Месть или все же нечто большее?

День Х.

Тишина гудела в висках.

Ни ветерка, ни солнца —

только гнетущая завеса,

словно само небо

не хотело видеть,

как те, кто лгал —

теперь пришли плакать.

Похороны Чонина были белые. Белые — как страх, как снег, как больничная постель. Белые — как обман, завернутый в салфетку сочувствия. Церковь старая, католическая. С высокими, как упреки, витражами. Дева Мария смотрела сверху так, как будто знала, кто действительно виноват. На входе — запах воска, смешанный с духами и тайным потом тревоги. Тела — напряжены, как струны. Каждый шаг звучал как грех, который не был искуплен. Гроб стоял впереди. Белый. Без цветов. Только одна роза— увядшая, как его смех — лежала на груди. Пальцы Чонина были сложены, как будто он еще молился. Молился о том, чтобы они больше не лгали себе. Люди шептались. Не плакали — плакали только те, кто не знал правды. Иногда в воздухе резко звенело: — «Я слышал, он был один…» — «Его же унижали…» — «Кто из класса был ему близок?» — «А почему эти пришли?» Эти — это были они. Минхо, Джисон, Хёнджин. В белых рубашках, как положено. Но рубашки не скрывали пятен на совести. Они стояли в стороне. Все тело Минхо пылало. Ему хотелось убежать — но не мог. Феликс сидел рядом с родителями Чонина, неподвижный, как статуя. Но глаза — те самые глаза, следили за каждым их движением. Орган заиграл. И от этого звука хотелось блевать. Ноты были не грустные — они были пронзительны, они обвиняли. — «Это вы…» — будто шептало между рядами. — «Вы толкнули его к этому.» Когда гроб начали нести — воздух стал тяжелее. Земля ждала. А они — стояли. Кто-то сзади прошептал: — «О, и эти пришли? Показуха.» Феликс поднялся, подошел к гробу. Положил еще одну белую розу. Улыбнулся. Холодно. Без любви. Только с презрением. И бросил взгляд назад — на них. — Хорошее представление. Но слишком поздно, — прошептал он, проходя мимо Минхо. Ветер поднялся внезапно, когда первые комья земли упали на белый гроб. Глухой звук — туп… туп… туп… туп… — как удары замирающего сердца. Небо нависло серым шатром над кладбищем, а тишина — та тревожная, затяжная тишина — казалась громче любого крика. Мать Чонина стояла на краю могилы. В ее руках дрожали пальцы, она издавала звуки, которые трудно назвать плачем— это была нежная агония. Голос, рвущийся из сломанного тела, что не понимает, каково это — хоронить сына. Феликс держал ее за плечи, прижимая ее, как самый дорогой осколок сердца. Он шептал что-то успокаивающее, но в его глазах был огонь — не нежности, а мести. Джисон смотрел на это — и не мог дышать. Его горло сжималось от крика, глаза наполнялись слезами, которые не выливались. Он спрятал лицо в ладонях, но ничего не помогало — ни Минхо, обнимавший его за плечи, ни слова: — Все хорошо, уже почти закончилось. — «Закончилось?» — хотелось завопить, — «Это только начало!» Хёнджин стоял в стороне, и с ненавистью шептал Минхо: — Из-за тебя. Из-за твоей идиотской слабости. Из-за фото. Ты нас всех утопил. — Заткнись…— прошипел Хо, но руки дрожали. Когда над могилой установили табличку с именем

Ян Чонин .

2007— 2024.

Любимый сын. Бесконечная нежность.

