Её муж

Ночь темнее всего перед самым рассветом

***

Мое утро начинается раньше планируемого времени. В 7:50 телефон без умолку звенит от сообщений Ливия, что мне срочно необходимо приехать в больницу с документами. Умывшись и набросив спортивный костюм с косухой, я решаю ехать на байке, чтобы объехать пробки. На этаже с палатой Эвы я сразу же встречаюсь с криками и выяснением отношений. Иду на звук и замираю на секунды. Аш. Эта мразь стоит и машет какими-то бумажками перед лицом Ливия, выкрикивая, что все уже решено. Руки зудят выхватить пистолет и прострелить ему для начала колени. Вдох. запах антисептика щекочет нервы, наполняя мозг тошнотворным предчувствием. Выдох. я успокаиваю себя тем, что этот мудак скоро будет жрать землю. Иду к ним, стиснув челюсть до звона в ушах, чувствую, как сердце бьётся о ребра, будто хочет вырваться наружу и вцепиться ему в глотку. Остановившись вплотную к Ашу, я хватаю его за грудки и отталкиваю в сторону. Бумаги ковром рассыпаются по полу, пестря кричащими печатями и подписями докторов. — Что здесь происходит? — спрашиваю Ливия, но боковым зрением слежу за Ашем. — А я думал, что ты оставил ее в покое. Кому она нужна коматозная? — Если ты не закроешь рот, я вырву твой поганый язык прямо здесь. Исчезни! — рычу на него. — О, я обязательно закрою рот. На ее могиле. Когда ваш доктор соизволит ознакомиться с протоколом комиссии и передаст его главному врачу, чтобы Эву отключили от аппаратов. Она овощ. И пусть уже покоится с миром. Аш провоцирует меня, ковыряя словами кровоточащую рану, словно лезвиями отрезая по кусочку от пульсирующей плоти. Хочет, чтобы я сорвался, но смысл? Пока он, как мелкий воришка, распродавал последнее имущество Эвы, я уже сумел заручиться поддержкой вполне высокопоставленных должностных лиц, которые, практически уверен, простят мне, если сотру с лица земли этого гаденыша. Ливий тормозит мои мысли о сладкой мести: — Амен, покажи ему документы, а я пока вызову охрану, — он поворачивается к Ашу. — Вы не имеете права находиться здесь, прошу покинуть мое отделение, или я буду вынужден вызвать полицию. Под его вопли, что всем нам прилетит, я показываю копии документов об удочерении и заключение суда о том, что его брак признан недействительным. Персонал расходится в стороны, понимая, что больше глазеть не на что, а я все же даю себе волю и бью его несколько раз по корпусу. — Если ты думаешь, что я спустил тебе все с рук, то ошибаешься. Можешь начинать обратный отсчет, пока я не поймаю тебя и не расчленю. Головорезы Аша подбегают, чтобы заступиться за него, но тот останавливает их, показывая браваду: — Россо, ты труп. Можешь пойти посидеть рядом со своей дочуркой, вам осталось немного. Если думаешь, что я сидел сложа руки все это время, то зря. Отец передаст мне часть бизнеса, посмотрим, как все отреагируют на то, что ради подстилки на пару ночей ты рушишь созданную не одним поколением империю. Я улыбаюсь, глядя в его перепуганные глаза, а после резким хуком справа разбиваю губу и оставляю быстро темнеющую гематому. Телохранители бросаются на меня, но охрана больницы оказывается быстрее. Перестрелка и лишняя шумиха никому сейчас не нужна, а потому Аш со своими прихвостнями удаляется, сыпя проклятиями. Звоню мистеру Льюису, требуя разяснений: — Привет, Джон. У меня есть пару вопросов и с ними вместе просьб. Аш говорит, что его отец собирается передать долю управления ему. Как так вышло, и почему мы не в курсе? Шуршание на фоне, потом скрип двери, и его шепот начинает прояснять ситуацию: — Амен, я сам узнал вчера вечером. Но не думаю, что Митч передаст ему что-то важное. Он же видит, что мальчишка ещё не готов: слишком импульсивен и нестабилен. Я сегодня с ним встречаюсь в своем офисе, если будет что-то важное или интересное — напишу тебе. Это все? — Нет. Мне ещё нужна информация по двум главам итальянского клана. Они слишком рьяно поддерживали Саамона на встрече. Есть у меня подозрения на их счёт. — Ты же знаешь, что полного погружения в ваши семейные связи у меня нет. Пришли имена, я посмотрю, что смогу добыть, но не гарантирую. Я прощаюсь с ним и сбрасываю коротко данные по Давиду и Микаэлю. Потом пишу Тизиану, чтобы устроил слежку за ними