Немногословный

Стид просыпается от теплых лучей позднего утреннего солнца, расходящихся полосами по его обнаженной спине. Просыпается оттого, что он в постели один.  Ощущения будто контрастируют друг с другом, что несколько сбивает с толку: вполне терпимый жар противоречит аскетично пустующим простыням. Он с силой жмурится, чтобы избавиться от остатков сна, искоса оглядывая частично обставленную спальню, чтобы посмотреть на часы, одновременно ощупывая постель в поисках того, кого, как он инстинктивно чувствует, там нет. Время 10:15, и половина кровати Эда определенно пуста.  И хотя Стид охотно признает, что предпочитает просыпаться рядом с Эдом, ничто в этой ситуации не вселяет в него беспокойство. В вопросах сна, как и во многом другом, они с Эдом будто день и ночь. У Стида все еще сохраняются привычки праздной жизни: он спит, как убитый, зачастую еще подолгу нежась в постели, когда солнце уже давным-давно встало. Будь у него возможность, он бы и весь день проспал. Сон же Эда неглубокий. Он всегда готов мгновенно перейти в состояние полной боевой готовности, его мозг гудит от мыслей о маячащей опасности. Пушечных выстрелов вдалеке, завываний ветра, да даже легкого скрипа стен дома вполне достаточно, чтобы Эд подскочил на кровати, уже держа одну руку на пистолете, а другой в панике расталкивая Стида ото сна. И каждый день он встает вместе с солнцем — привычка, от которой он старательно пытается избавиться, потому что, как он сам выразился, уютно поспать рядом со Стидом подольше — “лучше, чем любой хренов рассвет. Увидел один — увидел их все”.  Эд говорит, что не красноречив, уж точно не как Стид. Но иногда он буднично роняет такие вот короткие фразы, от которых сердце Стида делает внезапный кульбит. “Лучше, чем любой рассвет”, серьезно! За кого Эд его принимает? С каждым днём любовь к нему кружит Стиду голову все больше, только набирая обороты.   Прошло уже три месяца. Три месяца с тех пор, как Месть превратилась в исчезающую за горизонтом точку, с тех пор, как они выбрали жизнь вместе. Три месяца с тех пор, как Эд впервые пылко выдохнул “я люблю тебя” — дважды, чтобы одно осталось у Эда, а другое у Стида. Как две половинки окаменелого апельсина или как их зеркально повторяющие друг друга шрамы от ожогов. Однажды Стид помогал Альме сделать кулон в подарок на день рождения одной ее подруги: расколотое надвое сердечко, чтобы у каждой из девочек было по половинке. Именно так он видит первое признание Эда. Как два тончайших серебряных кусочка одного и того же сокровища, и свою половинку Стид будет носить возле сердца до тех пор, пока эти слова будут отдаваться в его голове. А после он будет носить оставшийся потемневший налет, зеленоватые очертания, въевшиеся в кожу. Изумрудный отпечаток, как исчезающий след от удара, “Я люблю тебя”.  Это не всегда легко давалось. Многое пришлось подлатать за эти три месяца, и это касалось не только гостиницы.  Но Стиду нравились сложные задачи, и он не променял бы ни одного из прожитых вместе дней. Он поворачивается на спину и тянется, а потом приподнимается на локтях и осматривает комнату.  Именно маленькие детали привносили смысл и радость в их долгие и непростые дни совместного исцеления. Начиная даже с того, что окно, которое закрывалось на ночь, сейчас было распахнуто. Стид любит свежесть океанского бриза по утрам и намного лучше спит в прохладном климате. Кто-то открыл окно, чтобы обеспечить ему идеальные условия для долгого утреннего сна.   И хотя Эдова половина постели пуста, покрывала не откинуты. Кровать идеально застелена, уж куда лучше, чем когда они засыпали. Стид отчетливо припоминает, как пытался расправить покрывала, лежащие между ними беспорядочным комом. Но горячая, обнаженная нога Эда легла на него сверху мертвым грузом, и тот невнятно пробормотал “да просто оставь так, детка” куда-то ему в шею, прежде чем издать долгий, в высшей мере удовлетворенный стон и заснуть. Стид, чьи конечности будто превратились в плавящееся сливочное масло, подумал, что “да просто оставь так, детка” — это прекрасный совет, и так и погрузился в сон, прижавшись к Эду бок о бок.  Но сейчас кровать была приведена в порядок. Во всяком случае, по большей части: не хватало подушки, которая лежала под бедрами Эда. Это говорило не только о том, что Эд даже собрался позаботиться о грязном белье, но и что он подоткнул под него одеяло, прежде чем выбраться из постели.  