ. Арсений мотает головой отрицательно, хотя ночи довольно прохладные и здравый смысл говорит, что нужно идти. Но до лагеря топать минут десять, а это значит целых десять минут не целоваться. — Тогда давай замутим костер прямо тут. — На берегу? — Да вот там, — Антон показывает на ближайшую одинокую иву, — я вроде видел пару бревен тут недалеко. В мокрой одежде ходить неудобно и холодно — потому что больше не греет тепло чужого тела — так что с поиском дров они справляются быстро, и Антон даже, залихватски прищелкнув пальцами, зажигает огонь с помощью магического кольца. — Транжира. — Может, я хочу впечатлить тут кое-кого, — мурлыкает он, подходя ближе, и снова два контрастных образа взбалтываются, не смешиваясь, — суровость и воинственность вместе с кошачьей мягкостью. Арсений такое, кажется, уже обожает. Он чмокает Антона в нос и морщится, ощутив речной ил на языке. — Точно, мы же грязные, как я не знаю кто, — улыбается тот сначала тепло, а потом убийственно, опуская голову ниже, так, что из-под бровей становится не видно ресниц, — придется купаться. Ты со мной? Он играет бровью, отступая на полшага назад, и медленно развязывает тесемки на вороте рубашки. — Я, — тянет Арсений, завороженно следя за пальцами, — я не… Никакой проблемы в том, что Антон раздевается, нет. Арсений — парень опытный и к любой наготе привычный, включая свою собственную. Но вот прямо сейчас вытаскивающий из-за пояса полы рубашки Антон, с этой улыбкой и взглядом из-под бровей, в алых всполохах костра, — это совсем другое. — Ай, не смотри на меня, касатик, — ухмыляется тот, стягивая рубашку с плеч и бросая ее не глядя на траву, — ай, глаза свои красивые поломаешь. — А говорил, не существует цыганского гипноза, — отлипнув от наваждения, Арсений подходит к нему, чтобы провести пальцами по груди. Чужая кожа тут же покрывается мурашками, и Арсения встряхивает как от удара, хотя это не его трогают и не должно так сильно колбасить, а все равно. Антон с цепями амулетов на шее, браслетами и кольцами, но без рубашки выглядит восхитительно настолько, что из головы вылетает напрочь тот факт, что можно продолжать трогать, а не просто смотреть. — Какой ты красивый, — тянет Арсений, поднимая взгляд выше и встречаясь с темной зеленью глаз. Тот только ухмыляется хитро, принимаясь за застежки на штанах и скинув уже обувь. Арсений поднимает глаза к небу, чтобы продышать это волнение. Ей-богу, как в первый раз! — Я тебя жду, — Антон, раздевшись, чмокает его в губы и подмигивает, зараза, обходя его кругом, чтобы исчезнуть в темноте берега. — Козел, — шепчет сам себе Арсений, понимая, что сейчас его видно прекраснейше на фоне яркого костра на контрасте с темнотой. Что ж, не только цыгане умеют делать шоу. Он нарочито медленно стягивает с плеч одежду, слой за слоем, переступая плавно, будто бы вовсе не танцуя, а просто двигаясь размеренно и не спеша. Поворачивается вокруг себя, вроде как размышляя, куда сложить рубашку, но на самом деле давая возможность теням от костра очертить каждый сантиметр его тела. Зря он, что ли, так много времени посвящает фехтованию? Отличная тренировка, кстати, не только для ловкости и выносливости, но и для мышц. Арсений не отказывает себе в удовольствии пройтись ладонями по плечам и груди, будто бы он так замерз, что нужно обогреться у костра, прежде чем лезть в воду; оглаживает живот, трогает пальцами сосок, давно уже стоящий так, что можно об него уколоться. А еще фехтование замечательно тем, что отлично качает жопу. Вот так вот просто, без обиняков — жопу, и поэтому Арсений расстегивает пояс своих штанов, стоя точнехонько перед костром, боком, чтобы было отлично видно, насколько сильно он любит фехтование. Расстегнув все, что нужно, он наклоняется на прямых ногах, слегка прогнувшись, и покачивает бедрами, исключительно чтобы освободиться от запутавшихся и скомканных штанин. — АРСЕНИЙ, — зовет Антон с нажимом откуда-то из темноты, — БОГОМ МОЛЮ, иди уже сюда, у меня щас с сердцем плохо будет! Усмехнувшись себе под нос и оставив где попало несчастные штаны, он не спеша идет в сторону воды. Антон уже стоит по пояс, тянет приглашающе руку. Неловко прошагав по камням, Арсений падает буквально к нему в объятия, и тот отступает на глубину. — Тише, тише, — бормочет Антон, стараясь немного отодвинуться, должно быть, чтобы не смущать