тоже. Дверь в палату Эвы закрыта, но сквозь окно могу разглядеть бледное и исхудавшее ее лицо. С моего последнего визита сюда ничего не изменилось, но могу поклясться, что страх стал сильнее в разы. Стоит ли говорить, как сильно я по ней скучаю и как хочу, наконец, обнять? Ливий постоянно говорит о том, что шансы есть и очень велики, но с каждым днём надежда будто тает на глазах. Резко выдыхая, я открываю последнюю преграду между нами и замираю на пороге. Сквозняк проходится по открытым участкам кожи, вызывая мелкие мурашки. Дверь захлопывается громче обычного, и я решаю закрыть окно, чтобы остаться в этой комнате без посторонних лишних звуков. Кошмары, мучившие меня последние недели, где Эва умирает, вспышками проносятся перед глазами. Отмахиваясь от них, я подхожу ближе к больничной койке и тянусь к бледной синюшной руке. Холод пальцев заставляет сердце сжиматься от боли, и я, словно одержимый, начинаю растирать кисть, чтобы хоть немного ее согреть, подарить хотя бы частичку тепла. Кровать протяжно скрипит, матрас прогибается под моим весом, пока аккуратно сажусь рядом. Все внутри кричит и молит обнять ее, но мне страшно, что Эва, как хрупкое стекло, просто разобьется на части. Подношу ее руку к губам и поочередно целую каждую фалангу пальцев. Хочется проклинать себя за то, что с ней случилось, но смысла этому уже не будет… Если Эва не выживет, я до конца своих дней буду ненавидеть себя. Ливий тихо открывает дверь и подходит к нам, проверяя что-то на приборах. — Все позади… — он тяжело выдыхает. — Все ли? — не отпуская ее руки, поворачиваюсь к нему. — Все будет позади, только когда она очнется, и я буду уверен, что с ней, — осекаясь на секунду, продолжаю, — с ними все будет в порядке. — Скажу честно, я не особо верил в успех твоей идеи… Но очень рад, что все получилось… официально. — Конечно, получилось. Я бы не остановился ни перед чем. Ты сделал все так, как мы договаривались? Он молчит, натурально наматывая мое терпение на пальцы. — Ты же понимаешь, что твоя просьба была весьма специфична… Тем более, это может ей навредить. — Ты говорил, что будете следить за состоянием, и если будет угроза ее жизни — сообщишь, и мы решать будем вместе. — Так и есть. Несмотря на то, что меня могут за это лишить лицензии… — Избавь меня от нытья, прошу, — нервозно вздыхаю. — Ребенок жив? — Я не давал распоряжение на аборт. Мы наблюдаем обоих. Пока ничего о плоде сказать не могу, срок маленький. Через неделю будем делать генетический анализ. Но однозначно скажу — не будь она беременной, вполне возможно, что быстрее бы пришла в себя. — Спасибо, — я смотрю ему в глаза. — Эве очень повезло, что у нее есть такой друг, как ты. В ее жизни было слишком много дерьма. Очень хорошо, что судьба ей подкинула тебя. — Прости, не могу сказать того же о тебе, — он кривит губы в ехидной улыбке. Это раздражает, но я не спорю, он прав. — Но сейчас я выбираю из двух зол — наименьшее. Ты один из немногих, кому вроде не плевать на нее… — Оставь нас ненадолго, хочу поговорить с ней. Ливий нажимает какие-то кнопки, подключает датчики к голове, после копошится в телефоне и, не сказав ни слова, выходит. Сжимаю руку в кулаке и подношу к своему лицу, глажу щеку, вспоминая, как это делала она во время поцелуев, закрываю глаза, и мозг непроизвольно начинает подкидывать флешбеки: первая встреча, падение, баллончик, больница… А после наши прогулки, близость… И ее изумрудные, пронизывающие насквозь глаза. Они всегда были светом в конце тоннеля, что вели меня, не давали полностью раствориться во мраке. — Эва, прошу, ты должна быть сильной, не ради меня, ради себя и нашего ребенка. Я клянусь, тебе больше никто и ничто не будет угрожать… Только очнись, подай признаки жизни. Я же видел, на что способна, ты не можешь сдаться… Не сейчас… Продолжаю шептать ей все то, что приходилось держать в себе последнее время, и сам не замечаю, как по щеке скатывается одинокая жгучая слеза. Я растираю ее по коже холодными пальцами Эвы, продолжая говорить: — Я ехал в Штаты за властью, за деньгами, за признанием. Хотел доказать, что отец не зря хотел оставить мне свое наследие… А обрел то, что заставляет меркнуть все цели и желания… Я обрел тебя, обрел