Черное золото Рейна

Арсений впервые просыпается первым, причем так просто, и быстро, и сразу бодрым — такого вообще никогда не бывает. Оба глаза — без пелены, ничего не болит и не ломит, сознание такое ясное, будто бы он выспался за все недосыпы в своей жизни. А всего-то и нужно было — немного хорошего секса. Арсений давит в себе шутку про Антонов целебный хуй, снявший с него усталость, но все равно несдержанно хихикает. — Я смешной, да? — сонно бормочет проснувшийся Антон. — Так и знал. Глаза его еще закрыты, ресницы подрагивают, и след от наскоро свернутой подушки тянется через щеку. — Красивый, — говорит Арсений и хихикает снова, когда длинная рука, выпутавшись из расстегнутого спальника, подгребает его ближе. Перед лицом оказывается голая грудь, и Арсений, шкодливо усмехнувшись, мокро лижет сосок. Антон вздрагивает. — И тебе доброе утро, — рука путается в волосах, — как ты? — Я замечательно, — улыбается Арсений и вдруг замечает среди цепочек и амулетов на груди кое-что еще, — ой, а что это? Антон позволяет убрать вбок украшения, докопавшись до рисунка на коже — закрученная спираль с орнаментом, от которой отходят огненные всполохи как лучики солнца. — Кельтский Бог, кажется, — чуть смущенно объясняет Антон, — сделал, когда был мелким. Думал, раз я маг, я должен быть крутым как солнечный свет, вот и набил себе солнце. Арсений трогает татуировку кончиками пальцев. — Ты и есть крутой, — он целует, дотянувшись, в самую серединку спирали, — самый крутой, — целует еще, теперь пониже, — са-амый. Антон начинает дышать чаще, и это даже немного странно — сколько ему лет, что он заводится за секунды? В голове мелькает нескромная мысль, что это Арсений всему виной, но он ее загоняет подальше. — Если ты сейчас не остановишься, — большая ладонь гладит волосы за ухом, — то мы не позавтракаем. И не пообедаем тоже, скорее всего. Арсений поднимает голову, заглядывая в глаза. В их уголках смешинки, и легкий румянец уже трогает щеки. Видимо, суровый цыган Антон реально смущается от ощущения близости. — Тогда завтрак с меня, — Арсений чмокает его в нос с откуда-то взявшейся уверенностью, — а потом мы не пообедаем. Он играет бровями, добиваясь расплывшегося лица напротив, и вылезает из спальника. Утро обдает прохладой, и, пожалуй, зря он не накинул чего-нибудь еще поверх простых рубашки с жилеткой — без привычного уже костра на улице и правда холодновато. Пока Арсений шастает по небольшому лагерю, собирая вещи и закладывая дрова для нового костра, вокруг стоит тишина, не совсем привычная слуху. Точнее, совсем непривычная. Присев около сваленного в кучу хвороста, он делает вид, что ломает ветки, и напрягается, обратившись в слух. Призрачного табуна сегодня не видно, хотя Антон говорил, что он уже не должен никуда пропасть. Василисы тоже как след простыл, а она без причины никогда не уходит от лагеря далеко, тем более вроде бы была привязана. Но это все не так важно, есть что-то куда важнее, что-то неуловимо изменилось, но что? Чего не хватает? Арсений вспоминает вдруг, как напряженно вглядывался в притихший лес Антон, и до него наконец доходит — птицы! Не слышно певчих — ни одной! — Антон! — кричит он громко, резко разворачиваясь, чтобы успеть добежать до фургона. Прямо перед ним в землю с высоким свистом впивается стрела. — Блять, — чертыхается он, меняя траекторию, хотя он здесь как на ладони и смысла в этом совсем нет. — Сюда! Быстрее! — кричит Антон, вылезая на козлы и на ходу взводя лук в сторону леса. Арсений бежит со всех сил, отмечая, что еще одна стрела прошла совсем рядом, а до фургона осталось совсем немного, и он почти успел, но человеку не может так долго везти. Он даже не сразу понимает, как это происходит — просто одна нога подкашивается, будто бы кто-то ударил тебя под коленку, и он валится на землю, перекатившись чисто