его стоящим уже на полную членом. Ничего себе, и это такая реакция — на него, на Арсения? Приятно, черт подери. Они заходят уже по шею, и он просто запрыгивает на Антона в воде, обхватывая его ногами за пояс и попадая сразу же так, чтобы Антонов член оказался ровно между ягодиц. — Да чтоб тебя, демон! — рычит Антон, подхватывая его сразу под те самые ягодицы и проезжаясь нетерпеливо между них. В воде все это неудобно, но дразниться Арсению так нравится, что он кусает Антона за нос, чем вызывает еще один хриплый негодующий «хрмм». Они целуются, почти не разлепляясь, пока наскоро моются в воде, хотя это больше похоже на взаимные ласки, чем на реальную попытку счистить с себя дорожную пыль, и Арсений уже забывает, где верх, где низ и какой сейчас вообще год — так ему хорошо. Антон выносит его на берег на руках просто потому, что хочет и может, и, даже если бы тот пытался сопротивляться, ничего бы не получилось все равно. Каким-то ловким движением, а может быть, снова использовав магию, Антон расстилает их широкие рубашки, приминая густую траву. «На примятой от забав травушке», — всплывает что-то в голове Арсения, но он не может вспомнить, откуда это, и выбрасывает мысль из головы, потому что его снова обнимает Антон, мокрый, но очень горячий. От костра тоже жарит, они прижимаются друг к другу, оседая медленно вниз, и все, чего сейчас хочется, — вообще никогда друг от друга не отстраняться. — Красивый ты, — шепчет Антон, сместившись набок и нависнув как-то все равно над ним, — весь как лунный свет. Он ведет пальцами по груди вниз, чертит по ребрам и смотрит с таким обожанием, что у Арсения поджимаются пальцы. — Бледный то есть? — вырывается само собой, потому что под этим взглядом он смущается так сильно, что совсем сложно это выдерживать. Обычно это он всегда нависал над партнерами, но сейчас, с Антоном, хочется совсем другого. Хочется чувствовать его именно так. — Дурачище, — влюбленно мурчит Антон, и с его серьги падает маленькая капелька, когда он наклоняется его поцеловать, — охуенный такой дурачище. Он шарит руками по всему телу, вызывая то мурашки, то короткие судорожные вдохи, и Арсению снова мерещится, что у него кружится голова, и теперь уже не магия этого места всему виной. Ладони у него действительно большие и очень горячие, в них помещается целиком коленка, пальцев хватает, чтобы приятно стиснуть бедро, и как-то так идеально эти руки ложатся на ягодицы, что Арсений стонет, сам от себя не ожидая яркой реакции только на прикосновения. А что же будет дальше? — Антон, — он переворачивает их обоих и седлает его. И не сразу находит слова, потому что тот так ошалело выдыхает, оглядывая его снизу вверх, жадно, нетерпеливо, что Арсений форменно офигевает, — я хотел… — Все, что угодно, — хрипит он, прикасаясь нежно к его плечам. — Тебя. Тебя в себе. Антон кивает и, приподнимаясь, целует его тягуче, тянет за нижнюю губу, чтобы тот опустился к нему ближе и, обхватив за бока невозможными своими руками, меняет их местами, оказываясь сверху. — У меня в повозке, — начинает Арсений. — У меня здесь. Антон показывает на браслет на правой руке, снимая попутно все кольца одно за другим. Взяв арсеньевскую ладонь, он надевает их на его пальцы, нежно целуя каждый. На Арсения. Надевает. Кольца. Охренеть. — Подержишь, пожалуйста? Никто никогда не говорил ему, что это может быть так приятно, а сказал бы — ни за что бы он, конечно, не поверил. Антон делает неуловимое движение кистью, браслет на запястье слегка мерцает, и на ладони появляется что-то прозрачное и вязкое. — Вот это я понимаю амулет, — охает Арсений, — выходит, кое-какой магией ты все-таки регулярно пользуешься? Антон смущается, и это видно только по улыбке, потому что щеки красные уже давно и не собираются остывать. Ладонью, щедро облитой магической смазкой, он быстро и плотно обхватывает его член, и шутить Арсению больше не хочется. Он бы и рад что-нибудь сделать тоже — зарыться пальцами в волосы, целовать бесконечно красивые ключицы, но тупо не может, примятый удовольствием так же, как примята им самим сейчас трава. У Антона — большие руки, и большие пухлые губы, и, похоже, большое желание убить Арсения, потому что он уже реально изнывает от ощущений. А сам Антон, расположившийся между его ног, творит нечто невероятное, ритмично двигаясь ртом, вбирая член