И от этого сердце Стида снова учащает ритм.  Ему срочно необходимо найти этого мужчину прежде, чем оно пробьет дыру в грудной клетке и катапультируется из нее.  Он заворачивается в любимый синий баньян, тот самый, который волей-неволей навевает воспоминания о тостах, обрывке бечевки и бархатных темных глазах, и заставляет себя вылезти из постели. Он проходит через комнаты того, что они условно называют гостиницей (на гостиницу все еще не очень похоже, но Стид хотя бы перестал называть ее лачугой) и всматривается сквозь дверные проемы в поисках Эда, который, скорее всего, к этому времени уже не первый час на ногах. Стид находит его снаружи, сидящим на пороге спиной к нему и лицом к океану.  Глупо было с его стороны полагать, что колотящееся сердце начнет успокаиваться, когда он найдет Эда. И взглянет на него. Мог бы уже усвоить урок. Никто в мире не имеет права выглядеть настолько красивым, просто сидя и занимаясь своими делами.  Эд расположился на полу, вытянув ноги вперед и слегка согнув их в коленях. На нем одно из последних приобретений Стида: легкий, воздушный баньян с дымчатым цветочным орнаментом, чем-то схожий с тем розовым, который у него когда-то был. Но этот деликатного бледно-зеленого цвета, изысканный и нежный, и так подчеркивает его оттенок кожи, что Стиду хочется лизнуть Эда, будто он чертов шарик фисташкового мороженого. Его волосы забраны наверх в сложный пучок, но некоторые свободно вьющиеся пряди обрамляют лицо. Они взлетают и развеваются, подхватываемые утренним бризом, а затем падают обратно, касаясь его скул.  Стид размышляет о чудесных созданиях из сказок, которые он читал в детстве, сидя в одиночестве в своей спальне. О бессмертных существах с серебряными волосами и золотистой кожей, которые могли бы выдернуть его из постели и унести подальше от его ужасного бытия, оставив вместо него подкидыша.  Если честно, ему в голову приходит много ерунды, когда вместо этого он мог бы прекратить думать и подарить Эду утренний поцелуй.  Он делает пару шагов в его сторону, и тот едва заметно напрягается от скрипа досок под его ступнями.  — Еще секунду, солнце, — бормочет Эд, не поднимая головы, низким и сиплым голосом, и Стид тотчас же останавливается на полпути. — Почти закончил.  И только тогда Стид осознает, что, как правило, Эд устраивается на пороге, когда ему необходим яркий солнечный свет. Он явно занят чем-то, требующим большой концентрации внимания, с чем у Эда всегда были проблемы. Он предпочитал именно это место, когда брался за чтение или починку чего-либо, а однажды даже попытался припомнить инструкции Крошки Джона по вязанию (и на самом деле вполне справился, но не смог вспомнить, как закрывать петли, и получилось длинное прямоугольное… нечто, слишком тонкое для того, чтобы стать свитером и слишком широкое, чтобы быть шарфом. Оно лежало припрятанным где-то в их спальне, все еще с воткнутыми спицами, потому что Эд боялся, что оно распустится раньше, чем он закончит. В глубине души Стид знал, что он не закончит никогда).  Прямо сейчас он сидел, ссутулившись, неподвижный и сосредоточенный, неспешно и выверенно двигая правой кистью, так медленно, что движения были едва уловимы.  В этот раз пряжи не было видно, но Эд держал в руке что-то, и Стид не имел ни малейшего понятия, что это может быть. В последний раз, когда Эд был настолько погружен во что-то, он пытался собрать стул из предварительно выструганных деталей, но без должной инструкции: не очень благосклонно принятый подарок от Шведа. Ничем хорошим это не кончилось. Нет, то есть, кончилось-то как раз хорошо, но это не имело никакого отношения к сборке стула, а, скорее, к взаимовыгодному альтернативному способу потратить их время.  Но сейчас, по ощущениям, был другой случай.  Начиная даже с того, что Эд не выглядит напряженным. Наоборот, он умиротворен и полностью погружен в свое занятие. Даже движения его плеч почти незаметны, будто сам факт необходимости дышать может помешать успеху и выдернуть его из этого медитативного состояния. В хриплом голосе сохранилась его обычная теплота, но он менее разборчив, как если бы усилие, которое обычно тратится на воспроизведение согласных, вместо этого было перенаправлено на медленные и осторожные скольжения его рук. В ответ на просьбу Стид терпеливо ждет. Он готов ждать поцелуя. Он может разглядывать Эда в шелке мятного цвета с его развевающимися волосами и полностью обнаженной шеей и просто ждать. Все в порядке. Это вовсе не проблема. Честно-честно.  