по инерции с пол-оборота, и отползает за колесо фургона, уходя подальше с линии огня. И только потом бедро прошибает болью — его ранили. Вместо удивления или шока сознание затапливает злость. Да что они им сделали? Кто эта сволочь? В следующую секунду рациональная часть сознания осматривает рану — стрелы нет, она прошла по касательной, и ничего особо страшного, все заживет, лишь бы не потерять много крови. В третью секунду рядом оказывается Антон. — Я в порядке! — Арсений пытается передать этими словами, что «все хорошо, не отвлекайся на меня, там враги». — Я их убью, — рычит он в ответ. И это, кажется, не метафора. Антон снова вскидывает лук, подкрадываясь ближе к краю фургона и, прошептав что-то, от чего вспыхивает амулет на запястье, выпускает три стрелы подряд. Арсений слышит, как звонко отпружинивают плечи лука, как гудит тетива, а потом раздаются сдавленные вскрики где-то справа, и град стрел прекращается. Антон скрывается за фургоном, и сейчас самое время, чтобы себе помочь, вдруг придется куда-нибудь бежать. Ухватившись зубами за край рубашки, он отрывает полоску ткани далеко не с первого раза, вспоминая своего семейного лекаря, с важным видом вещающего, что иногда проще порвать одежду, чем бежать за помощью. Так, да не так — плотный хлопок не особо соглашается рваться на бинты, но с перевязкой Арсений справляется, сносно останавливая кровотечение. Теперь нужно не двигаться, где-то с минуты на минуту должен накатить шок, который придется просто пережить. Вернется Антон, они запрягут Василису и рванут в ближайшую деревню к целителю, и все будет хорошо. — Ты как? — открыв глаза, Арсений видит перед собой взволнованное лицо. Видимо, нырнул так глубоко в себя, переживая боль, что даже не услышал, что тот вернулся. — Ничего, — пытается пошевелиться Арсений, но ногу простреливает, на этот раз не буквально, — ай! — Надо везти тебя к лекарю, — Антон смотрит внимательно на повязку, но руками ничего не трогает, боясь повредить. — А нет у тебя никакой там хитрой магии? — ляпает Арсений. — Время отмотать назад. Или чтобы так раз — и нет никакой крови, а? — Крови… — А то щас если Василиса меня растрясет, — рассуждает Арсений, замечая рассеянно, что держится за его руку крепко, будто бы боится упасть, хотя сидит на земле, — кстати, где Василиса? А стрелявшие? Они — все? — Усыпил на сутки обоих, — отмахивается Антон, — сдадим в городе полиции, да блин, это сейчас неважно! — Хорошо. Хотя бы одно дело улажено, хотя, конечно, совершенно непонятно, как они их выследили и что хотели отобрать? Наверняка окажется, что это просто тупорылые гопники, нападающие на всех подряд. Как прозаично. — А Василиса… — Антон задумывается на мгновение и вскидывается, будто бы его озарило. — Арс, ты мне доверяешь? — он берет его лицо в ладони, смотрит прямиком в глаза. Они снова зеленые, как изумруды, как июльская трава ранним утром, как раз как вчера, когда было так много тумана… — Арс, не спи! — Антон трясет его за плечи. — Не сплю, — он мотает головой, прогоняя наваждение, — но если мы никуда не поедем, то не обещаю. И становится больновато. Он пытается выпрямиться, но ногу снова пронзает, и он морщится, стараясь не подавать виду, чтобы Антон не понял, насколько ему действительно хреново. Арсений и сам понимает, какой он дурак, но в шоковом состоянии мозги работают как попало. — Я знаю, что делать, — Антон решительно дергает с шеи одну из цепочек, — не шевелись. Магия обволакивает Арсения облаком, невидимым, но осязаемым, и плавно поднимает над землей, все выше и выше. Антон, сосредоточенно шепчущий заклинания, берет его на руки как будто бы, но на самом деле Арсений сейчас летит сам. Ничего для этого не делая. Решив, что своими эмоциями он будет только мешать колдовству, он сосредотачивается на том, чтобы занять в пространстве положение поудобнее, если