Немногословный

— А давай ты меня?  Ласковые пальцы сонно гладят его кожу, и Эд осознает, что Стид больше не спит, но в тихой предрассветной спальне его голос звучит неожиданно, и Эд так или иначе вздрагивает. Он лежал так уже минут пятнадцать, просто наслаждаясь ощущением Стида, который уютно пристроился в его объятиях, легонько касаясь внутренней стороны его локтя, там, где кожа настолько чувствительна, что любое прикосновение заставляет Эда покрыться мурашками. Он не уверен, который сейчас час, но по приглушенной синеве и первому робкому щебетанию птиц знает, что еще слишком рано, чтобы Стид осознавал происходящее. Такие часы — часы Эда.  Не то чтобы он жаловался. Внутри пробуждается что-то теплое, когда он окончательно просыпается еще до первых лучей солнца, оттого что его приветствует ласковый и совсем не сонный голос Стида. Будто тот не спал, а думал о нем. Будто Стид защитил бы его, если бы во сне с ним происходило что-то недоброе. Будто Стид выпотрошил бы гребаное солнце только за то, что то посмело его, Эда, разбудить. И ему это нравится.  И Стид бы выпотрошил сраное солнце ради него. Может, он об этом когда-нибудь попросит. Стид так и сделает, если вежливо попросить. И, словно медленное и тяжелое движение якоря по песку, мозг Эда вяло регистрирует, что ему только что задали вопрос.  Должно быть, спросили что-то важное, раз Стид так рано очнулся и поборол сон. — Ммм? — Я… только если ты не против. Но я был бы рад… если бы в этот раз… ты — меня? Вот теперь Стид полностью привлек его внимание.  На языке уже вертится “блядь, да” потому что, черт, давненько такого не было. Как правило, они подходят к вопросу с противоположной стороны, и Эду не стыдно признать, что именно так он и предпочитает. Но тут как отдавать предпочтение отличному массажу вместо клубники с шампанским; если нравится одно - это не значит, что ты питаешь неприязнь к другому. И раз Стид в настроении — он только за. Мысленно Эд уже тянется за маслом, пытается стряхнуть сон с еще вялых рук и получше понять план действий, когда в его еще путанных, но уже на удивление полных настроя на секс утренних мыслях щелкает, что тон Стида не совсем соответствует тому, что, как ему кажется, происходит.  В обычных обстоятельствах Стид делал такие предложения гораздо увереннее. Его голос соскальзывал в более низкий и похотливый, а руки действовали куда наглее, заставляя Эда чувствовать себя похожим на ртуть — плавким и переливающимся под его пальцами. Но сейчас единственное, чего Стид касается — это внутренний сгиб его локтя. Касается едва ощутимо, чуть ли не робко.  Эд приподнимается, чтобы встретится с ним взглядом, но еще до того успевает увидеть его пальцы. Они деликатно гладят татуировку. Она уже зажила и лишь чуть-чуть рельефна, как тиснение на восковой печати. Сейчас чернила свежие и девственно-темные, какими уже никогда не будут впоследствии, их грани четкие, а линии тонкие, как лезвие кинжала. Они не останутся такими навечно. Его кожа будет меняться и вместе с ней будут меняться и украшающие ее узоры. Они побледнеют, деформируются, превратятся в сизые. Буквы начнут сливаться воедино, превратятся в нелепицу, как и сам Эд.  И Эд думает, что, быть может, его любовь к Стиду тоже претерпит изменения. Она будет растягиваться, меняться, подстраиваться и, быть может, уже через год станет неузнаваемой. И станет только лучше, Эд абсолютно в этом уверен.  Его взгляд, наконец, падает на лицо Стида, но тот не смотрит на него в ответ. Он наблюдает за собственными пальцами, ласкающими любовное послание, вписанное под его кожу. Его взгляд задумчивый и теплый в этом еще приглушенном свете. И да, ок, Эд определенно неправильно все истолковал, Стид говорил не о сексе.  — Ты не о том чтобы я тебя трахнул, — произносит он вслух. Стид захлебывается, очевидно возмущенный. Упс. — Эдвард! — неожиданно резко восклицает он, нарушая тишину и вспугивая щебечущих за окном птиц, которые тут же снимаются с места и улетают. Эд знает, что попал, и это заставляет его ухмыльнуться. (Эдвард — уже не Эд, но еще не Эдвард Тич, так что попал он не сильно). — Нет, — слегка раздраженно продолжает Стид, подчеркнуто игнорируя его шкодную улыбку. — Я не это имел в ви… Но на этом прерывается. И явно обдумывает предложение.  — Хотя и не имею ничего против, — торопливо бормочет он, будто желая обойти вопрос Эда, который как раз изо всех сил пытается подавить громкий неприличный хохот. — Но, — подчеркнуто произносит Стид, стараясь не сбиться с хода мыслей прежде, чем Эд уведет их в совершенно другом направлении, — я имел в виду, чтобы ты… ты… Он внезапно в нерешительности замолкает, не находя слов там, где их обычно в избытке. Он снова бросает взгляд на татуировку, потом на Эда, возможно, надеясь передать что-то одним только взглядом своих карих глаз. В разум Эда просачивается его изначальный вопрос, капельки собираются вместе и постепенно превращаются в поток до неприличного запоздалой реакции.  “А может, ты меня.” Татуировка Эда. Он спрашивает… — Ты хочешь… татуировку? — сбивчиво произносит Эд, в груди которого разгорается что-то теплое и трепещущее. — Хочешь, чтобы… чтобы я? — Именно так, — спокойно отвечает Стид, как нечто само собой разумеющееся. Он возвращается к приглушенным тонам, осторожному шепоту, будто если заговорит громко и нарушит тишину — Эд ему откажет. — Кто же еще, — тихо добавляет он. Эд ощущает… нечто… Нечто, для чего не может подобрать слов, близкое к доверию, обожанию, незыблемой… незыблемости. Зато он может описать, насколько это чувство необузданно, как вгрызается в самое сердце, яростно и по-собственнически, будто зубами вырывая из него кусочки, чтобы Эд мог завернуть их для Стида в подарочную обертку.  Стид пользуется его молчаливым изумлением и продолжает. — Я просто… Знаю, ты сделал их много из-за меня, и мне это нравится. Правда. Но… но именно эта… Он снова поглаживает слово “переплетены”. Кожа Эда будто поет.  — У тебя есть что-то, написанное мной. Написанное для тебя. Никогда особо не задумывался о том, чтобы сделать татуировку, но эта стала вдохновением. И мне бы хотелось иметь что-то схожее… Что-то… Он делает паузу и сглатывает. — Что-то, что ты написал для меня.  Блядь. Ощущение никуда не девается, оно захватывает его полностью и сдавливает все тело.  Эд по-прежнему не может дать ему названия. Подходящее слово наверняка есть, парит где-то там. Для большинства вещей есть подходящие слова. Стид знает множество разных слов. А Эд нет. Нет, конечно, он не полный неуч, грамотен и знает арифметику. Будь это иначе, в качестве капитана пиратского корабля он бы далеко не уплыл. Большую часть своих знаний он приписывает матери; разумеется, та не могла собрать денег и отправить его в школу, но была полна решимости оставить ему хоть что-то ценное вместо несуществующего наследства. Когда он был мальчишкой, вечер за вечером она садилась с ним рядом, переходя от фонетики к пунктуации и счетным таблицам при свете последних огарков свечей. Тогда он ныл и ворчал, но теперь держит эти воспоминания как можно ближе к сердцу, как когда-то алый шелк, осознавая, скольким мать пожертвовала, чтобы обеспечить ему хоть мизерную надежду на будущее.  Но все же у него не было возможности посещать школу для богатых, как Стид, и выучить как следует сонеты, баллады и те длинные, витиеватые поэмы, которые тот знал чуть ли не наизусть. Он не хорош в словах, не как Стид.  И это сдавливающее чувство, которому он не может подобрать описания, перевоплощается в нечто с тяжелыми, сокрушающими щупальцами. Хотя сдавливает при этом все с той же силой.  Он не может дать Стиду то, о чем тот просит. А Стид уставился на него большими, полными надежды глазами в предрассветных сумерках.  Блядь, и как он должен сказать ему “нет”? Он хочет этого. Во имя всего святого, больше всего на свете хочет увидеть Стида с его татуировкой, сделанной им, выставленной всем напоказ. Но Стид, как и всегда, верит в него больше, чем он того заслуживает. Иногда ему даже кажется, что тот приписывает ему чужие заслуги. Будто у Стида шоры на глазах, когда он смотрит на него, и, быть может, однажды он их снимет и отметит про себя всю ту ужасающую херню, что Эд натворил, и отправит его наконец на свалку для старых кляч — раз и навсегда.  Нет, стоп. Что-то не так с этой лошадиной метафорой. Если шоры на Стиде, то это он — конь, а не… Блядь, да он даже нормальную метафору подобрать не может.  А Стид все смотрит на него выжидающе, и в этой затянувшейся тишине выражение его лица постепенно начинает сходить на нет.  Эд выдавливает из себя слабую улыбку.  — Ну, я… не так хорош в словах, приятель, — извиняющимся тоном бормочет он, и Стид спадает с лица окончательно. Блядь. Эд пытается смотреть куда угодно, только не на него. Он отстраняется от Стида и тут же ощущает утрату. — То есть, я ее сделаю, но что касается слов, даже не знаю. Наверное, я могу попытаться… — добавляет он, чтобы смягчить удар, хотя на самом деле сама мысль о том, чтобы сравниться с любовным письмом Стида, мгновенно вгоняет его в кризис катастрофических масштабов. Стид какое-то мгновение не шевелится, но Эд ощущает, что тот смотрит на него. Изучающе. Так, как изучал бы книгу, которую уже несколько раз прочел, возвращаясь назад и ища предпосылки к концовке.  