Феликс сделал шаг вперёд. Его букет был огромным — белых лилий, роз и хризантем, как будто сам он хотел залить могилу красотой, которой так не хватало в жизни Чонина. Ликс стал на колени. Осторожно положил букет. Прижал пальцы к земле — и прошептал: — Прости, что не уберег тебя… Потом он поднял голову. Глаза пустые, но в них было что-то властное, неоспоримое. Он молча посмотрел на Джисона. Этого взгляда было достаточно. Хану стало плохо. Все тело покрылось мурашками. — Я не могу…— вырвалось из его уст. Ему хотелось исчезнуть. Провалиться в ту же яму. Убежать от гнетущего присутствия вины. Хо сжал его руку. — Ты должен. Мы должны. За нас… — Нет… Это не за нас… Это за него…— прошептал Джисон. — Все равно. Вставай. Они оба встали на колени. Минхо дрожал, но заставил себя положить букет. Рукой — той, что еще помнила тепло Хёнджина. И этой же рукой провел Джисона до самой могилы. Унижение пылало в глазах, как кислота. Хёнджин стоял, стиснув зубы. Он не двигался. Он не собирался становиться на колени перед могилой того, кого считал тенью в их блестящей, поверхностной истории. Но Феликс подошел к нему. Близко. Так близко, что их носы почти соприкоснулись. Схватил его за воротник и прошипел так, что воздух казался ножом: — Еще мгновение — и я скажу все. Весь класс узнает. Хочешь быть следующим, Хёнджин? Потому что ты сейчас сам себя подставляешь. Глаза Хвана дрогнули. — Ты больной…— прошипел он в ответ — Возможно, но в разве не в этом мое преимущество? — его рука стиснула воротник, от чего парень издал писк, — бойся меня, Хван Хёнджин. Бойся, как чертового Бога. Хёнджин резко оттолкнул его. Он вырвался, но…но встал на колени. Положил цветы. Не сказал ни слова, но эти секунды запеклись в его душе навсегда. Феликс снова улыбнулся. Холодно. С триумфом. А земля над Чонином уже спела. Спокойная. Последний покой, среди живых — потерявших его и себя. Поминальный зал был темным, как и день — казалось, что даже лампы боялись светить полным жаром. Скатерти — белые, как саван. Цветы — слишком живые для такого места. Еда — невкусная даже на вид, но хуже всего — люди. Их лица. Пустые. Шокированные. Подозрительные. Как будто каждый подозревал каждого в чем-то страшном. И каждый был прав. Джисон еще с порога замер, как щенок, брошенный в волчью стаю. — Минхо, прошу, не надо… Я не могу… Не могу смотреть на них…— его руки вцепились в рукав парня, как в последнюю опору. — Они… они потеряли сына… А я…а я… — Я знаю… — прошептал Минхо. Его губы коснулись уха Джисона, так тихо, что тот почти не поверил в эти слова.— Мы не останемся надолго. Я тебе обещаю. Немного — и уйдем Но только он успел это сказать — как из-за плеча раздался голос Хёнджина: — Минхо. Со мной. Срочно. — Что? — растерянно обернулся тот. — Ты услышал. Туалет. — Ты с ума сошёл? — Минхо, пошли, — сухо, без объяснений. Глаза у Хёнджина блестели яростью. Лино глубоко вдохнул, посмотрел на Джисона: — Я на минутку. Обещаю. Потом сразу — домой. Хан кивнул, но его пальцы неохотно отпустили его руку. Он остался один. Среди столов, где печаль имела горький привкус кофе. Где голоса звучали фальшиво. Где отец Чонина молча смотрел в окно, а мать сидела рядом с Феликсом— благодарная, измученная… доверчивая. И Феликс. Парень бросал взгляды, словно режиссер, проверяющий, все ли играют свои роли. Его улыбка была мягкой, но глаза — ледяной точности. Хёнджин тащил Минхо в туалет, как будто у него в кармане была бомба. Тишина перед следующей бурей стала невыносимой…