вдруг магия перестанет работать и он упадет. Наверное, эта левитация делает что-то вроде заморозки, потому что боли Арсений тоже не чувствует, ошеломленно двигая ногой. — Не вертись! — командует Антон, и лицо его сосредоточено и серьезно. Если бы не отвлекало сейчас так сильно это нелепое ранение, то можно было бы на это прекрасное лицо залипать… Все-таки это просто заморозка. Судя по тому, как плывет арсеньевский мозг, шок никуда не делся. — Сейчас, мой хороший, — бормочет Антон, неся его через поле туда, где гулял призрачный табун. Хорошо бы спросить, почему они не направились в сторону деревни, но в вопросах доверия часто бывает именно так — просто не задаешь вопросов. А может быть, цыганский гипноз все-таки существует, и Арсений поэтому неестественно спокойный — он под волшебным влиянием, не иначе. — Сейчас, Арс, потерпи немного, — говорит Антон, опуская его плавно на траву. Достав свою гармошку, он играет всего пару нот, и черные лошади появляются тут же, мгновенно, как будто бы они так и были здесь, просто ожидали нужного момента. — Позови ее, — просит он, и Арсений протягивает руку к той кобылице, с которой был уже знаком. Она охотно подходит ближе, тыкаясь привычно носом в ладонь, а потом вдруг возится рядом, топчется как собака, вертится вокруг своей оси, выбирая место, чтобы лечь. — Эй, осторожней, — Арсений, лежащий тоже в траве, пытается отодвинуться, но лошадь ложится осторожно рядом, не задев его, и заваливается сразу набок, — Антон… А мы тут зачем? — Сейчас, если через минут пять ничего не… Он не успевает договорить, потому что они оба смотрят на бедную черную лошадь, хрипящую что-то, болтающую ногами, и Арсений уже хочет к ней потянуться, несмотря на свое ранение, как она закрывает глаза и засыпает. Дыхание медленно колышет черные лошадиные бока, но от этого сна все равно становится не по себе. — Что с ней? — беспокоится Арсений, и у него ужасно кружится голова. — Тебе плохо? Зеленые глаза Антона выглядят восхитительно хорошо, когда мир со всех сторон обступает непроницаемая темнота, будто кто-то жжет фотографию сразу с четырех углов. Арсений проваливается в эту темноту, успевая на секундочку подумать о том, что это, наверное, и есть то самое небытие. Он, может, и нашел черное золото, но что-то сделал не так, ошибся, и теперь пиздец всему. И ему, и бедной лошади, и их едва начавшимся отношениям с Антоном. «Хоть бы Антон остался после всего этого жив», — звенит в голове Арсения последняя мысль. Дальше следует рывок, такой, как будто бы в него воткнули крюк и дернули со всей дури. Что-то похожее можно ощутить, засыпая, когда все тело дергается вдруг, а мозг додумывает, что мы провалились в какую-нибудь яму. Но ямы нет. Спустя буквально секунду в глаза бьет яркий солнечный свет. — Ты слышишь меня? Арс. Арс! Смотреть больно, но он старается разлепить глаза. Теплые руки держат его под локти, помогая сесть. — Я жив? — спрашивает он. — А ты жив? Любимое лицо возникает перед ним, счастливое и максимально живое. — Мы все живы, Арс, — радуется он, целуя его в нос, и обнимает, сгребая в объятья так сильно, что он будто бы снова валится в обморок, но сознания в этот раз не теряет. — Задушишь же. — Задушу, конечно, — Антон пылко целует его куда попало, обходя все лицо по кругу, — задушу! А потом съем, а потом вобью тебя татуировкой прямо на сердце, Арс, господи! Никуда тебя больше не отпущу! Он отмахивается лениво, потому что голова все еще кружится, и до спутанного еще сознания доходит медленно, но когда доходит, он будто бы трезвеет моментально. Внутри разливается тепло, шебуршит где-то в легких, заставляя дыхание нелепо сбиваться, потому что в любом состоянии узнавать о том, что твои чувства взаимны, — значит сбить дыхание ко всем чертям. — Смотри, у тебя нога зажила, — не давая опомниться и как-то