вас, — кладу руку на ее живот, — обрел любовь… Помнишь, ты рассказывала о том, как хотела закончить университет и стать онкологом? Чтобы спасать людей, чтобы сделать мир лучше… Я тогда еще усмехнулся про себя твоей наивности, но промолчал. Не хотел разбивать твои мечты реальностью, что система не даст спасти всех, что она жестока и расчетлива… Но чем больше тебя узнавал, тем больше убеждался — ты та, что действительно сможет пойти против этой гребаной системы… А я помогу. Я мир готов к твоим ногам положить, ты только дай мне снова взглянуть в твои глаза, увидеть улыбку, почувствовать жар дыхания, вытереть слезы радости… Я собирался продолжить, но в палату врывается Ливий: — Что ты сейчас делал? Глаза его безумно бегают от меня к Эве и обратно. — Ничего… — Что ты делал? Что говорил? Я не понимая слежу за тем, как он снова что-то смотрит на мониторе, отматывает назад, после вперед. Сверяет с телефоном. — Ее мозговая активность усилилась, идет сильный мыслительный процесс, будто она видит сон или пытается обработать, что ты ей говоришь. Сердце останавливается на секунды, а после, как скоростной болид, разгоняется, вызывая тремор рук. — Ей становится лучше? — не узнаю свой голос, дрогнувший на вопросе. — Пока рано что-то говорить, но да… Возможно… До этого ее активность была стабильной, как белый шум, практически не выходила за пределы минимальной нормы. Несмотря на то, что я приходил и разговаривал с ней. Но сейчас. Можно сказать, что это прорыв… — Скажи более понятным языком, ей легче, или ты сейчас меня ложно обнадеживаешь? — Грубо говоря, она сейчас находится под стеклянным куполом. Возможно, слышит нас. Но все это время не реагировала ни на что… А сейчас, можно сказать, что он дал трещину. Если все пойдет так дальше, она должна очнуться… Не сумев сдержать порыва, я резко наклоняюсь, прижимая ее к себе, шепчу на ухо: — Давай, Piccolo, давай, моя маленькая… Приходи в себя, возвращайся ко мне. И вместе мы справимся со всем… Давай, моя любимая… Отстранившись от Эвы, перевожу взгляд на Ливия и спрашиваю: — Что мне делать? Остаться здесь и продолжить ей рассказывать что-либо? Или… — Перенапрягать нельзя. Будем ее заставлять прийти в чувство дозированно. Поворачиваюсь к Эве и вижу, как из ее глаз скатываются небольшие слезинки. Все внутри просто переворачивается, заставляя мышцы напрягаться до судорог. Она плачет. Значит слышит. Значит понимает. Значит не все потеряно… Резко месть, бизнес и прочая дребедень снова уходят на второй план, растворяясь в дымке предвкушения нашей встречи. Мы перекидываемся с Ливием парой дежурных фраз и договариваемся, что вечером я снова заеду. А он пока будет следить…

***

День прошел в суматохе и встречах. Мне удалось в неформальной обстановке побеседовать с половиной поддержавших меня глав семей. Это можно назвать удачей, потому что в номере отеля я застал сразу троих. Не стал тянуть кота за причинное место и выложил сразу причину визита — предательство и смерть родителей дело рук Саамона. Не сказать, что информация была принята в штыки, но уж точно никто не обрадовался таким серьезным обвинениям. Хоть я и не имел ещё устоявшегося авторитета перед ними, но вести переговоры умел. Доказательства в виде записи разговора и части показанного видео, где было слышно, как он обсуждает, как минимизировать риски, сделать все аккуратно, не привлекая лишнего шума. — И что ты хочешь, Амен, чтобы мы делали с этой информацией? — Ты хочешь устроить переворот? Ты же понимаешь, что ещё толком не вступил в свои права даже в Америке. А для развития бизнеса бунт уж точно не будет полезным. — Я понимаю. И не собираюсь действовать топорно. Мне нужна ваша поддержка. Я собираюсь занять пост, который мне принадлежит по праву. И после уже мы можем решить вместе, что делать с ним. — Это детский лепет. Саамон слишком хорошо укрепился, у него поддержка… — Так вы же ее и даёте. Эту поддержку. Он ведёт дела так же, как десятки лет назад, не собираясь менять подход. А в современном мире это означает лишь одно — постепенное вытеснение клана с рынка. В Европе уже не так уж и много осталось наших мест. Появились более современные, успешные… За десять лет мы не то, что не укрепили свою власть, — мы