Стид берет его ладонь в свою и сплетает их пальцы. Эд уклончиво быстро сжимает их, стараясь не подавать виду, и ему самому противно с того, каким дефективным он себя чувствует, это унизительно.  Стид коротко задумчиво хмыкает, и этого хватает, чтобы притянуть его взгляд обратно. Тот вовсе не выглядит разочарованным, как он ожидал. Стид косится куда-то в сторону, как он обычно делает, когда размышляет. — Это ты так думаешь, — медленно произносит он. — Но, по-моему, это не совсем правда. На мой взгляд, ты достаточно красноречив.  Эд не знает, как на это ответить, что само по себе опровергает точку зрения Стида. Он пожимает плечами, что кажется ему жалким и самоуничижительным. — Тем не менее, — продолжает Стид своим дипломатичным и чутким тоном, — я вижу тебя скорее человеком дела, чем слова.  Свободной рукой Стид слегка поглаживает его руку. Немного неровно, неуклюже — просто повторяющийся круговой узор на его запястье. — И знаешь, есть один очень конкретный поступок, который никогда не выходил у меня из головы. И так получилось, что он так же включает в себя нечто чудесное, что ты написал для меня. Нечто, что для меня было важнее всего на свете. И таковым и осталось.  Подушечка его указательного пальца продолжает выверено и нарочито вычерчивать прежний узор на внутренней стороне его запястья, там, где выступает небольшая косточка. Он будто хочет что-то сказать, целенаправленно выводя перекрещенные лопасти мельницы, размером не больше ногтя его большого пальца.  Как перекрещенные кости на пиратском флаге. Или буква Х. Или крестик… может, один очень конкретный крестик… Возможно, тот самый, который он поставил на договоре с английским флотом, когда пульс стучал в висках, но при этом он ни секунды не сомневался — ставить тот росчерк или нет. Даже зная теперь, что за этим последует, он без раздумий повторил бы это снова.  От осознания бросает в жар. Слова вырываются сами собой. — Ты… этого хочешь? — хрипло произносит он, ощущая себя немного потерянным. Он вновь сжимает руку Стида, на это раз дольше и с большей серьезностью, хватаясь за него, как за спасательный круг. За это его одаривают самой легкой и чудесной улыбкой, которую он когда-либо видел.  — Это именно то, что я хочу, — подтверждает Стид без малейшей тени сомнения, продолжая неотрывно смотреть ему в глаза. — Просто Х? — в свою очередь сомневается Эд. — Одна-единственная буква? То есть, хороший выбор для первой татуировки: небольшая, быстрая, несложная… но… но назвать ее любовной… и в подметки не годится даже одной странице… а их были сотни, если считать все те, что я так и не нашел… Его речь становится бессвязной, но Стид все еще улыбается; похоже, его это не смущает. — Только Х, — подтверждает Стид, решительно и все же в высшей степени деликатно, с той же улыбкой, от которой его глаза будто излучают свет. — Одной этой буквой ты отдал мне всю свою жизнь. Десять лет. Собственную свободу. Разве могут сотни страниц сказать нечто большее? Эду кажется, что будь у него сейчас под рукой хоть сотня страниц, он бы и правда много понаписал. Но это было бы только “Я люблю тебя”, повторяющееся раз за разом. Люблю, люблю, блядь, я так тебя люблю. Он бы мог заполнить этим каждый лист бумаги из всех существующих в мире деревьев, и этого было бы мало.  Они дожидаются, когда солнце полностью взойдет. Сегодня немного облачно, и Стид слегка переживает, но переживает он, по большей части, за Эда, прекрасно зная, что тот любит работать в совершенно определенных условиях. Эд уверяет его, что так даже лучше — под ярким солнцем сильнее мешают тени, а сегодня небо девственно белое — идеально.  Они выходят наружу и устраиваются на излюбленном — для таких дел — местечке Эда на пороге. Он приносит Стиду подушку, а тот, в свою очередь, притаскивает вторую для него самого, попутно бурча себе под нос что-то про его больное колено, заставляя Эда расхохотаться. — Нет, Эд, серьезно, тебе стоит снова взять в привычку носить фиксатор, я же буквально за милю слышу твое приближение, эта несчастная коленка хрустит так, словно кто-то фисташки грызет.  Эд приносит весь свой инвентарь: чернила, полотенца и иглу (которую Эд настоятельно прокипятил трижды, а затем еще трижды после того, как уронил ее на пол). На Стиде синий баньян “для интима”, а на Эде все тот же бледно-зеленый, который, впрочем, теперь тоже “для интима”; они садятся на свои подушки друг напротив друга, скрестив ноги, как татуировка, которая у Стида скоро появится. Эд сидит спиной к солнцу, и полное нервного ожидания лицо Стида освещает холодный и неяркий свет.  — И, — произносит Эд как ни в чем не бывало, стараясь держаться, как обычно, несмотря на сильно колотящееся сердце, потому что не хочет, чтобы его волнение передалось и Стиду. — Ну… и где? — Оу… я предполагал, что это и есть твое излюбленное место для… — Нет, в смысле, где именно на теле? Стид издает нервный смешок — О! Я подумал, — он скидывает баньян и кладет его себе на колени, — быть может, здесь? Он проводит пальцами по груди, достаточно игриво чтобы Эд заерзал еще больше. Ладонь останавливается как раз под шрамом, оставшимся от раскаленного скрипичного смычка. Как раз над сердцем. — Х обозначает нужное место, так? — завороженно произносит Эд, и Стид снова издает едва слышный смешок. — А я-то думал, охота за сокровищами — это просто туфта. Мне так сказал один знаменитый пират.  — Похоже, он был немного мудаковат. — Эд кладет уже собственную ладонь ему на грудь, и только после этого понимает, как дрожат его пальцы. — Все знают, что в месте, отмеченном крестиком, лежит сокровище. Сердце Стида пропускает удар, и Эд достаточно везуч, чтобы уловить это.  Он подготавливает все необходимое: сбривает несколько светлых волосков с груди Стида и протирает его кожу спиртом. Проверяет, чтобы чернила выступали на самом кончике иглы, и — совсем глупо — едва не делает по привычке пару пробных уколов на собственном бедре, но останавливается в шаге от того, чтобы кипятить все в седьмой раз.  — Ты все еще можешь отказаться, — тихо говорит он. — Если ты не до конца уверен, лучше скажи сейчас. Конечно, я могу остановиться и потом, но все же будет сложно удалить то, что уже нанесено. Стид с пониманием кивает, выглядя слегка напуганным, но уверенным. Он глубоко и размеренно вдыхает через нос и выдыхает сквозь слегка сжатые губы с едва заметным свистом.  — Я получал колотые ранения в живот, вряд ли это будет хуже.  Но, само собой, Стида беспокоит именно боль, а вовсе не долговечность — тут никакой тревоги нет. Интересно, задумывался ли он вообще о том, что это навсегда? Боже, Эд им одержим. — Готов? — спрашивает он, и Стид снова кивает.  Эд начинает с того, что опирается ладонью о его грудь, и Стид снова нервно втягивает воздух. Эд сразу понимает, что тот нуждается в поддержке и подбадривании, поэтому придвигается как можно ближе и кладет свободную руку на его правое плечо, придавая устойчивости. Стид выдыхает с едва заметным облегчением, и Эд надавливает пальцами под его лопаткой, надеясь попасть в тот участок, который заставляет Стида растаять. Ему удается.  И тогда Эд приступает к работе. Он не отрывает сосредоточенного взгляда от своего творения, методично накалывая первую диагональ так, будто это наисложнейшее из когда-либо задуманных произведений искусства. Кожа вокруг раздражается и краснеет, сразу же начиная протестовать против такого с собой обращения. Стид дышит медленно и неглубоко и не издает ни звука, чтобы не мешать ему. — Ты как? — интересуется Эд. — Ммм… На самом деле, не так уж и страшно. Будто расчесываешь солнечный ожог. — Хорошее сравнение, — бормочет Эд, не поднимая на него глаз — со мной так же. А теперь глубоко вдохни, — инструктирует он, и Стид так и делает; вдох переходит в шипение, когда Эд промокает первую диагональ полотенцем, стирая кровь и чернила. — Ой, — бормочет Стид, и Эд сочувственно усмехается. — Извини, это неприятно, но я все же должен видеть, что делаю. — Ничего. Ветра сегодня нет, а пронизывающая воздух утренняя прохлада  одновременно и освежает, и успокаивает. Эд пребывает в состоянии, похожем на транс, погруженный в этот безмятежный момент наедине со Стидом, окутанный черно-белым: подернутое белым небо и чернила. Он приступает ко второй диагонали.  — Не так плохо, как ранение в живот? — Он пытается привнести легкую нотку веселья в голос, отдавая себе отчет, что когда концентрируется, тот становится едва ли не пугающе бесцветным.  Стид выпускает воздух через нос; своего рода бесшумная замена смешку.  — Если так подумать, я постоянно припоминаю то ранение, потому что это было наихудшей травмой, которую мне приходилось пережить. Но если говорить честно, я тогда почти ничего и не почувствовал. То есть, процесс восстановления был ужасным, разумеется, но в момент происшествия тело будто бы отключилось.  — Ну да, адреналин так и работает, — соглашается Эд, едва шевеля губами. — Лучшее из существующих обезболивающих. Ради всего святого, не говори мне, что я причиняю тебе больше боли, чем ранение в живот. Я остановлюсь, богом клянусь. Оставлю ее незаконченной.  — Ладно, скажу, как закончишь, — подначивает тот.  