прокомментировать это все, Антон трогает его за бедро, и хочется дернуться в ожидании болезненной вспышки, но нога и правда в порядке. — Это как так, — Арсений трет абсолютно чистую кожу, тянет испачканные кровью рваные штаны, — это твоя магия? — Нет, — отвечает тот, — это ТВОЯ магия. Я же говорил, Арс, ты маг-материализатор! Гляди! Только сейчас Арсений замечает, что рядом стоит лошадь. Настоящая лошадь, черная как смоль, с блестящей гривой почти до земли, с пышными щетками вокруг копыт. В нормальном, не призрачном теле она еще красивее, и нет сомнений в том, какое такое золото Арсений искал — это оно и есть. Бархатный нос шумно дышит, раздувая пушистую челку, закрывающую морду почти целиком, мощные ноги утопают в высокой траве. Лошадь стоит спокойно, не пасется, никуда не идет, будто бы дремлет расслабленно прямо посреди поляны. — Нихуя себе, — только и есть, что сказать Арсению, — а как так? — Я думаю, это магия крови, — Антон помогает ему встать, — древняя магия всегда замешана на чем-то очень сильном. Помнишь, у тебя была царапина, которая пропала чудесным образом, — он шевелит в воздухе руками, — как раз в ту ночь, когда бабочка стала реальной? Арсений кивает. — Я тогда сразу подумал, что это все неспроста, и кое-что, что про эти штуки рассказывал отец... Короче, я думаю, что ты материализуешь существ из другого мира, просто пожелав этого. Так делали маги древности, когда еще не было ни общего языка, ни заклинаний с амулетами, — он ненадолго задумывается, — и при этом жертва крови возвращается тебе назад, именно поэтому рана затянулась. Нам еще надо понять, почему так происходит, но, вероятно, существо отдает магу часть своей силы в качестве благодарности, и она как раз идет на исцеление… Антон рассуждает горячо и азартно, морщит лоб, чешет затылок, и его спутанные кудряшки пляшут на голове, как смешные пружинки. Арсений залипает так сильно, что на все остальное становится плевать — на волшебную лошадь, на пережитый шок и внезапное исцеление, вообще на все. Об этом можно будет подумать потом. — Какой ты умный, — говорит он, подходя вплотную, потому что хочется быть как можно ближе. — А голова у тебя кружится, скорее всего, потому, — продолжает этот неугомонный, — что в местах силы твоя магия пробуждается, а ты не привык, и… — Антон, остановись ненадолго, ладно? — Он гладит его волосы, и тот льнет к ладони. — Спасибо тебе. Ты меня спас. — Боже, Арсений, — взволнованно выдыхает он, обнимая его снова так крепко, что можно запросто потерять сознание. На этот раз — от любви.

***

Все обморочные приколы проходят полностью, и Арсений чувствует себя настолько полным сил, что впору бегать и прыгать. Они возвращаются в лагерь, и черная лошадь плетется за ними невозмутимо и расслабленно, будто бы так и должно быть. Она здоровается с Василисой легким кивком головы, пока та замирает в шоке от такой наглости прямо с травой во рту, но с места не двигается. — Даже не покусала, — изумляется Антон, — Василиса, ты что, подобрела? Та в ответ делает «крысу», прижимая злобно уши к голове, и возвращается к своему завтраку как ни в чем не бывало. Черная лошадь останавливается возле упряжи, обнюхивает ремни, тычется носом в оглобли, а потом делает короткий шаг в их сторону и замирает на месте. — Что она хочет? — А ты не понял? — Арсений поднимает брови. — О боже, наш великий маг ничего не понял! — Слышишь, ты, — Антон тыкает его в бок. — О, не понял, не понял! Грозный маг Антон, сын цыганского племени, и не разобрался, уу-у! Арсений веселится еще с минуту, наслаждаясь реакцией, и решает наконец его пощадить. — Это не лошадь, Антон, — говорит он, — это фамильяр. Черная кобылица внимательно смотрит на них сквозь пушистую челку. — Но не бывает таких больших фамильяров! — у него от удивления округляются глаза. — У Сергей Борисыча волкодав, и это уже