потеряли, пожалуй половину. Пока это не так заметно, потому что отец выстроил целую империю… Но ещё лет через пять вы поймёте, что мы разваливаемся. Мои методы направлены на расширение и процветание, потому что есть понимание, что нужно современному человеку. Все погрузились в обдумывание моих слов. Я же продолжил подливать масла в огонь, напоминая, что мой успех — это лишь начало. И с их помощью или без — я смогу занять место Саамона. Я пока не хотел предлагать сделки и какие-то дополнительные доли — почти уверен, глядя на то, какую прибыль я получил за несколько недель с новых клубов, они сами приползут… Но мне мало их желания разбогатеть, мне нужны их преданность и вера в меня. Подождав, пока их мысли начнут упорядочиваться, я продолжил: — Ну и вы же понимаете, если мой дядя увидит, что вы сместите вектор в эту сторону, — обвожу пальцем вокруг, — и сделаете вместе со мной упор на рынок за океаном… Ему это явно не понравится… А вы видите, что он делает с тем, кто идёт против. Не угроза, но предупреждение как будто дало ещё больший эффект. За свою шкуру все пекутся куда больше… — Амен, ты же не требуешь немедленного ответа? — Нет, но времени не так много. Я должен понимать, на чьей вы стороне… Я видел в их глазах сомнение, но был почти уверен, что убедить смог. Теперь оставалось убедить ещё четверых… Восемь человек поддержки вполне хватит, чтобы сместить этого старого ублюдка. А дальше… Дальше уже буду устанавливать свои правила и методы. Тизиан встречал и размещал всех гостей по номерам в отеле. Для них — как знак уважения, потому что сам я не мог присутствовать, для меня — чтобы установить в каждой комнате по прослушке и, если получится, камере. Но Саамон отказался, сославшись на то, что доедет и снимет дом сам, чтобы не «обременять» племянника, что только становится на ноги. Но даже этого хватило, чтобы услышать важные вещи. Двое, что выступили против моего стремительного расширения, как я и предполагал, были в сговоре с Саамоном. Но вот насколько они были близки и что именно замышляли, выяснить не получалось — дядя назначал встречи у себя.

***

Эва

Тьма… Не просто отсутствие света — живая, удушающая субстанция. Она вливается в легкие, обволакивает мозг, высасывает из костей последние крохи тепла. Я пытаюсь закричать, но звук растворяется в вакууме. Голосовые связки дергаются, как оборванные струны, горло рвется от надрыва, а на выходе — тишина. — Эва… прости… Его голос. Снова… Амен. Он где-то рядом, за этой черной пеленой. Я бью кулаками в невидимую стену, ногти впиваются в ладони, но боли нет, есть только ледяное бессилие. Темнота сжимается, давит на ребра, вытесняя воздух. Я падаю. Или лечу? Неважно. Вечность падения в никуда, кажется, что я в аду. Но откуда тогда голоса? Обрывки памяти пронзают иглами мозг: Пальцы Аша в волосах, его презрительный смех, дикий оскал… А после где-то далеко голоса врачей: — Плод не выживет… — Нет! — хриплю я, но даже эхо не отзывается. Ребенок. Маленькая искорка, которую я даже не успела почувствовать. Теперь внутри пусто, как в разбомбленном доме. Я сжимаюсь в комок, впиваясь зубами в колени. Кровь. Должна быть кровь. Но нет ничего — только холод. — Ты должна бороться, — его слова где-то далеко, за миллион световых лет. — Я не могу! — ору, рву на себе волосы, но они не отрываются, не болят, словно их вообще нет. — Выпустите меня! Темнота густеет, превращаясь в стекло. Я бьюсь головой о невидимый купол. Раз. Два. Десять. Череп должен треснуть, но ничего — только глухой стук. — ДА ЗАЧЕМ ВЫ МЕНЯ ДЕРЖИТЕ?! — визг разрывает уши изнутри, как сирена. Голос Амена звучит чуть ближе: — Возвращайся ко мне… Я падаю на колени, царапая стеклянный пол. Ногти гнутся, ломаются, но трещин нет. Ни единой. В горле поднимается ком — я задыхаюсь от собственного крика: — Я НЕ ХОЧУ ТАК! НАУЧИ МЕНЯ ДЫШАТЬ! И вдруг — треск. Тонкий, как паутина. Я замираю, прижав ладони к холодной поверхности. Еще удар — и палец проваливается в щель. Оттуда тянет воздухом. Настоящим. С запахом антисептика и звуками мониторов. — Эва. Слезы. Горячие, соленые. Они текут по щекам, смешиваясь с потом. Я не чувствую тела, но плачу — впервые за всю эту бесконечность. — Слышишь? — шепчу я трещине, прижимаясь губами к прохладному стеклу. — Я здесь. Голоса снаружи становятся ещё громче, резонируя в перепонках. — Её мозговая активность… — Слезы… это реакция… Я впиваюсь пальцами в щель и рву. Стекло режет «кожу», которой нет, но я рву. Пока не услышу его: — Давай, Piccolo… Трещина превращается в паутину. Один последний удар… и снова тишина…