Спустя, как ему кажется, целую вечность, Эд, наконец, расслабляется. Он делает такой глубокий выдох, будто катил валун в гору, и Стид осознает, что тот сдерживал дыхание на протяжении всего своего интригующего занятия.  Его руки тяжело падают вниз, и что-то со стуком выкатывается из его пальцев, когда он разжимает их, а потом начинает разрабатывать кисть, будто пытаясь избавиться от боли. Он дотягивается до ближайшей тряпочки и прижимает ее к предплечью, слегка поморщившись. Нахмурившись, Стид подходит ближе и подбирает оброненный им инвентарь. Это небольшой вытянутый кусок древесины, к одному концу которого крепится нечто похожее на иглу, тонкую и едва заметную. Стид никогда в жизни не видел подобного инструмента.  Возле Эда лежит еще куча всякой всячины. Тряпочка на его руке, бутылка крепкого алкоголя, которую они держат специально для стерилизации, небольшой тазик с водой, кусочек угля и смятый листок бумаги, прижатый к полу чернильницей. — Чем ты занят? Эд снова напрягается, инстинктивно, как от удара электрическим зарядом; Стид мог бы и внимания не обратить, если бы не знал его как облупленного. Но тут Эд обмякает, опускает голову и раздосадованно вздыхает. Он поворачивается, переставляя ноги будто с неохотой, чтобы посмотреть на Стида. — Вроде как хотел сделать сюрприз, — произносит он, опустив глаза почти смущенно, и продолжает, прищелкнув языком: — Она еще не полностью закончена, но раз ты уже здесь, то…   Стиду хочется остановить его, сказать, что он абсолютно точно может подождать любого сюрприза, над которым тот работает, раз это для него так важно, но уже слишком поздно, потому что его взгляд цепляется, словно рыболовный крючок, за болезненную, покрасневшую тень под сгибом левого локтя Эда.  Его кожа испещрена рубиновыми и ониксовыми бисеринами, на том участке, где она настолько деликатна и воздушна, что касаться ее — как касаться перистых облаков, будто и не касаться вовсе. Стид держит в голове подробный список самых деликатных участков тела Эда, тех, куда ему не терпится приложиться губами, и внутренние сгибы локтей определенно относятся к его пятерке избранных. Оттого Стид мгновенно приходит в ужас, видя этот изумительный участок кожи таким раскрасневшимся, воспаленным и болезненным; капельки крови уже вновь собираются там, где Эд только что их стер, и боже мой, что он с собой сотворил?   — Наверное, стоило сначала тебе сказать. До того, как я взялся и сделал ее. Стоило упомянуть хотя бы… наверное… Если присмотреться, это не только кровь. Еще и чернила.  Они проступают сквозь кожу там, где Эд скорее растер их тканью, а не промокнул, дымчатые очертания с алыми вкраплениями. Будто пятна на шляпке мухомора, только цвета перепутаны. — Слушай, ничего, если тебе не нравится. Тебе не нужно притворяться… Это татуировка. Эд расположился на пороге, пользуясь ранним солнечным светом, чтобы сделать себе новую татуировку. Стид опускается на корточки, чтобы лучше рассмотреть ее. И тут же жалеет об этом. Потому что его мгновенно захлестывает гигантской волной смывающих все остальное эмоций; все будто размыто той безмерностью чувств, что он испытывает к Эду, к тому, что тот только что сделал, и значимости этого жеста. Он не может дышать. Просто не может. Что-то в груди отдается болью, кровь стучит в висках, а на глазах от переизбытка чувств мгновенно наворачиваются слезы. Это раздражает, и он пытается сморгнуть их - не потому, что смущается плакать перед Эдом, а оттого, что они мешают смотреть. — Знаю, что не идеально, немного облажался на “р”. Хотя все же неплохо, просто не… не совсем так, как я хотел. Давно не делал татуировки сам себе, наверное, немного потерял навык… — Прекрати. — Стид прерывает его, наконец найдя в себе силы. Выходит тонко и дрожаще, даже немного сломано. — Остановись… хватит… о, Эд!  Стид устремляется вперед, едва ли не падая на него, неконтролируемо, будто камень, сброшенный с высоты. Он тянется двумя пальцами к облачку на сгибе локтя Эда, желая нащупать это слово, убедиться, что оно реально. Хочет прикоснуться к этому нежному участку кожи, ощутить это воздушное слово, украшающее ее. Переплетены. Там написано “переплетены”.  