Месть или все же нечто большее?

Неделя пролетела незаметно. Школа жила обычной жизнью, но воздух все еще был насыщен невыразимым напряжением. Джисон теперь ходил на уроки как на пытку — каждый взгляд, каждый шепот о Чонине отдавался острой болью в висках. Но Хёнджин был как стена — он затыкал всем рот одним лишь взглядом, и никто не смел говорить о мертвом парне вслух. Феликс был идеальным учеником. Спокойный. Внимательный. Никому не мешал. На переменах он лежал на парте, слушая музыку, его черные волосы закрывали лицо, а красные губы иногда слегка улыбались, как будто он знал какую-то тайну, доступную только ему. Внешне — ангел. Но Джисон знал лучше. Он видел, как Феликс иногда смотрел на Хёнджина и Минхо с тем же холодным любопытством, с каким смотрят на насекомое перед тем, как раздавить. Он готовился. Ждал. Но чего?

***

На перемене они, как всегда, поднялись на последний этаж — в свое царство пустоты, где окна смотрели прямо в небо, а небо — молчало. Хёнджин закурил, выпустив дым так, будто хотел им задушить мысли. Минхо и Джисон сидели рядом, уставившись в стену, будто там было нечто большее, чем просто потрескавшаяся краска и эхо того, кого больше нет. — Вот видите, я же говорил, что Феликс ничего не сделает, — самодовольно бросил Минхо, с улыбкой того, кто привык быть безнаказанным. — Не радуйся раньше времени, Минхо, — тихо, но твердо ответил Хан. Его голос был, как лед, тонко потрескивающий под ногами. — Солнце, не думай о нем много, — сказал Хо мягче, наклонился и поцеловал парня в лоб. Жест, в котором было больше привычки, чем нежности. — Господи, меня сейчас стошнит, — скривился Хёнджин, выпуская клуб дыма. — Заткнись, — прошипел Минхо. Его глаза блеснули — не любовью, а раздражением. — Пока что в классе спокойно, — быстро перевел тему Джисон. Слова, как спасательный круг в море из агрессии.— Я должен идти. У меня контрольная. — Я пойду с тобой, — улыбнулся Минхо, но не успел ступить, как... — Нет, Минхо, — резко оборвал его Хван, затягиваясь так глубоко, будто втягивал не дым, а молчаливую правду.— Нам надо поговорить. Лино скривился. Он все понял. И от этого — стало еще хуже. — Прости, солнце, я должен поговорить с этим дебилом, — бросил он Джисону и поцеловал его напоследок. Легко. Как если бы целовал призрак. — Ничего, я понимаю. Увидимся. Джисон ушел, оставив за собой пустоту — такую глубокую, что она, казалось, поглотила даже свет в окнах. Остались только они. Двое. Словно тени на стене, которые не знают — это еще день, или уже ночь, или уже конец. — Так о чем ты хотел поговорить? — спросил Минхо, приближаясь. Его голос был тревожный, напряженный, как струна. Хёнджин не сразу ответил. Улыбнулся уголками губ, словно издеваясь над собственными словами: — Ммм, у меня завалялись два билета в кино. Хочешь пойти? — Господи, Джинни! Серьезно? Ты... хочешь пойти со мной в блядское кино? — А почему бы и нет? Мы же д-р-у-з-ь-я, разве нет? — Джинни, — голос Хо сорвался, — у нас есть дела поважнее кино.— Например, то, что я уже неделю хожу, как зайчик, который вздрагивает от каждого шороха. А вдруг... те дяди придут за нами? — Господи, Минхо, — вздохнул Хван, — чего ты такой трус? Мы же не сделали ничего... такого плохого. — Ага, всего лишь принесли меньше пудры, чем должны были. Не получили денег. Зато получили по яйцам! Отличная сделка, правда? — Я разберусь. — Джинни!