***

Амен

Вечером, закончив все дела, звоню Ливию, чтобы сказать, что скоро приеду, но трубку берет не он. — Приветик, — игривый голос девушки заставляет посмотреть на экран, чтобы удостовериться, что звоню по нужному адресу. — Наташа, дай мне Ливия, — я включаю громкую связь, а сам пока снимаю рубашку, брюки и беру полотенце. — Ой, извините, пожалуйста, но он очень занят, — излишне приторная вежливость вызывает тошнотный ком, но резко голос меняется на строгий. — Мистер Амен, а вы не могли бы перестать звонить моему жениху в неурочное время? Потрудитесь решать свои вопросы в рабочие часы и, желательно, с персоналом, а не с заведующим отделения! Я конкретно охренел на пару секунд, как можно быть такой идиоткой? И что в ней нашел этот зануда? — О, если бы мне это было интересно, то я обязательно бы спросил… Но, видишь ли, мне насрать на твое мнение. Дай мне Ливия, живо, или я приеду и заставлю передать ему трубку, но тебе это не понравится, уверяю. Какая-то возня сменяется ее возмущениями, отрывки которых доносятся до меня. Легкая перепалка перерастает в настоящий скандал, когда я уже слышу истеричные крики о том, что ее достали разговоры об Эве, и что разбираться в этом должны другие люди, а не ее ненаглядный. Потом хлопок двери и тихий голос Ливия: — Привет еще раз, Амен. Что случилось? — Да ничего пока, но, если Наташа не научится разговаривать с людьми вежливо, боюсь ей… — Давай не будем об этом? — прерывает он резко. — Она и так… Переживает. — Почему? — Ну, ревнует, что я слишком много времени пекусь об Эве, значительно больше, чем о других пациентах. — Ну так и она не рядовой больной, она ведь твоя подруга? — последнее слово я выделил интонацией. Я понимаю, что Эва любит меня, что ради меня готова была терпеть многое… Но нахождение рядом дружка мужика, конечно, нервировало… — Да, близкая подруга, но от этого Наташе не легче. — Да пусть она посмотрит на меня и сразу поймет, что после меня Эва на тебя даже не посмотрит, — настроение приподнятое, даже удается отшучиваться. Ливий прочищает кашлем горло, а потом цедит сквозь зубы: — Ты звонил не для того, чтобы отвешивать свои несмешные шутки? Давай тогда к делу. — Я хотел сказать, что освободился и собирался к Эве. — Но уже поздно, больница для посещений закрыта, как ты собирался туда попасть? — удивленно заявляет он. — Так я поэтому и звоню, добрый вечер. Собирайся, я буду через двадцать минут у тебя, — захожу в ванну, предварительно сбросив звонок. Теплая вода расслабляет мышцы, смывая вместе с потом усталость. Память, сука, подкидывает яркие образы, как мы были здесь Эвой, счастливые, влюбленные, беспечные… И как потом все пошло наперекосяк из-за моей скрытности и ее любопытства… Быстро искупавшись, я включаю холодную воду, чтобы взбодриться, выхожу, одеваюсь и еду к Ливию. Там я застаю, как его пассия выбрасывает вещи из квартиры, посылая к черту его самого, а затем проклиная и матеря меня. — Это разве не твоя квартира? — удивляюсь напору Натальи. — Моя, — машет рукой в ее сторону. — А ты не хочешь ей напомнить, что она свои должна вещи собрать и уйти, а не тебя из твоего же дома выгонять, — я искренне рассмеялся, из-за чего был одарен осуждающим взглядом врача. — Перестань, это ты виноват, если что, — возмущается, пока садится на пассажирское сиденье. — Да чего она взъелась на меня и тебя? — Ничего, отойдет. Я проведу тебя туда и поеду домой. — А кто будет отслеживать мозговую активность? — Утром посмотрю, — открывает окно и закуривает электронку. — Ты не охренел? Даже я не курю в своей тачке. — Персиковый аромат не повредит, я ж не сигареты. — Ты вроде не курил раньше. — Ну а теперь курю… С вами по-другому не получается… Я усмехаюсь, сворачивая на парковку клиники. Он прав, я действительно привнес в его скучную жизнь огонька…

***

Спустя пять дней