И при ближайшем рассмотрении — лист бумаги, придавленный чернильницей — это его собственное любовное письмо Эду. Эд совершенно очевидно использовал его в качестве образца, чтобы скопировать его почерк.  Надпись на татуировке сделана с поразительной точностью, будто его, Стида, собственной рукой.  — Эд, — снова шепчет он, обуреваемый эмоциями, — боже, Эд, я… Эд отклоняется, убирая руку от его тянущихся пальцев. — Постой, это… практически как открытая рана, солнце. Инфекции и все такое. Лучше не прикасаться. Во всяком случае, пока.  Стид испуганно отдергивает руку. Боже, ну разумеется, как глупо, он чуть не облапал своими немытыми пальцами его проколотую кожу, что могло бы заразить его, и… Эд тепло усмехается.  — Не делай такое лицо, словно просишь себя отшлепать, — дразнит он. — И она явно не воспалится, если на нее смотреть, просто… вот.  Эд протягивает ему руку, достаточно близко, ладонью вверх, и опускает локоть на колено Стида. Он берет Стида за все еще неловко зависшую в воздухе руку и кладет его пальцы на свой бицепс для поддержки; пальцы смыкаются на горячей коже и проезжают по пятнам чернил по краям татуировки. Это дает Стиду возможность поворачивать его руку как хочется, позволяя рассмотреть татуировку с каждого угла, все еще при этом ее не касаясь. И Стид так и делает. Абсолютно с каждого возможного угла. Слово “благоговение” и близко не описывает то, что он чувствует. Он не представляет, сколько времени это заняло. Должно быть, Эд встал с первыми лучами солнца. И эта точность: неторопливая дотошность, которую Эд вложил в свою работу, в каждую четкую линию и точно повторенную плавную завитушку, один в один, как если бы Стид сам написал это на его руке. Ему кажется, что он может умереть прямо сейчас, что Эд может стать причиной его преждевременной кончины; из-за него сердце так тяжело и сильно бьется, будто хочет вырваться и устремиться к центру Земли, но даже и там оно не смогло бы расплавиться больше, чем сам Стид в это самое мгновение.  — Как ты… сделал ее? Даже не знал, что ты... ты умеешь. На самом деле это последний из его вопросов. Он почти теряется на фоне череды других, гораздо более важных, которые Стид не решается задать.  Вопросов, заканчивающихся словами вроде “Навсегда?”, “Мой?”, “Мой навсегда?” — Ну да, несколько своих я набил сам, — отвечает Эд с напускным равнодушием; так срабатывает его защитный механизм, когда он слишком уязвим, когда что-то для него крайне важно. Он прячет искорку гордости, утрамбовывая ее поглубже, как грязное белье в корзине, но Стид к этому времени уже слишком хорошо улавливает все то, чего Эд показывать не хочет. — Не все, конечно, они немного отовсюду. Ну, ты же знаешь, я много времени провел в море. Вся эта херня между рейдами и загулами — сплошное уныние. Дни напролет тебе составляет компанию только палящее солнце. Чем еще заняться, если не учиться чему-то новому.  — Я и понятия не имел, — комментирует Стид все еще дрожащим, надтреснутым голосом, — даже не подумал спросить. Взгляд Эда смягчается. — Не то чтобы у нас был недостаток тем для разговоров. — Он слегка улыбается. — Надо думать, мне еще много предстоит узнать о тебе. И скорее всего, ты еще многого не знаешь обо мне. Но это все мелочи, основное тебе известно. — Мелочи, — едва слышно повторяет Стид. Все это время он так и не отводил взгляда от татуировки, повторяя про себя, переплетены, переплетены, переплетены, так долго, что это слово постепенно потеряло смысл. — Но мне нравится их узнавать, это моя любимая часть.  — Как и моя. Взгляд Стида блуждает по надписи, выискивая новое, снова и снова. Он вглядывается в изгибы прописной “П”, в линии, пересекающие “е”. Точки и линии, каждая из них будто темный горизонт, обозначенный небольшой, затемненной луной.  — Она… — успевает произнести Стид прежде чем осознает, что не может подобрать слово. Возможно, подходящего и не существует. Быть может, ему стоит изобрести новое слово, именно для этого момента. Такое, чтобы обозначало нечто прекрасное, волшебное и идеальное — Она… перевернута? — произносит он вместо этого. Он тут же чувствует укол сожаления, в ту же секунду, как слова срываются с его губ, осознает, что Эд воспримет их, как критику. Так и происходит. Эд пожимает плечами и отводит взгляд. — Она обращена лицом ко мне, — бормочет он, защищаясь, — она… только для меня…  И уже это, само по себе, окутывает Стида таким клубком сильных и смешанных между собой эмоций, что он даже не в состоянии отделить их друг от друга, не то что анализировать. — Это… наверное, — бормочет Эд, очевидно неправильно интерпретируя его потрясенное молчание. В лучшем случае — как неловкость. В худшем — как отторжение. Эд пытается зачистить в себе чувства будто наждачной бумагой, как если бы хотел избавиться от слоя ржавчины прежде, чем она начнет разъедать сердце. Его челюсть напрягается, и он начинает выстраивать между ними стену, — наверное, я повел себя, как говнюк, предположив, что тебя устроит… — Остановись, — прерывает Стид, в третий раз с силой сжимая его руку в попытке выдернуть обратно из глубин собственного сознания. — Эдвард, я… я просто не знаю, что сказать… просто не знаю, — поспешно продолжает он, видя, как Эд приоткрывает рот - должно быть, чтобы добавить еще что-то самокритичное. — Я просто не нахожу слов, чтобы выразить значимость этого жеста. Эд, это прекрасно. Прекрасно и… и так скрупулезно сделано, и я именно так вижу… нас. Я видел так нас двоих еще до того, как мы воссоединились. И ты… ты запечатлел это на себе. Навсегда. Эд выжидает несколько секунд, сосредоточенно изучая его лицо. Что бы он на нем ни выискивал (возможно, убежденность, или искренность, или одобрение, а быть может, всего лишь его, Стида, любовь), он, очевидно, это находит. Он шумно, с силой выдыхает, напряжение сходит на нет, и он громко сглатывает.  — Несмываемыми чернилами, — тихо, но со значением произносит он, и Стид вот-вот растает. Сморгнув влагу из глаз, Стид весь обмякает и подается вперед, чтобы поцеловать Эда. Его губы такие мягкие, а поцелуй ласковый и нежный, даже целомудренный, настолько деликатный, что Стид чувствует каждый изгиб и нервное окончание. “Как перышко” — мельком проносится в его голове. Их влажное горячее дыхание смешивается, и у Стида наконец выступают слезы, когда он зажмуривает глаза. Он скользит одной ладонью вверх, чтобы положить ее на свое излюбленное место под прекрасными забранными наверх волосами Эда и помассировать его затылок. Другая его рука так и придерживает локоть Эда, будто опасаясь, что иначе татуировка может соскользнуть и исчезнуть.  Эд тихо стонет, пытается углубить поцелуй, но Стид не позволяет. Он чуть отстраняется, настолько, чтобы иметь возможность заговорить. Их губы все еще соприкасаются, между ними едва ли проскользнул бы волос.  — Она идеальна, — добавляет он, потому что любит подбадривать Эда не меньше, чем сам Эд любит получать похвалу. — Как у тебя вышло сделать ее такой идеальной? — Начал с угля, — шепчет тот, — наметил контуры. Пару раз облажался прежде, чем вышло как надо. Затем нанес поверх чернила. — Поверить не могу, что ты сделал татуировку обо мне, — тихо произносит Стид. К горлу подкатывают глупые, дурацкие слезы. — Из-за меня… это так… На этот раз отстраняется уже Эд, просто блин отшатывается, склоняя голову на бок и выглядя… совершенно растерянным.  — Погоди, — произносит он, приподняв бровь. — В каком смысле татуировку из-за тебя?  Стид тоже отстраняется, в не меньшем недоумении. Какое-то мгновение они молча глядят друг на друга. — Что, прости? Эд смотрит на него, прищурившись. — Ты сказал “татуировку”, — повторяет тот, по непонятной причине делая акцент на “у”. — То есть, я понимаю, почему именно эта может вызвать бо́льшую реакцию и все такое. Пожалуй, она более значимая, чем остальные. Ну, и это вроде как… намеренно. Я и сам хотел, чтобы она была чем-то бòльшим, но… — Постой, — перебивает его Стид, мозг цепляется за “именно эта” и “остальные”. Остальные? Это еще что значит? Не может же он иметь в виду… Нет, ну не может же… — Стид, — медленно произносит Эд, выглядя таким же озадаченным, каким Стид себя ощущает. — Стид, пожалуйста, скажи, что ты не думаешь будто это первая татуировка, которую я ради тебя сделал. — Ну… есть еще та достаточно большая… на твоей спине… — Да ебутся мыши, давай не будем впутывать сюда тот мой косяк, сделанный под рогом единорога, ладно? Я тебе говорил, что перебью ее.  — Я помню, — быстро отвечает Стид. Его сердце все еще бешено колотится, пока он пытается свести воедино, что именно Эд имеет в виду. — Я знаю, просто… она была первой, так? И теперь вот эта… Стид снова бросает взгляд на “переплетены”. Определенно прекрасный противовес к другой, не очень приятной, но тоже вдохновленной Стидом татуировке.  