— взорвался Минхо. Схватил его за воротник, глаза пылали, как сгоревшее терпение. — Мы должны обеим бандам! Мы висим бабки не тем, кто не прощает. Как ты собирался нас вытащить из этого дерьма? Хёнджин замолчал. Впервые — надолго. А потом прошептал, тихо, словно кто-то посторонний подслушивает: — Позвоню дедушке. Минхо горько рассмеялся. — В такие моменты вспоминаешь, что он у тебя есть? — Заткнись, — сорвался Хёнджин, — ты сам хотел, чтобы я все решил. Они еще немного стояли в тишине. Серый дым висел в воздухе, словно призрак того, что когда-то было между ними. Хёнджин раздавил окурок под подошвой и сделал несколько шагов вперед. Нагло, как тень, которая не спрашивает разрешения. — Так что? — его пальцы легли на ягодицы Минхо, уверенно, с вызовом. — Пойдешь со мной в кино? — Оставь меня, идиот, — рявкнул Хо, но не отступил. Не оттолкнул. Его глаза полыхали. — Так любишь Джисона? — прошептал Хёнджин, упиваясь близостью. — Хочешь сказать, что он лучше меня, мм? — По крайней мере, он не воняет табаком. — Это единственное, что тебя отталкивает? — Хёнджин улыбнулся, медленно, как кот, поймавший мышь.— Я могу бросить курить. Ради тебя, Минхо. Если ты скажешь, что все еще вспоминаешь ту ночь на крыше. Минхо молчал. Его сердце билось громче школьного звонка. Он не знал, куда девать руки — оттолкнуть? Притянуть поближе? — Мы ничего не вспоминаем, — пробормотал он. — Это была просто ошибка. Ошибка на фоне алкоголя и долбаной музыки из клуба через дорогу. — Ага, — согласился Хёнджин, делая еще полшага,— ошибка, которую ты трижды называл лучшим, что случалось в твоей жизни. — Я был пьян! — Твое тело не было пьяным. Оно дрожало, Минхо. Оно просило меня еще. — Заткнись. — Скажи правду, — Хван наклонился ближе, их лбы почти соприкасались.— Ты все еще хочешь меня. Даже когда лежишь с ним. Минхо сжал кулаки. В груди все горело, словно Хёнджин засунул туда окурок. — Даже если бы и так, мы по уши в дерьме. И я не могу позволить себе... тебя. — Но ты позволяешь себе его? — Он... — голос задрожал, — он не играет со мной, Джинни. Он не опасен. Он — спокойствие. — А я — пламя, правда? — Хёнджин улыбнулся, облизал губы.— Но, черт возьми, Минхо, разве ты не соскучился по огню? — Так-так, — раздался хриплый голос из тени. Холодом пробежался по позвоночнику. Минхо вздрогнул и мгновенно оттолкнул Хёнджина. На лице — испуг, в глазах — шок, как будто его застали голым посреди площади. На лестнице стоял Феликс. Телефон вертелся в его длинных пальцах, а улыбка медленно расцветала на его губах, сладкая, ядовитая, словно мак среди поля смерти. — Не волнуйтесь, — он подмигнул,— кадр получился просто бомбезный. Свет, композиция, немного страсти... Джисон, наверное, не видел тебя таким, Минхо. С ним хорошо, но с лучшим другом можно раскрыть все свои фетиши? — Закрой рот, — крикнул Хёнджин, шагая вперед.— Это не твое дело, понял? Феликс засмеялся. Его смех раздался в лестничной клетке, словно звон колокола мести. — Не мое дело? — прищурился.— Тогда интересно, почему это твое лицо в моей фотогалерее. И, представь себе, я еще фильтр наложу - выглядишь как настоящий гедонист. Знаешь, мне даже прилично быть свидетелем вашего краха. Картинка дня, честное слово. — Удали, — прохрипел Хо, и в одно мгновение оказался возле него, руки схватили Феликса за запястья. — Удали, или я... — Или что? — Феликс наклонил голову. — Не так громко, Минхо. Такая агрессия — немного поздно, нет? Потому что знаешь... Я еще не решил, кому первым показать эту милую открытку: Джисону или директору. — Ты не посмеешь, — прохрипел Хёнджин, в его голосе появился лед, тот, что когда-то был снегом дружбы. — А вот завтра, — продолжил он, взглянув на Минхо,— вместо него, может оказаться ты. Если ты не закроешь свой рот. Феликс, не смущенный ни на миг, откинул голову и засмеялся снова — тихо, опасно. — Ирония, правда? — прошептал он.— Тот, кто подавился от унижения — молчит навсегда. А вы, два петуха, как ни в чем не бывало, ласкаетесь в тени школы. — Феликс... — Минхо впился взглядом, в кулаках — ярость.