Эд возмущенно бормочет что-то себе под нос. Он не до конца уверен, шутит Стид или нет, но, к счастью, заканчивает татуировку, не успев оглянуться. Она небольшая и изящная, не больше камней в перстнях Стида, и, скорее всего, недалеко ушла от размера той самой Х, которой Эд тогда подписался. Две линии, которые пересекаются и расходятся, тонкие и аккуратные, на удивление темные на фоне порозовевшей кожи. Она расположилась ровно под идеально круглым шрамом от ожога, Х и О. Эд внимательно оглядывает собственную работу, отдаляясь от Стида на расстояние вытянутой руки, но тот тянется за ним, ища контакта. Придерживая его за плечи, Эд изучающе смотрит на то, что получилось. Стид тоже смотрит вниз, его глаза блестят. Эд принес с собой зеркало и теперь держит его, позволяя Стиду как следует разглядеть себя, пока сам напряженно ждет вердикта.  Стид не говорит ничего, хотя из них двоих это Эд обычно немногословный. Но при этом он обнаруживает, что отсутствие слов, как и одинокая заблудшая Х, пробирает больше всякого нескончаемого любовного письма.  Глаза Стида влажные, и сквозь навернувшиеся слезы переливаются всеми своими неопределимыми оттенками. Уголки губ подрагивают, и он постепенно расплывается в широкой, обнажающей зубы улыбке.  Он кажется… совершенно и полностью очарованным.  Он тянет руку к своей груди и Эд предупредительно ойкает. Стид отдергивает руку.  Эду уже совершенно очевидно, что одергивающе ойкать ему придется всю ближайшую неделю. — Эд, — шепчет Стид в полном экстазе, и чувства переполняют Эда окончательно.  Что бы ни собирался сказать Стид — это что-то крайне значимое, ровно то, что Эд хотел бы услышать, что-то про останься, навечно, всегда, мой… он все еще не находит подходящих слов. Но это так же значит, что когда Стид неизбежно передумает, это нанесет ему куда более глубокую рану. — Я был прав, для первой самое то, — зачем-то произносит он грубым голосом. Пульс начинает отдаваться в висках, и он делает вид, что полностью занят тем, что собирает с порога свой инвентарь. — К тому же, будет несложно перебить на “SEX” или типа того. Ну, знаешь, если когда-нибудь решишь порвать со мной.  Он пытается произнести это небрежно, как ни в чем не бывало, но голос болезненно ломается и под конец выдает нечто полностью противоположное.  Это не настоящие слова, даже в голове Эда они ненастоящие. Как глупо. Боже, зачем он вообще это ляпнул? Стиду нравится его новая татуировка, это очевидно, он совершенно ей заворожен. Какого хрена он влез и испортил момент своими тухлыми прогорклыми страхами? Разве Стид недостаточно доказал все за эти месяцы?  Повисает тревожная тишина; Эд справляется с ней продолжая старательно подбирать свои вещи. У него вовсе не наворачиваются слезы. И его вовсе не потряхивает. — Эдвард, — серьезно, но с ноткой нежности произносит Стид.  Эдвард. У него проблемы. Но совсем чуть-чуть. Стид берет обе его ладони в свои. — Эдвард. Если мы когда-либо расстанемся, полагаю, в моей голове найдется куда больше слов, чтобы подправить татуировку. Исправить ее на букву “Ж”, например. Стид льнет к нему и нежно целует в шею. — “НевозмоЖно”, — немного хрипло произносит он и снова его целует. — “НепостиЖимо”, — шепчет он, руки опускаются до талии Эда и проскальзывают под воздушную ткань баньяна. — “УЖасно”, — настойчиво продолжает он с немного учащенным дыханием, и остатки страха в груди Эда съеживаются до маленького комочка, настолько маленького, что его можно зашвырнуть в корзину и позволить себе роскошь раствориться в объятиях Стида.  Приятно, что у Стида такой богатый словарный запас. Чем больше слов, тем больше они обнадеживают, когда внутри берет верх токсичная ненависть к самому себе. Но иногда ему нравится и то, что Стид бывает и человеком дела.  Он выдыхает и погружается в объятия, наклоняя голову, чтобы обеспечить Стиду полный доступ к шее. Волосы он откинул еще до того, как приступил к татуировке, и теперь наслаждается результатами этого предусмотрительного жеста. Губы Стида задерживаются ровно там, где пульсирует вена, затем медленно уходят ниже, лаская языком впадину над ключицей и задевая ее зубами. Его ладони деликатно ложатся на бедра, отдаваясь искоркой удовольствия по всему телу и вызывая мурашки. — Прости, — глухо бормочет он, блуждая ладонями по груди Стида, старательно обходя новоприобретенную татуировку. — Так глупо. Сам не знаю, зачем это ляпнул.  Стид не прерывает поцелуев, что Эд полностью поддерживает. Ему не хочется об этом говорить. Что тут обсуждать? Эду он будет нужен всегда. Он панически боится, что его оттолкнут. Вот и все. Им вовсе не нужно продираться сквозь это, уж точно не сейчас.  — Ой, замолчи. Мне казалось, это ты тут должен был быть немногословным. — Я могу быть… могу стать кем угодно, кого бы ты ни захотел. — Пальцы Стида вжаты в ложбинки на его бедрах и уверенно массируют их, а язык все еще горячо проходится по шее. — Парнем, который будет… Ебать! Стид! Сделай так еще! — Ты и так уже тот самый парень, дорогой, — лукаво произносит тот, отстраняясь от него с веселыми смешинками в глазах. Эд с шутливой досадой рычит и утыкается головой в его плечо, которое начинает заметно трястись от смеха. — Я подобрал лучшее слово для перебивки татуировки, — ворчит Эд. — “бесстыЖий”. Плечи Стида начинают дрожать от смеха еще больше. Они снова разворачиваются к дому, и на этот раз Стид дает ему собрать инвентарь, но в итоге тот оказывается сваленным в кучу возле двери. Чернильница переворачивается, но они и не думают вытирать чернила, так что на крыльце останется клякса. И Эду совершенно пофиг.  Стид ведет Эда к кровати, не прекращая его целовать. Эд глубоко целует в ответ, его пальцы в волосах Стида, он ощущает себя как никогда взволнованным и опьяненным желанием. Он откидывается спиной на матрас, как только ощущает борт кровати, утягивая Стида за собой, и тот быстро устраивается на его бедрах, посасывая его нижнюю губу и опускаясь ниже, чтобы потереться о него, и у Эда вырывается долгий, полный нужды стон. Стид кладет руку ему под голову и тянется выше, распуская его взлохмаченный пучок волос. Он пропускает пальцы сквозь распущенные пряди; и без того взвинченные нервы будто заставляют волосы на затылке шевелиться. Их баньяны “для интима”, под которыми ничего нет, распахнуты, и Эд пытается дотянуться до члена Стида, красного от возбуждения, как и кожа на его груди. Но Стид хватает обе его руки и, крепко удерживая за запястья, прижимает их к матрасу у него над головой. Эд издает жалобный стон.  — Если тебе нужны другие слова с “Ж”, которые можно туда вписать, то у меня есть еще предложения. На твое усмотрение, — выдыхает Стид в его губы, почти целуя, но лишь почти, заставляя Эда нетерпеливо ерзать.  Эд извивается под ним, ища хоть каких-то прикосновений, будь то губы или член, неважно, что угодно было бы восхитительно, попутно пытаясь мысленно не зациклиться на слове “предложение”. Стид перемещается, удерживая оба его запястья одной рукой, чтобы иметь возможность скользить другой вдоль его тела. Эд вздрагивает, внутри нарастает жар. — Быть может, “Желание”? — шепчет Стид ему прямо в ухо, едва касаясь губами, и тут же проводит языком, заставляя мозг Эда вскипеть. — “ВозбуЖдение”? Его рука спускается до члена и обхватывает, скользя большим пальцем по выделившейся на головке жидкости. Эд лихорадочно втягивает воздух, подавляя тихий вскрик.  — “ВоздуХ”? — подсказывает Стид. Его губы путешествуют по нежной коже на внутреннем сгибе локтей все еще сцепленных над головой рук. Ощущения такие яркие, будто обжигают. Легкие болят от наполняющего их сдерживаемого воздуха, а Стид продолжает, шепча в его последнюю татуировку “выдоХ”. Звучит, словно приказ, и Эд подчиняется, выпуская весь воздух в одном приятном порыве, и в тот же момент Стид проходится по всей длине его члена, изгибает запястье и сжимает, посылая импульс удовольствия, от которого у Эда едва ли не темнеет в глазах. Быть может, он был близок к тому, чтобы отключиться.  — Блядь, Стид, — хватает он ртом воздух, глаза закатываются сами по себе, он прикрывает их, безнадежно изгибаясь всем телом в попытке вбиться в кулак, но эти попытки почти бесплодны; Стид вжимает в матрас его руки и бедра, и ему удается лишь ничтожное, слабое движение. Он вздрагивает, нервы будто оголены беспощадным, головокружительным удовольствием и обещанием большего. — Стид, пожалуйста… — Т-ты… — стонет Стид, и Эд наслаждается этим невнятным произношением, тем, как Стид неожиданно теряет самообладание. — Ты кое-что предлагал ранее… — Не я, — стонет Эд в его губы, едва ли не вибрируя всем телом. — Это ты предложил. Это вовсе не правда, но Стид не спорит. — Не суть важно, — получается сказать у него. — Допустим, я говорил о том, чтобы… чтобы… — Чтобы я тебя трахнул? — услужливо подсказывает Эд, и его голос полностью выдает, в каком раздрае он пребывает.  Стид вздрагивает.  — Да, это. Ты не возражаешь чтобы… ну…  Эду наконец удается освободить запястья, выскальзывая из захвата. Он тут же запускает пальцы в пышные светлые локоны, хватая и дергая, и пока Стид стонет, скользит другой рукой вниз, вдоль позвоночника, останавливаясь на пояснице и крепко сжимая ягодицу.  И Эд какое-то мгновение удерживает его неподвижным, делая вид, что вдумчиво рассматривает предложение. — Не имею ничего против, — поддразнивает он беспечно, и Стид прыскает.  