Эд окидывает его долгим недоуменным взглядом. Стид потерянно смотрит в ответ.  — Стид, — Эд явно удивлен, его голос звучит так, будто к горлу подкатывает неверящий смешок. — Стид, ты же шутишь. Ты же, блин, шутишь, так? Стид продолжает молча таращиться. В смысле? Эд издает близкий к возмущению звук, быстро подбирает под себя ноги и садится на колени.  Лицо Стида сочувственно кривится от хруста больной коленки. Какое выражение оно приобретает дальше, он понятия не имеет, потому что абсолютно безо всякого предупреждения Эд сбрасывает с плеч баньян, который кипой ложится на ступени, и оказывается сидящим перед Стидом на коленях, будучи при этом совершенно голым.  — Эд! Мы же снаружи! Тот озорно улыбается.  — Я на все 99% уверен, что здесь только мы, любимый. Беспокоиться можно разве что о чайках.  — А если одна из них — Баттонс? — Тогда он наконец-то получит по заслугам, — беззаботно отвечает тот. — Вот, взгляни сюда. Сложно взглянуть “сюда” когда хочется разглядывать его всего — везде и сразу. Но Эд достаточно настойчиво подсовывает ему свое второе предплечье. Стид с неохотой отводит глаза от всех тех участков, которые он украдкой рассматривал, и заставляет себя взглянуть на руку, стараясь выискать то, что Эд пытается ему показать. Разумеется, обе его руки обильно покрыты татуировками, и поначалу Стид теряется, но тут Эд игриво постукивает указательным пальцем по одному конкретному рисунку. В изгибе змеиной чешуи, которая занимает большую часть орнамента, притаились очертания миниатюрной бабочки. Разумеется, Стид замечал ее и раньше, в конце-концов, он досконально изучил тело Эда.  Но каким-то образом ему никогда и в голову не приходило, что эта бабочка… — Это не бабочка… — Стид совершенно потерял дар речи. — Это мотылек… — Dryocampa Rubicunda. Мне ее сделал какой-то чувак в наш последний день на Сент-Огастине. На следующий день после твоей небольшой охоты за сокровищем. О боже. О боже! — И здесь, — беззаботно продолжает Эд, совершенно не замечая, что Стид потрясенно застыл. Он плюхается на зад, поджимает одну ногу и закидывает другую Стиду на колени, указывая на заднюю часть голени. Это темно-синее изображение настолько маленькое, что Стид никогда не задумывался о нем. Еще одна закорючка, которая, должно быть, всегда там была.  Это книга. Раскрытая. Ее страницы переворачиваются, будто в движении, как если бы она падала со шкафа. — Я не особо по книгам, приятель, ты же знаешь. С чего бы мне, по-твоему, изображать у себя на ноге книгу? Кто меня мог на это вдохновить? Рассудок Стида плывет.  — Когда? — спрашивает он. Отчего-то ему крайне важно срочно узнать ответ. Он тут же слегка дотрагивается дрожащими пальцами до переплета и корешка книги. — Когда ты…? Но Эда уже понесло, и он слишком увлечен, чтобы обратить внимание на вопрос. — А, ну и, конечно, вот эта, совсем свеженькая. Мне ее Малыш Джон сделал. Да ладно, Стид, эту-то ты столько раз видел… Он жестом указывает выше, на свое бедро, и… Боже, Стид что, идиот? Настолько тупой? Как он мог не догадаться? Как у него могло даже мысли такой не промелькнуть? Он знаком с этой татуировкой. И очень близко. Он целовал эту чертову татуировку посредине его бедра еще в ту самую ночь, которую они впервые провели вместе. Он шептал “прекрасно” в эту татуировку.  Как он умудрился не сложить два плюс два? На его бедре изображена луна, увенчанная россыпью звезд.  Растущая, почти полная луна, покрытая кратерами и уступающая место обнаженной коже цвета ночного неба.  Растущая луна. Стид едва не задыхается. — Как в ту ночь на палубе… с рыбой… ты никогда не упоминал.. — Я был уверен, ты в курсе! Думал, ты именно поэтому уделил ей столько внимания неделей позже, в ту ночь когда мы… — В ту ночь я всему уделял внимание! — восклицает Стид, ощущающий себя все в большем смятении от самого факта, что Эд весь покрыт его символами, а он не знал об этом ровным счетом ничего. Эд продолжает смотреть на него в полном неверии, но теперь уже с некоторой долей веселья.  Стид готов провалиться сквозь землю.  — Есть еще? — удается ему выговорить чуть придушенным голосом. И Эд, засранец такой, принимает задумчивый вид, будто всерьез пытается вспомнить.  