огромная редкость, а тут — целая лошадь! — Ты же фамильяр, да? — Арсений решает доказать. — Ты нас понимаешь? Кобылица кивает медленно и четко, как не умеет ни одна нормальная лошадь. — Ебануться. — Получается, можно перенести в этот мир не только желтую бабочку, — Арсений гладит ошалевшего Антона по спине, — интересно, а фамильяры-слоны бывают? — У тебя на них крови не хватит! — он очень серьезно смотрит в глаза, как будто бы объясняет ребенку, что нельзя играть с огнем. Черная лошадь фыркает так, как будто бы смеется, а Арсений думает, что и капли крови бы хватило для ее воплощения — это знание просто появляется в его голове. А лошадь, развернувшись вдруг снова к повозке, хватает зубами часть упряжи, какой-то тонкий ремешок, и торопливо шагает к ним. Офигевший Антон подставляет руку, и она буквально вкладывает в нее ремешок. И стоит. — Это что? — он непонимающе смотрит на смеющегося Арсения. — И за что я тебя полюбил? — это как-то само вырывается, и осаждать даже себя не хочется, так что Арсений просто качает головой. — Теперь это твой фамильяр. Она тебя выбрала. Кобылица подныривает ему под руку, пролезая головой в ремешок, и Антон машинально вешает его на мощную шею, завязывая легкомысленный бантик. — Ты серьезно, что ли? — он вздыхает, принимая, видимо, свою судьбу. — И что с тобой теперь делать? Можно заплести тебе челку? — он ласково отодвигает в сторону черные пряди. — Тебе ведь не видно ничего за ней. Такая пуши-истая. Арсений смотрит на эту нежность и даже говорить ничего не хочет. — Поверить не могу, — Антон влюбленно смотрит то на него, то на лошадь, смешно приоткрыв рот, — я никогда не общался с ними без амулетов. Какая же ты красивая, — он убирает полностью длинную челку со лба, открывая глаза, — черная как беззвездная летняя ночь. Можно называть тебя Ночь? Лошадь низко ржет, как будто не звучит, а как-то вибрирует, и на мгновение сталкивается взглядом с Арсением, отчего его бросает в жар. Бездонные, черные глаза от края до края, настоящая бездна. Кажется, та же самая, которая голосом Олеси просила его не умирать. — Пиздец, — вдруг доходит до него, — «и всадник-солнце обуздает ночь», прикинь. — Мм? — Пророчество, — Арсений подходит ближе, — оно было про тебя, Антон. Я думал сначала, что речь идет про рассвет, но ты — всадник-солнце. У тебя солнечная татуировка. И ты назвал ее Ночь. Фамильяр глядит на них обоих, прежде чем, ткнувшись напоследок носом в Антонову руку, уйти по своим делам, и Арсений готов поклясться, что ее морда выражает довольную ухмылку. — А что там было еще в пророчестве? — «Нашедший черное золото Рейна обретет свой путь», — говорит Арсений, — и я знаю, о чем это, — он берет в свои ладони чужую руку и собирается с силами, — Антон. Тот смотрит прямо ему в глаза, так влюбленно и открыто, что это смущает. — Убери немедленно свой цыганский гипноз! — Ладно. — Антон. Я сказал, что полюбил тебя, и это правда. Я хочу быть с тобой, — говорит он просто и смело, — мой путь лежит рядом с тобой. Не знаю, как я справлюсь с кочевой жизнью, но я бы попробовал, если и ты тоже этого хочешь… — Арс, — перебивает его тот, вовлекая в объятия, — конечно я хочу! В любых жизнях и любых мирах. Это я пойду за тобой, касатик, — он целует его в нос, — на край света пойду, если пожелаешь. Он не договаривает, целуя сильно и горячо, сминая губы и снова прижимаясь так, будто бы хочет вплавиться всем телом. — Хороший мой, — гладит его Арсений по щеке, — но ты же не можешь уйти из табора? — Не мог, — кивает тот, — помнишь, говорил, что у меня тоже есть пророчество? Я не мог уйти из табора, пока не встречу любовь. — Получается, встретил? — Я до тебя будто и не жил вообще, — Антон снова тянется за поцелуем, — что там было у тебя про небытие? — Его победила жизнь, — шепчет Арсений прежде, чем прильнуть к любимым губам.

***