А потом оказывается на спине, с широко разведенными ногами, согнутыми в коленях, чтобы Эд мог пристроиться между ними. Эд уделяет щедрое внимание чувствительной коже его бедер, на которой почти отсутствуют волосы, целуя и покусывая, оставляя засосы, задерживаясь возле венок, и продолжает в том же духе, ожидая, когда неровное поверхностное дыхание Стида перерастет в более глубокое. Пальцы Стида впутаны в его волосы, не дергая, а просто придерживая там, где бы ему хотелось, отчего Эд ощущает легкую слабость в коленях. Он переключает внимание на член, проходясь языком по всей длине и оборачивая его вокруг головки, погружая Стида в себя медленно и непреклонно, до тех пор, пока не ощущает, как головка скользит по мягкому небу и не упирается в горло. Стид громко стонет и приподнимает голову, чтобы посмотреть на него, пока Эд рефлексивно его заглатывает. Его зрачки расширены, глаза становятся темными, как чернила, и черт, Эду хочется оставаться в них навечно.  За этим следует масло и легкие, массирующие движения. Беспорядочные стоны Стида становятся все громче и переходят во всхлипы, когда в него проникает указательный палец, который Эд сгибает, заставляя его ноги дрожать. Он добавляет второй, и хватка в его волосах становится  крепче. Все вокруг такое пьянящее, гладкое и тягучее; и комната, и его собственное лицо горят, как и мышцы Стида, которые смыкаются вокруг его пальцев. Эд, пожалуй, мог бы заниматься этим часами, проникая в него обдуманно и неспешно, наблюдая, как он трепещет и разгорается, словно фейерверк, и слушая все нарастающие в его стонах высокие тона и все более острую нужду. Боже, Эд, пожалуйста, Эд, ради всего святого, Эдвард, ты что, блин, издеваешься? Однако, как оказалось, заниматься этим вечно ему не удастся, потому что Стид приподнимает его голову а затем и его самого, чуть отодвигает а затем опрокидывает, и Эд не выказывает никакого недовольства, потому что сегодня он накосячил уже дважды, а еще даже не полдень. Стид закидывает на него ногу и вновь устраивается верхом с самодовольной улыбкой, от которой кости Эда будто превращаются в желе. Черт, вот как это будет, ладно.  Стид обильно смазывает его член маслом, немного посмеиваясь над бессвязными звуками, которые слышит в ответ, будто это не сам Стид только что чуть не расплавился, пока Эд его открывал.  А затем он плавно, контролируя движение, опускается на него, насаживаясь до тех пор, пока Эд целиком и полностью не оказывается в нем.  И господи, блядь, боже. Это слишком много ощущений сразу. Едва ли не в панике, Эд пытается ухватится за его бедра, из груди вырывается встревоженный вибрирующий звук. Стид ощущается просто невыносимо хорошо, даже лучше, чем он помнил, полностью сомкнувшийся вокруг него, скользкий, идеальный, с влажно поблескивающей на груди буквой “Х”, которую он сам сделал и скрепил поцелуем, и Эд просто не может, он не продержится и секунды, если двинется, и кажется, он может пробормотать что-то нелепое вроде “выходи за меня”, поэтому он зажмуривает глаза и шипит сквозь стиснутые зубы, и… — Эд, — доносится до него шепот. Стид слегка постукивает пальцем по его скуле, и Эду ничего не остается, кроме как разжать зубы. — Дыши, любимый, — продолжает тот тоном настолько спокойным, умиротворенным и настолько, блядь, полным любви. В ответ Эд издает еще один звук, походящий на предсмертный хрип. — Просто дыши, — снова направляет его Стид, деликатно наставляя, словно самый терпеливый в мире тренер. — Расслабься, я обо всем позабочусь. И он так и поступает. Ладони Стида лежат на его бицепсах, будто якорь, который удерживает его, привязывает его к дому. К Стиду. И Эд дышит, продолжает вдыхать и выдыхать.  Пытается утихомирить неистовый пульс.  Но тут Стид начинает поднимать и опускать бедра, и Эд будто куда-то взмывает. Его накрывает бурным и бьющим через край удовольствием, оно обхватывает его всего и безжалостно сдавливает, он вновь прикрывает глаза и движется навстречу этому ощущению, вскидывает бедра, погружается еще глубже, хотя Стид контролирует ритм и интенсивность, и Стид хватает ртом воздух и дрожит от удовлетворения. Эда разрывает отчаянная необходимость, бурлящая энергия, которую ему некуда девать, кроме как выше и еще выше, еще глубже. Он беспорядочно хватается за бедра Стида, пытается звать его, задыхаясь, но выходит не очень разборчиво из-за заставшего его врасплох всхлипа. Стид трогает себя, Эд и сам хотел бы, но он слишком потерян в умопомрачительном блаженстве, чтобы отпустить его бедра. — Люблю тебя, — произносит Стид со сбившимся дыханием, напряжение нарастает, его рука движется все быстрее и бедра ускоряют темп. — Боже, Эд, люблю тебя. Можешь отпустить, милый, я уже близко. Пожалуйста, я… И Стид кончает с хриплым стоном, выплескиваясь горячим на его живот, и все становится теснее, резче и жарче, каждая пропитанная удовольствием микросекунда будто замедляется и достигает своего пика. Эд вскрикивает, внутри что-то раскалывается, его настигает спазм, спина выгибается, и он не может сделать ничего, кроме как провалиться вслед за Стидом в полное небытие.  