Он оглядывает себя с таким сосредоточенным лицом, будто на нем может быть столько вдохновленным Стидом татуировок, что он уже, блин, им счет потерял. — Да, если так подумать, еще вот эта.  Эд подкидывает вверх бедро (у Стида пересыхает во рту) и проводит пальцами по татуировка возле ложбинки в паху (рот Стида наполняется слюной). На самом деле, нет ничего удивительного в том, что Стид до сих пор не задумывался и не обращал на нее внимания, его размышления не заходили дальше чем “у Эда есть татуировка где-то в этой зоне”. Когда бы конкретно этот участок ни попадал в его поле зрения, Стид пребывал не в том состоянии, чтобы критически мыслить.  У этой немного потускневшие чернила, будто она старше остальных или, возможно, сделана в спешке.  Она круглой формы, с парящим черенком и листком, справа от нее полукруглая долька.  — Еще одна с Сент-Огастина. — удивленно выдыхает Стид. — Кажется, я никогда не задумывался, что тот день мог тебя впечатлить. Но видимо да, раз ты…  — Это не в честь Сент-Огастина. Стид хмурится.  Он поднимает глаза, чтобы встретиться взглядом с Эдом, чего не делал уже продолжительное время, всецело зачарованный секретными историями, которые, оказывается, можно было легко прочитать на теле Эда все последние месяцы.  Эд выглядит… сконфуженным? Как будто ему неловко? Слишком неловко даже для того, кто сидел совершенно голым на открытом пространстве, это уж точно. — Нет? Но… апельсин? Окаменевший апельсин? Тот медленно качает головой.  Он бросает на Стида испытующий взгляд, смущенно опуская голову и глядя на него из-под ресниц, будто подзадоривая его еще на одну попытку. Не апельсин с Сент-Огастина, ладно. Какое еще значение может быть у апельсина? Быть может, тот торт, на который их ушло сорок штук?  Но кажется, это не то. Что еще может связывать их с апельсинами? Он будто ощущает что-то на языке еще до того, как вспоминает.  Что-то вязкое и с ярким вкусом, с согревающим имбирным послевкусием. — Конфитюр. Стид не сдерживает хихиканья. На его лице проступает по-настоящему ошарашенная улыбка, щеки начинают гореть, а сердце выше краев переполняется беспорядочной мешаниной из чувств. Он хотел бы припрятать их, сгрести все вместе и закинуть в ящичек внутри себя, хоть и знает, что стоит открыть его, и они вывалятся наружу.  — Эд, ты… сделал себе татуировку с конфитюром? Эд расслабляется при виде его очевидного облегчения, видимое напряжение оставляет его, и он улыбается краем рта.  — Ну да. — У него самого вырывается смешок. — Прокрался обратно в воронье гнездо, когда ты ушел отдыхать, и просто, блин, сделал. Тогда еще из ниоткуда возник шквальный ветер, чертову мачту качало так, что хрен опишешь. Едва не поскользнулся и не проткнул себе… — Воронье… воронье гнездо? Несомненно, Эд оговорился. — Угу. — Не после… когда мы изображали маяк? — Само собой. Именно тогда мы впервые вместе ели конфитюр. — Ты ее сделал после того, как мы впервые его вместе попробовали? — Ну да.  — Эдвард, это же было в день нашего знакомства!  — И? — Эдвард, ты что, хочешь сказать, что набил себе перманентную татуировку, напрямую связанную со мной, когда с нашей встречи еще даже суток не прошло? И ты ни разу не подумал упомянуть об этом?  Стид пытается не звучать слишком нервно. Получается не очень, и улыбка Эда исчезает. Он пожимает плечами, беззащитно и неуверенно, и, боже, Стиду нужно лучше следить за собой, за тем, что говорит и как именно. — Я импульсивный. Ты же это знаешь, — тихо произносит тот.  Он знает. И одновременно не знает, потому что в Эде столько всего, что и близко не является импульсивностью, как он однажды сказал. Меньше легкомысленного и импульсивного и больше твердой, на совесть выложенной булыжной тропинки. — С татуировками у меня всегда так. Планирование не мой конек. Просто… добавляю, что вздумается. Мне понравился конфитюр. Понравился ты. Я хотел запомнить это навсегда. В тот момент это казалось чем-то правильным. — Оу, — только и произносит Стид, занятый обработкой информации. Что-то в его голове не сходится. Он привык к тому, что Эд иногда бывает ходячим противоречием, и сейчас наблюдал это вживую. Что-то не сходится между тем, что Эд делает, что говорит, что он хотел бы сказать, и что он действительно имеет в виду. За последние пятнадцать минут Стид узнал, что: Во-первых, Эд покрыт татуировками, имеющими