***

В ванной комнате пахло хлоркой и чем-то душным — как будто скорбь выветривалась здесь каждый час, но никогда не исчезала полностью. Старые зеркала трескались от отражений. Кафельный холод пробирал до костей. Минхо запер за собой дверь и обернулся: — Что ты хочешь, Джинни?! Тот молча вытащил из кармана маленький пакетик с белыми, на первый взгляд, обычными таблетками. Свет лампы вспыхнул на нем, как на ноже. — Что это? — голос Минхо сорвался. — Ты что, совсем свихнулся?! Ты принес наркоту на похороны?! На похороны, блять, Джинни! — его голос грохнул о стены, разбивая тишину в щепки. — Тише, идиот! — зашипел Хёнджин. — Ты думаешь, я выдержал бы это всё?.. Глаза мамы Чонина? Благодарная улыбка Феликса?! Это… это пожирает изнутри! Я бы развалился еще на церемонии… Хо уставился на него, как будто не видел знакомого парня, — а только размазанную тень, стекавшую с лица. — И ты хочешь, чтобы я… тоже… — Чтобы ты хотя бы на мгновение не думал о нем. О Чонине. О том дне. О фото. Обо всём. Хоть минут двадцать, Минхо… Двадцать минут тишины в голове. Разве это не соблазн? Лино тряс головой. Он стоял на грани: между отчаянием и злостью. Но руки сами потянулись. Не к пакетику. К волосам. Пальцы вплелись в них — будто хотели вытащить из себя все гнилое. — Это неправильно… — А что теперь правильно? То, что мы на поминках того, кого загнали в землю? Это — не про честь, Минхо. Это выживание. Хоть как-то. Хо молчал. Секунды стекали в канализацию. Потом… Вдох. Глухой. Разорванный. Он протянул руку. — Одну. И я хочу, чтобы ты забыл об этом навсегда. — Обещаю. Парни взяли. Проглотили. Запили водой из-под крана. Холодной, ржавой. Тишина в голове пришла не сразу — но когда она пришла. Им стало все равно. До поминок. К вине. К Феликсу. К себе. Еще несколько минут — и они снова станут кем-то похожим на людей. Но только через несколько минут. Все вокруг стало мягким, размытым, словно мир завернули в теплую вату. Кафель на стенах превратился в блестящие облака, зеркала — в порталы в другое измерение, где вины не существует, где Чонин никогда не умер. Глаза Минхо блестели, широкие зрачки отражали лампу, как будто в них плескалась ртуть. Он уперся плечами в стену, смиренно смеясь, как будто кто-то рассказал ему анекдот из потустороннего мира. — Боже… Джинни… ты только посмотри… эта плитка дышит… Хёнджин тоже смеялся. Легко, истерично. Его голос звенел, как колокольчики на ветру. Все — неважно. Феликс, Джисон, Чонин, и чертовое фото — все исчезло из его головы, как пыль, стертая с полки. — Я тебе говорил… Говорил же, Минхо… Это же как вырваться из собственного тела… Он подошел ближе. Глаза у обоих — черные, глубокие, как будто там разлилось ночное небо без звезд. Они посмотрели друг на друга, и эта тишина, которая обычно была так болезненна между ними, теперь была… приятной. Даже нежной. Их губы слились в поцелуе — сладкий, бесконтрольный поцелуй, как будто это был последний кусок реальности, которую можно было попробовать. Их пальцы скользили под пиджаками, од воротниками рубашек, в поисках чего-то, чего они сами не понимали. Спасение? Искупление? Забвение? — Ты пахнешь, как осень, — прошептал Хёнджин. — Ты — как музыка, которую я когда-то любил, — улыбнулся Минхо, впиваясь снова в его шею. Вода из крана капала — ритмично, словно метроном отсчитывал им тот единственный момент, в котором было тепло. Реальность отступила. Они остались в уборной, которая теперь была космосом — где можно было смеяться, целоваться, и хоть на мгновение забыть, как больно жить с этими чувствами в памяти. А за стеной… Феликс уже поднимал рюмку за упокой Чонина, а Джисон сжимал в ладонях салфетку, чувствуя, что внутри него что-то ломается. Но в туалете этого не было. Здесь — был только пьяный смех, и сладкий забуток на кончике языка…