— Тиз, через сколько будешь у меня? — Пару минут, паркуюсь уже. — Ты все взял? — Все по списку: два глока тебе, ножи, мои со мной всегда, и, на всякий случай, еще Узи , на случай непредвиденных ситуаций. — Блядь, Тиз. Мы не в боевике, нахрен. Какой к черту Узи? — Вспомни заварушку в Милане. Ты тоже смотрел на меня как на идиота, но в итоге, лишние автоматы нас спасли… — Мы не в Милане, это раз. И два — я же сказал, нужно все сделать максимально тихо, не привлекая внимания… Тяжёлый вздох на том конце: — Отключаюсь, буду в лифт заходить сейчас. Я сижу на краю кровати, вспоминая наше общее прошлое и то, как мы с Тизианом держали в страхе пол-Европы. Он — отбитый, я — безжалостный… Хоть мне и говорил отец, что будущий глава не должен носиться, как головорез, по всем странам, отлавливать и расправляться с теми, кто смел выступать против нашей семьи, но я видел, что он гордился мной. Да и мне самому хотелось быть не крысой, что обложилась охраной, а самому внушать страх. Чтобы те боялись даже смотреть в нашу сторону… Но потом отца не стало. Я как с цепи сорвался, брался за все подряд, даже за мелких воришек, пачкая в крови не то что руки — душу… Потом Саамон перекрутил политику, дел для меня было все меньше, да и запала уже такого не осталось. И я понял, что здорово упустил хватку. При жизни отца наши счета только росли. С приходом дяди — они будто усыхались. Погрузившись основательно в документы и начав свое внутреннее расследование, я понял, что дядюшка ведет двойную игру… Открывшаяся дверь выдергивает из смутных воспоминаний. Поприветствовав друга, я веду его на кухню для обсуждения деталей плана. За эти дни мы смогли здорово продвинуться в делах. Я пошел на мировую с Саамоном, пригласив его в клуб и разрешив воспользоваться купольной комнатой так, как ему заблагорассудится. Пока дядя развлекался сразу с девятью девушками и двумя парнями, я отправил двух своих девочек к охранникам. Тот, что был помоложе, Генри, посмотрел приват и попросил продлить его еще пару раз. А вот телохранитель постарше, Анри, после привата сразу же захотел отправиться в комнату для секса. Его привели в БДСМ-номер, сославшись, что обычные заняты. После того, как он был пристегнут к кровати совсем не игрушечными наручниками, вышли мы с Тизом… Старый шакал работал еще на моего отца, а после один из немногих остался приближенным к Саамону, несмотря на то, что власть сменилась. Но свою шкуру, как оказалось, он любил больше, чем лизать зад дяде… Спустя сломанные руки и простреленные колени, он любезно поделился всей информацией, что знал, желая взамен получить срочную квалифицированную помощь. Я в который раз похвалил себя за прекрасную идею сделать максимально шумонепроницаемые комнаты для утех. А после выпустил пулю ему в лоб. Как и предполагал, те мрази — Давид и Микаэль, — что поддержали Саамона на встрече, тоже причастны к гибели Грега и моих родителей. А еще некоторые из мелких пешек, от которых не избавился дядя по непонятным причинам. План был сгенерирован максимально быстро и просто. Заманить ублюдков в капкан и, прежде чем убить, выведать ещё информацию. Давид получил послание якобы от Микаэля: «Срочно встречаемся по адресу Уолл-стрит, 22. Вход со двора. Там нет прослушки, нужно обсудить изменение в планах. Саамон сказал быть начеку, чтобы никто не смог проследить. Телефоны отслеживаются, едь с одноразовым» Такое же получил и Микаэль от Давида. Учитывая их трусость, я знал, что те не посмеют пререкаться с данным распоряжением и сделают все в точности с указанием. Оба петляли по городу на разных такси, чтобы избавиться от мнимой слежки, и готовые, на блюдечке, прибыли по указанному адресу. Ни камер, ни людей. Заброшенное здание бывшей фабрики по изготовлению рабочей одежды. Первым прибывает Давид. Скрипнув ржавой дверью, он делает несколько шагов внутрь и получает металлической трубой по лицу. Из сломанного носа тут же брызгает во все стороны кровь, а он падает на пол, потеряв сознание. Через десять минут слышатся шаги с улицы, и тот же скрип оповещает, что Микаэль проходит. Видимо, заметив капли крови, он пытается выбежать и закричать своим головорезам, но мой кулак опережает на доли секунд. Быстрый нокаут откидывает его на пару метров от меня. Разминая