к нему прямое отношение. Подобный жест, вероятно, намекает, что он хочет показать всем свою любовь к Стиду, включая самого Стида. Он расположил их на самом внешнем слое себя на обозрение всему миру. (В противопоставление: ему он об этих татуировках никогда не говорил). Во-вторых, Эд говорит, что сделал эти татуировки по наитию, не раздумывая. Будто в них не было заложено смысла, просто понравившиеся ему мелочи. (Контраргумент: эти его необдуманные татуировки по прихоти включали в себя мотылька, книгу, луну и апельсин, все были глубоко символичными и относились к самым сокровенным моментам, проведенным ими вместе). И, наконец, самое наглядное: Его последняя татуировка включала в себя несколько сорвавшихся попыток набросков углем, письмо в качестве образца и, самое показательное, — наилучшее освещение, которое он только смог найти. И тут Стид понимает, какой именно вопрос должен задать. Ему все еще хочется задать главный вопрос, который вертелся у него на языке чуть раньше. На самом деле тот уже давно засел у него в голове, никогда не исчезая надолго. Мой? Навсегда? Выходи за меня, выходи за меня, выходи за меня. Но он знает, что сейчас должен спросить.  — Планирование не твой конек? Могу я поинтересоваться, сколько времени у тебя ушло, чтобы продумать вот эту? Его ладонь снова ложится под локоть Эда, ближе к новоприобретенной чернильной отметке, делая вопрос еще яснее.  — Решил в ту же минуту, как прочел на пляже твое письмо. Воздух полностью оставляют легкие Стида.  — То есть месяцы? — Месяцы… — хрипло отвечает тот. Он тянет руки к лицу Стида и едва ли не благоговейно слегка ласкает большими пальцами.  — В жизни так долго не планировал… примерно ничего. Стиду кажется, что он сейчас лишится чувств. Голова плывет, а на мозг накатывает волна каких-то неведомых ему гормонов счастья. Он пытается прильнуть к Эду за еще одним поцелуем, в его груди почти не осталось кислорода, но он точно знает, куда хочет потратить последние два глотка — в его мягкие приоткрытые губы. Но Эд удерживает небольшое расстояние между ними, баюкая его лицо в своих просоленных ладонях. Его взгляд не отрывается от глаз Стида ни на секунду, решительный и непоколебимый. — Я тебе однажды уже сказал, что поставил на кон все, — твердо  говорит он, но Стид ощущает, что пальцы на его щеке вздрогнули. Даже сейчас он ходячее противоречие. — Я хотел, чтобы эта вышла, как надо, как ты того заслуживаешь. Я полюбил тебя импульсивно, но теперь люблю осознанно. Это как план. И он еще говорит, что неумел со словами! Бред какой.  Стид целует его, на этот раз неуклюже, но неистово и отчаянно. Язык Эда касается его сомкнутых губ, будто просьба, и Стид крайне близко знаком с этим порывистым, жаждущим чувством признательности, он со стоном наклоняет голову чтобы прильнуть еще ближе, сталкиваясь зубами, но даже не думая отшатнуться. Его руки скользят ниже, стараясь найти на ощупь луну и апельсин: он и не подозревал, что эти рисунки всегда были здесь для него, из-за него, ради него. Он стискивает чужие бедра, и Эд непроизвольно вздрагивает всем телом. Боже, Стид так его любит, с каждым часом все сильнее. Любит больше, чем любой сраный рассвет.  — Я могу составлять планы, — выдыхает Эд в его губы, когда они отрываются друг от друга с влажным звуком, его глаза блестят, а щеки порозовели, — если тебя это заводит. Я в них хорош, как раз думал завести ежедневник, записывать рутинные дела и прочее. Стид не отвечает, уже слишком увлеченный, чтобы замечать его подначки. Он торопливо поднимается на ноги и тянет Эда за собой; их пальцы все еще переплетены. Эд пытается присесть обратно и собрать свой инвентарь — приспособления для татуирования, спирт и нежно-зеленый баньян Стида, но тот крепче стискивает его пальцы. — Черт с ними, — хрипло произносит он. Эд сопротивляется лишь секунду, упрямо подхватывая с пола лишь одну вещь: источник своего вдохновения; лист бумаги с тем самым словом, означающим куда больше, чем просто набор букв, теперь запечатленный на его коже.  Стид тащит его в сторону дома, Эд смеется и позволяет вести себя, специально перенося на него собственный вес, будто втайне наслаждаясь этим. Он все еще совершенно обнажен и бережно держит письмо в свободной руке.  И Эд прав, составление планов Стида заводит, и прямо сейчас у него в голове есть несколько собственных.