неглубоко, но держа его плотно и что-то там еще языком выделывая, отчего Арсения выгибает прямо в свободную руку, которая ловит его грудь и трогает мельком соски. Прошибает как электричеством. Сколько внутри него пальцев, как долго они там и что именно они делают — вообще невозможно понять, потому что все сливается в сладкую истому, нетерпеливое ожидание, и Арсений только подается им навстречу ритмично, расслабленный, разнеженный и залюбленный донельзя, хотя они ни слова не сказали друг другу о любви. Иногда это понятно и без слов. — Иди ко мне, — тянет его наверх Арсений, чтобы вовлечь в поцелуй, обхватывая между делом и его член тоже, — ого. Он твердый настолько, что непонятно, как Антон еще держится. — Потому что нельзя быть таким, Арсений, — говорит темнота в его глазах. — Давай. Он поднимает ноги выше, чтобы было удобнее, и расслабляется, готовясь к ощущениям, потому что природа наградила Антона не только приличным магическим потенциалом, мягко говоря, но, вопреки опасениям, никаких неудобств не испытывает. Мягко толкнувшись головкой внутрь, Антон замирает на всякий случай, но Арсению не просто нормально — ему охуительно, ему наипиздатейше ебаненно, ему так круто, что мозг генерирует какие-то ненормальные уже совсем слова. Кажется, он всегда пренебрегал качественной растяжкой, но если с ней возможно испытывать такое, Арсений готов отдавать этому процессу все время мира, потому что Антон еще даже до конца не вошел, а он уже — уноси готовенького. — Боже, Арс, — наклоняясь ниже, этот невозможный еще и шепчет в самые губы, — А-арс! Он входит глубже и глубже, так плотно, горячо и приятно, что Арсений даже хочет попросить задержаться в нем подольше без движения — так хочется продлить это чувство полноты, зафиксировавшее его в этой точке. Он сжимается, стараясь острее прочувствовать эту классную твердость, и Антон стонет ему на ухо, автоматически толкнувшись, и из Арсения тоже вырывается стон. Они начинают двигаться, сначала осторожно, потом сильнее, и цепочки качаются, елозят по груди и шее, но Арсений просит оставить их, когда тот порывается снять, — не хочется останавливаться ради этого даже на секунду. Руками он шарит по широкой спине, с одного бока нагретой костром, а с другого прохладной уже от ночного воздуха — сплошные контрасты. На Антона все время хочется смотреть. Как он закусывает губу, как приподнимаются брови и приоткрывается рот от порывистого дыхания — Арсений мог бы так вечно, но они оба уже на грани, и, видит Бог, не последний раз, так что он предлагает сменить положение. — Оу, Господь Всемогущий, — охает Антон, оседая еще дальше куда-то на пятки, когда Арсений, встав на четвереньки, выгибает затекшую спину. Коварно улыбаясь, он отшагивает ногами пошире и дает пояснице провиснуть еще сильнее, упирается пальцами в траву и приподнимает бедра, зная прекрасно, как очерчивается сейчас рельеф, как охренительно смотрится буквально все. Все-таки фехтование — замечательный спорт. — Арсений, — хрипят там сзади последние капли Антонова терпения, — ох, Арсений. Тот только хмыкает и слегка ведет бедрами, охнув тоже, когда его ловят буквально за жопу большие ладони и Антон входит сразу на всю длину. Вот теперь — совсем хорошо. Ритм нарастает, и стоять так уже тяжеловато, потому что Антон, конечно же, находит нужный угол, точнее, область, потому что с таким членом и речи не идет о какой-то одной точке удовольствия — он толкается так, что весь Арсений — сплошная зона, буквально вибрирующая от напряжения. — Арс, — хрипит он над ухом, стараясь нашарить свободной рукой его член и не сбавлять темпа, но ничего у него не получается, и Арсений прекрасно его понимает — сам уже тоже не соображает ни черта. Забрав его ладонь, он сам обхватывает себя чуть ниже головки, они пытаются синхронизироваться, и тоже не выходит ничего путного, но сейчас уже все равно. Где-то между еще одним низким «Арс» и особенно сильным толчком Арсений кончает, проваливаясь в пространство, где нет ничего, кроме тепла Антонова тела, навалившегося бессильно сзади, и шума в ушах, восхитительного и прекрасного. Арсений не помнит, как именно они перемещаются до фургона и почему ложатся спать внутри, но, закутываясь в спальный мешок и привычно ныряя под раскрытую Антонову руку, он думает, что нашел-таки свое золото. И имеет в виду вовсе не лошадей.

***