— Я тебе голову проломлю, если... — Если я не удалю фото?— Феликс подмигнул. — Значит, ты все еще ничего не понял. Он посмотрел на экран. — Кстати, ракурс просто идеальный. Я выгляжу, как режиссер этого вашего дешевого триллера. И поверь — финал у него будет беспощадный. — Чего ты хочешь? — прошипел Лино, сжимая зубы, будто пытался не закричать. — Хм, вот такой разговор мне нравится, — Ликс лукаво улыбнулся, и, как бы, между прочим, разблокировал телефон.— Хотите игру? Давайте. Только я — ведущий. Он зашел в классный чат. Пальцем легко прокрутил ленту до сегодняшнего сообщения от классного руководителя. «Завтра мы идем на похороны Ян Чонина. Просьба одеть белое и принести цветы. Выходной день объявлен из уважения к памяти нашего одноклассника» Феликс ткнул в ответы. Одна за другой — как режущие льдинки: Хёнджин: я не смогу прийти, мне плохо на таких событиях. Минхо: у меня другие дела, извините. Джисон: не успею, уже есть планы. Феликс медленно поднял глаза. Его голос звучал тихо, будто шелест цветка перед тем, как его раздавят. — Мои условия просты, как дождь в ноябре. Завтра — белая одежда. Цветы. Похороны. Вы. — Ты что, издеваешься? — Джинни ухмыльнулся, но в его глазах пробежала тень страха. — Вы не просто придете, — продолжил Феликс,— вы почтите память того, кого уничтожили. Будете стоять рядом с его матерью. Вы — трое, как святое лицемерие. — И что тогда? — прошипел Минхо. — Тогда я удалю фото, — сладко ответил Феликс. — Вы получите милость. Потому что я, в отличие от вас, даю выбор. — Мы подумаем, — бросил Джин, и его голос был глухим, словно задушенный камень. Ли кивнул и шагнул назад, исчезая в сумерках коридора, словно тень, выпущенная из сердца мертвеца. — У вас есть время до вечера. В противном случае, это милое фото полетит... вот сюда, — он коснулся иконки группового чата. — Весь класс увидит, как красиво вы изменяете и любите одновременно. И ушел, а в воздухе повисла тишина — тяжелая, как земля, которая завтра покроет тело Ян Чонина. — Черт! — прорычал Минхо, стукнув кулаком в стену. В сухом треске посыпалась старая краска, а на костяшках его пальцев выступила тоненькая, почти деликатная, кровавая ниточка. — Ты сошел с ума?! — воскликнул Хёнджин, отпрыгивая в сторону. — Это всего лишь гребаное фото! — Это фото увидит Джисон! — Хо развернулся к нему, глаза полыхали.— Ты понимаешь, что это значит? — Да зачем тебе так переживать из-за него? — фыркнул Хван,— Ты, значит, готов идти на похороны Ни-ни, лишь бы твой любимый не узнал, что ты трахаешься со своим лучшим другом? Минхо на секунду замер. Воздух между ними сгустился, словно перед бурей. — Заткнись, — прошипел он. — Ты все время говорил, что мы ни в чем не виноваты. Так с чего вдруг такой героизм? — насмехался Хёнджин.— Может, наконец признаешь, что мы все трое убили его, а? Лино шагнул ближе. — Послушай меня внимательно, — голос его дрожал, не от страха — от ярости.— Если ты еще раз заговоришь о Джисоне в таком тоне, я забуду, что мы когда-то делили одну кровать. — О, так ты еще и сентиментальный теперь? — Заткнись! — Минхо схватил Хёнджина за футболку, прижимая к стене.— Ты не лезешь к нему. Ты не вспоминаешь его. Ты не дышишь рядом с ним. Понял? Глаза Джинни горели — в них смешались боль, ревность, унижение и... что-то похожее на тоску. — Ладно, — прошептал он, отвернувшись.— Делай как знаешь, Минхо. Играй в героя. Может, тогда тебя простят. Но я буду помнить, кто ты на самом деле. Лино отпустил его, сделал шаг назад, опершись на холодную стену. — Завтра. Белая одежда. И ни одного лишнего слова. Иначе... — он не договорил. Но угроза уже висела в воздухе, как тень Ян Чонина, которая все еще стоит между ними — безмолвная, но слишком присутствующая.