Стид падает ему на грудь мертвым грузом, будто сломанная кукла, насытившийся и расслабленный. Эд кладет ослабевшую руку ему на затылок и рассеянно массирует голову, запустив пальцы в волосы. Будто любовь, скопившаяся в каждой клеточке его тела, только и ждет повода, чтобы пробраться обратно к Стиду.  Эд поступает, как было сказано, и дышит. Глаза наполняются влагой. Слишком вымотанный и растроганный, он даже не пытается сдержаться. Стид сползает, высвобождая его член, даже не заикаясь о том, чтобы вытереться, что обычно является для него делом первой необходимости; вместо этого он переворачивается на бок и притягивает Эда к себе, соприкасаясь с ним лбами. Он замечает слезы и издает тихий звук, спровоцированный какой-то эмоцией, которой Эд не знает названия, и проводит большим пальцем под его нижними веками; его руки теплые и приятные. — Все в порядке? — ласково спрашивает он с беспокойством. Эд кивает и откашливается. — Да, — отвечает он, но голос будто сорван, — я в порядке, просто… Боже. Да к черту. Ему жизненно необходимо сказать это сейчас, прежде чем он взорвется. — Я хотел поговорить об Акте Милосердия, — выпаливает он. Хочет ли? Он и сам не знает.  Но иногда его мысли будто обретают собственную жизнь, словно подсознание знает, что делает, еще до того, как это понимает он сам.  И иногда стоит ему доверять, просто открыть рот и посмотреть, что из этого выйдет.  И только одному человеку в целом свете он мог бы доверить эти сокровенные, ничем не припудренные мысли. — Ладно, — деликатно соглашается Стид, слегка озадаченный. Его пальцы переместились на щеку Эда, туда, где его жесткая борода обнажает чувствительную кожу. — Хорошо, любимый. Эд продолжает глубоко дышать. — Твой крестик… которым я подписался… Дело такое, я подписался так только потому, что не хотел, чтобы эти самодовольные бриташки владели моим именем. Стид молча выжидает. И Эд подбирает слова, ровно те, что нужно. Остается только произнести их. Да блядь произнеси их уже. — Но я бы отдал свое имя тебе. Легко. Хоть сейчас.  Ладони Стида замирают на его лице.  — Твое имя… —  эхом откликается тот, его глаза широко распахнуты в изумлении. Его грудь начинает вздыматься и опускаться чуть быстрее, а глаза блестят. Он смотрит на Эда так, будто пытается осмыслить сказанное, одновременно полный надежды и восторженный, но при этом отчаянно боящийся понять все неправильно.  Ровно так же он выглядел тогда, будучи в каперской униформе на пляже под подернутым облаками небом, и Эд думает, что их прошлое, возможно, и есть их будущее, но теперь щедро освещенное фонарями. — Да, — хрипло отвечает он. Сердце гулко бьется, во рту пересохло, и кажется, его потряхивает. — Ты спрашиваешь меня… согласился бы я… — Да, именно это. Глаза Стида наполняются влагой. — Я в этом до конца жизни, приятель, — хрипловато добавляет он, кладя ладони поверх рук Стида, — и хочу запечатлеть это на бумаге. Хочу снова отдать всего себя ради этого. Но уже на наших условиях. Стид резко подается вперед, неистово целуя его, его щеки влажные а дыхание учащенное и прерывистое; у него вырывается всхлип. Эд подстраивается под его ритм, его подрагивающие пальцы в волосах Стида, похожих на мягкое тягучее золото, и Эд ощущает, как колотится его сердце. Он отклоняется ровно настолько, чтобы прошептать: — Я… я не очень хорош со словами… но понятно же, что я делаю предложение? Стид издает звук, который мог бы являться одновременно и всхлипом и смешком. — Кристально.  Он вновь пытается вернуться к поцелую, но Эд снова отстраняется. — Предложение… в смысле предложение руки и сердца… — Разумеется, Эдвард. И снова поцелуй, более страстный, чем предыдущий. — Ну и… твой ответ на это?.. Эд получает должный ответ ближе к вечеру. В форме еще одного письма, но длиной в несколько страниц, на которое Стид потратил не один час.  Оно читается, будто поэма, и включает в себя самые потрясающие метафоры, которые Эд когда-либо слышал. Некоторые слова он и вовсе не слышал никогда, поэтому спрашивает пояснений у Стида: серафический, лимеренция, каллипиган (последнее заставляет его покраснеть). И в одном из параграфов, который Эд перечитывает раз за разом, описывается, как давно Стид хотел задать ему тот же самый вопрос.   Но это письмо будет позже.   А прямо сейчас Стид не находит слов.