шею, сажусь на корточки и проверяю карманы. Интересного ничего нет, жучков и прочего тоже. Умнички. Послушные шавки. Тиз оттаскивает второй будущий труп вглубь и затем приматывает каждого из них к металлическим стульям. Руки сзади скрепляет пластиковым хомутом-стяжкой — порвать невозможно, расцепить или хотя бы ослабить тоже. Затем я отправляю его караулить выходы. Задача простая: если хоть кто-то решит зайти и проверить босса — выстрел в голову без предупреждения. Глушитель избавит от лишнего шума, а справиться с четырьмя тупоголовыми шкафами ему определенно будет несложно. Я выливаю ведро холодной воды на Давида и начинаю допрос с него. Благодаря информации о причастности мудаков к смерти родителей, каждая сломанная кость, выдернутый ноготь или воткнутый в квадрицепс бедра нож для метания доставляет мне особое удовольствие. Получив всю возможную информацию, я вкалываю ему морфий и приступаю ко второму. Микаэль долго увиливает и прямо на вопросы не отвечает, но после я показываю ему еле живое тело соратника и наблюдаю за стремительно бледнеющим лицом. — Амен, ты совсем рехнулся? За наши жизни ты сначала попрощаешься со всеми, кого любишь, а после будешь вымаливать у Саамона смерти. Он заживо сдерет с тебя шкуру. — Знаешь, не думаю, что моему дяде есть до тебя дело… Не будет тебя — он возьмёт и другого посадит… — Мои люди найдут тебя… — Слушай, я уже потерял всех, кого любил. А это значит, что мне плевать. Тормоза отказали, понимаешь? Я не выпущу тебя, пока ты не скажешь мне все, что хочу знать. — Ты и после, — сплевывает на пол, — не отпустишь меня. То, что я здесь сижу, — уже говорит, что я труп… ну, или ты. Мои ребята через некоторое время точно захотят убедиться, что все в порядке и пойдут искать меня… — О, я на это очень надеюсь… Там их будет ждать сюрприз. Я смеюсь и ощущаю, как начинает ехать крыша. Кровь на меня так влияет, что остановиться потом уже просто невозможно… Подхожу медленно к столу с инструментами и, поглядывая на Микаэля, спрашиваю, с чего начнем. — Так, смотри, есть тиски, есть такой большой нож… — кручу в руке тесак для рубки мяса. — Есть мое любимое — длинные иглы. Их тут пятьдесят штук. По каждой под ноготь, а потом переходим к ушам, глазам. Вижу, как тот морщится, но продолжает строить из себя Рембо. — Я ничего тебе не скажу. Я же понимаю, что ты меня не отпустишь, так что можешь сразу убить. — Наивный… Я и не обещал тебя отпустить. Но, если скажешь все, что мне интересно… могу поклясться, что умрёшь быстро и почти без боли… Его крики отражаются от металлических стен старой каморки в подвале. Несколько раз Микаэль теряет сознание от боли, приходится приводить его в чувство, местно обезболивать, чтобы потом наносить все новые увечья. Методы варварские, согласен, но, как ни крути, самые действенные. Всего через три часа у меня уже есть на руках все козыри против дяди. Все его махинации, направленные не на процветание и удержание власти кланом, а на свои собственные. Эти гаденыши раскрыли все сделки с бывшими врагами, в том числе те, в которых они принимали самое непосредственное участие. Наигравшись вдоволь, второму я тоже делаю укол морфия и выхожу покурить в цех. Там уже сидит на полу и перематывает руку Тизиан. А вокруг пять трупов и один, хлюпающий кровью вместо воздуха от простреленного легкого. — Ц, ты что, не мог справиться без ран с ними? — вставляю ему сигарету и подкуриваю. Тиз затягивается, а после, выдыхая, говорит: — Ну да, куда уж мне до силача, что избивает привязанных к стулу. Мы оба начинаем смеяться, я опускаюсь на бетонный пол рядом с ним и, прикрывая глаза, расслабляюсь. Сделано уже очень многое, но это ещё не конец. Далеко не конец. Белая рубашка с закатанными рукавами, заляпанная кровью, сбитые костяшки на руках и ощущение эйфории… Давно не было этого чувства, я будто лет на пятнадцать помолодел. — Вспомнил былое? — толкает меня плечом Тиз. — С чего бы это? — поворачиваюсь и открываю глаза. — Да у тебя лицо светится, ты будто счастлив. — Ерунда. Рад просто, что все идёт по плану. Тиз кивает, соглашаясь, но я уверен, что он понимает все мои чувства. Наша слаженная работа — это как старый рок-н-ролл. Ты вроде любишь уже другую музыку, живёшь другой