***

Джисон стоял у автомата с напитками, скучно переминаясь с ноги на ногу. Бросил монетку, нажал знакомую кнопку — шоколадное молоко — и с надеждой вгляделся в стекло. Автомат остановился. На экране мигнуло: «товар закончился». — Да ну нет... — засопел Джисон, легонько ударил ногой по боковой панели.— Мне и так день не клеится... — Плохой день? — отозвался знакомый голос. Низкий, хрипловатый — словно скрип пола в заброшенном доме. Джисон вздрогнул, резко обернулся. Перед ним стоял Феликс, в руках — пакетик шоколадного молока. — Держи, — сказал но, протягивая напиток Хану. Тот замер. — Спасибо... Не надо... — Я не отравил его, если что, — улыбнулся и открутил крышечку. Отпил глоток. Едва поморщился. — Слишком сладкое для меня. Но тебе, наверное, подойдет. Джисон нерешительно взял напиток. — Спасибо... — пробормотал он, все еще с подозрением в глазах.— Ты же... друг Чонина, да? — Был, — спокойно кивнул Феликс.— Но не волнуйся. Я сегодня просто парень с молоком. Они замерли в этой хрупкой тишине. Феликс оперся на стену, скрестил руки. — Знаешь, иногда кажется, будто автомат лучше чувствует наши дни, чем люди, — сказал он, как бы мимоходом. — Захотел сладкого — получи пустоту. Джисон засмеялся. — Ага... Мне так с геометрией каждый день. Тишина между ними медленно расслаблялась. Джисон глотал молоко, забывая, кто стоит рядом. Но все закончилось резко. — Оставь его, — острый, раздраженный голос прорезал воздух.— Мы должны поговорить. Минхо появился из-за угла, как ураган. Он схватил Джисона за запястья. — Минхо, я... — Потом, — прошипел он и резко потянул парня прочь, не дав ему и слова сказать. Хан еще оглянулся через плечо — Феликс стоял на том же месте, улыбка едва касалась его губ. Холодная. Довольная. Все идет по плану. — Минхо, куда ты меня тащишь?! — Джисон едва поспевал за его шагами, запыхавшийся, озадаченный. — Минхо! Мне больно! Лино остановился лишь тогда, когда резко толкнул дверь кладовки, затащил парня внутрь и закрыл за ними. Вернувшись, тяжело дыша, он, наконец, разжал пальцы, сжимавшие запястья Джисона. — Что с тобой? — Хан потёр руку, глаза смущенные, но теплые.— Что на тебя нашло? — Что он... — Минхо глотнул воздуха,— что Феликс делал рядом с тобой? — Ничего. Просто... Просто дал молоко. Мы говорили. Про автомат, про Чонина... — Он не просто «говорит»! — сорвался Минхо.— Он играет! Манипулирует! Ему нельзя верить. Джисон сделал шаг ближе. — Эй. Все в порядке. Я не дурак. Хо опустил взгляд, выдохнул. Руки все еще тряслись. Взгляд скользнул вниз, к ладони. Те самые пальцы...Они все еще помнили, как прикасались к Хёнджину... — Слушай... — он поднял глаза, в них жила паника, скрытая за щитом убеждения.— Завтра мы идем на похороны Чонина. — Что? Но ведь... Мы же... Мы же договорились не идти. Ты сам писал, что у тебя дела. — Передумал. Мы должны пойти. Это... Это покажет, что мы не виноваты. Что мы чисты. Что у нас совесть спокойна. И все подумают, что виноват кто-то другой. Хан прикусил губу. — Но мне будет... некомфортно. Я не знаю, выдержу ли я. Я никогда не был на похоронах у того... Кого довел до смерти... — на последних словах парень запнулся — Я буду рядом,— тихо сказал Минхо, и коснулся его плеча. — Я буду держать тебя, ты не будешь один. Джисон кивнул, и на мгновение прижался к груди Лино. Объятия — теплые, защитные. Настоящие... Или почти. А в голове Минхо, как эхо: пальцы еще помнили тело Хёнджина. Его кожу под подушечками. Его дыхание, застрявшее в воротничке рубашки. И это объятие... Это не искупление. Это бегство.