жизнью, но когда где-то слышишь старые мотивы — становится тепло и хорошо. Докурив, помогаю Тизу нормально перевязать руку. Ранение несильное, но кровь остановить необходимо. Он вертит головой вокруг и цепляется взглядом за ворота: — Откроешь их? Я заеду внутрь. Киваю и иду к грузовому отсеку, надеясь, что время ещё не полностью сожрало коррозией металл. На удивление, я даже не возился с засовом, смог быстро открыть воротины, оглушая себя их скрежетом о бетонный пол. Через некоторое время на территорию въезжает тёмно-синий потрёпанный жизнью грузовик. Я сначала слышу вонь, а потом хрюканье. Открываю брезент с прицепа и охреневаю, уставившись на свиней. — Купил у фермера. Все нормально. Зато не привлечем много внимания. Грузим? Я шлепаю себя ладонью по лбу, но спорить с другом уже не хочу. Мы закидываем сначала трупы, а после двух главарей в прицеп. Свиньи сначала визжат, а после принюхиваются к тем, что не дышат. Слышится хруст костей и разрывающейся плоти. Мы выезжаем на шоссе и едем в направлении лесополосы, где закончим начатое. Там сворачиваем на гравийку, которая сменяется вскоре просто землёй и хаотично растущими деревьями. В глубине зарослей вытаскиваем ещё живых Давида и Микаэля и ставим их на колени. Фары светят мне в спину, тень возвышается над ублюдками, как знамение мести. — Есть что еще сказать? — рука с глоком поднимается на уровень их голов. — Гори в аду, чудовище, — произносит Давид и получает свою пулю в лоб. — А ты? — приподнимаю бровь, глядя на второго. — Мне интересно, а что скажет твоя Эвтида, когда узнает все о прошлом и чем ты занимаешься в настоящем? — его ухмылка будто кричит, что он останется победителем. — Не узнает. — Уверен? Ничто не составит труда Саамону посвятить ее во все. Как раз то, что нужно твоей беременной подружке. Я вскидываю бровь, удивляясь его осведомленности, но после нажимаю на курок. Второй выстрел заставляет его замолчать навечно. — Спалим? Или закопаем? — Тизиан затягивается очередной сигаретой. — Сначала спалим. А потом закопаем. Мы обливаем бензином тела, сброшенные в природный ров. Поджигаем и наблюдаем, как языки пламени жадно пожирают конечности. Обугленная кожа отстаёт от мяса, глазницы пустуют из-за впавших глаз, черный дым поднимается высоко, а резкий запах проникает под кожу. Ночь скрывает наше преступление, удаленность от города помогает остаться незамеченными. Спустя по меньшей мере часов пять, мы, наконец, закапываем обугленные кости с ошметками их тел. Тизиан стонет от боли в руке, и мне приходится доделывать все самому. — Может стоило взять Йорана и Акила для помощи? — Ага, а потом думать, не предадут ли? Или и их потом пришить? Тизиан молчит, не отвечая, пялится на небо сквозь густую листву высоких деревьев. Ехали домой в полной тишине. Сначала на машине со свиньями, а после того, как она «попала в дтп» с последующим взрывом, каждый на своем транспорте. Саамон пока не кинулся искать одного из своих псов, видимо, отсыпаясь после развлечений. Администратор сообщил, что он слишком разошелся и устроил игрища с ножами, ранением персонала, но разбираться сейчас с этим не стал, сказав, что приеду утром. Времени у меня все меньше, нужно предоставить доказательства его вреда клану, чтобы сместить в ближайшие сутки, пока он не опередил меня сам. Доезжаю домой практически на автопилоте, захожу в квартиру через пожарный выход, чтобы не встречаться с администратором. Смыв с себя остатки крови и запихнув вещи в черный пакет, натягиваю боксеры и падаю на кровать. Нужно ехать в больницу, но силы стремительно покидают тело. Я поддаюсь на уловку организма и прикрываю на полминуты глаза… Просыпаюсь от трезвонящего телефона — это Ливий. Сегодня он дежурит в больнице, а я проспал, должен был приехать ещё несколько часов назад. Принимая звонок, ставлю громкую связь, впопыхах натягивая футболку и джинсы. — Амен, где ты? Срочно едь в больницу! — Что случилось? — Пиздец случился! Кто-то проник в палату и отключил аппараты жизнеобеспечения Эвы. После этих слов я перестаю слышать все остальное, медленно опускаясь на край кровати. Сбрасывая звонок, швыряю телефон в стену и хватаюсь за волосы. — Это я виноват! Я проспал! Был бы там — этого бы не произошло!..