***

Поминки. Шум. Душная комната. Джисон сидел на краю стула, словно на иголках. Пальцы нервно крутили ободок салфетки, взгляд постоянно скользил к двери — где же ты, Минхо? Прошло… десять минут? Пятнадцать? Каждая — как липкая минута в безвоздушном пространстве. Он кусал внутреннюю сторону щеки, злость нарастала волнами. — И что вы там так долго забыли?.. — пробормотал он сам себе. И не уйти же — внимание привлечет. Да и Хёнджин… чертов Хёнджин точно найдет, как унизить при людях. Его внутреннее кипение оборвал тихий голос. Нежный, почти теплый — с ироничной улыбкой. — Джисон, правда, здесь скучно? — Феликс сел рядом. Его присутствие — как ментол после жгучего перца. Спокойствие, которое заставляет насторожиться. — Где Минхо и Хёнджин? — спросил он, наполняя обоим по новой рюмке. — В… туалете, — пробормотал Хан, опуская взгляд. Феликс засмеялся — коротко, сухо, словно треснуло стекло. — Не надо меня бояться, Джисон. Я не кусаюсь. Он опрокинул свою рюмку одним движением. Глаза слегка блестели — не от выпитого, а от чего-то более глубокого. Контроль. Власть. — Ты не замечал, что Минхо и Хёнджин… слишком близки? Как для друзей? — мягко, почти доверительно. Джисон глотнул. Сухость в горле. Жар в груди. — Они друзья с пятого класса. Они просто… давно знакомы, — и сказать это было труднее, чем казалось. — О, я не отрицаю, что они знакомы. Но есть же разные знакомства, правда? Кто-то знаком телом, а кто-то — душой. А кто-то — и тем, и тем, — глаза Феликса блестели. Он смотрел не прямо — он рылся в мыслях Джисона. — Минхо неравнодушен к Хёнджину, Джисон. А Хёнджин… он его любовник. И давно, — и голос его был сладким, как мед на отравленном ноже. Хан застыл. Кровь ударила в виски, а в горле — клубок. — Я… Я доверяю Минхо. И… Хёнджин ему не нравится. Как парень. Он просто… просто нахал… но он не… — голос дрожал. — Скажи это еще раз — и, возможно, поверишь сам, — Ли улыбнулся. — Но я на твоей стороне, Джисон. Если ты хочешь его… вернуть. Это было последнее. Стакан на столе едва не опрокинулся, когда Хан резко поднялся. — Я… Я сейчас… Я найду Минхо. Мы уедем. Я не… Я не выдержу здесь, — слова сыпались беспорядочно, как монеты из порванного кармана. Ликс мягко поднялся. — Я тебя провожу. Знаю, куда они пошли, — он положил руку ему на спину, словно поддержка. На самом деле — словно нож, готовый войти глубже. Все двери — впереди. И за ними… истина. Грязная, сладкая, безжалостная… Туалет. Тяжелые двери. Запахи — химии, влаги, табака. — Джисон, я зайду первым, — Феликс сказал это спокойно, почти нежно, как будто просил открыть окно. Хан нервно оглянулся. — Ты… Ты их не… — голос сыпался, но Ликс улыбнулся — тепло. Как змея, которая нежно касается щеки, прежде чем укусить. — Я же говорил, я не кусаюсь. И никого не убью. Обещаю. Просто… посмотрю сам. Дверь открылась — и сгусток реальности хлынул в грудь. На полу — две фигуры, обнявшиеся, сжавшиеся, будто после бури или исповеди. Хёнджин лежал на боку, шея покрыта фиолетовыми следами, словно ветер целовал ее до боли. Минхо — с расстегнутой рубашкой, голый торс избит пятнами прикосновений. Они дышали медленно. Глубоко. Как дети после бессонной ночи. Феликс стоял в дверях, как театральный зритель перед любимой сценой. Смех. Сухой, полный иронии — О боже… — прошептал он. — Они еще большие идиоты, чем я думал. Щелчок. Фото. Еще одно. Его палец уверенно скользил по экрану телефона, глаза блестели, как у охотника с новым трофеем. — Не стесняясь, ебетесь на похоронах, браво, — его смех напоминал сумасшедшего. Вдруг взгляд Ли упал на пакетик под раковиной. Прозрачный. Внутри — остатки таблеток. — Это же просто золото. Нет, платина. Две звезды, два влюбленных ублюдка… еще и под кайфом, — его улыбка стала глубже. Нежнее. Опаснее. — Невероятно, — он бросил это, как очередную булавку в сердце Джисона. Феликс наклонился, пальцы легко обхватили пакетик. Внутри — крошки искушения. Остатки запретного забвения. Он покрутил его между пальцами, словно драгоценный камень. И тогда заметил: инициалы, изящные, вытравленные на латыни: «Verde Fraternitas» Его глаза блеснули — словно тот самый пазл, который он так долго собирал, внезапно сложился в грязную, блестящую картинку. — А вот и вы, мои дорогие грешники, — прошептал он, вытирая пот со лба, словно актер перед финальным актом. «Зеленое братство» — кантора, торгуещая наркотиками. Толкать порошок школьникам — уже не их уровень, но активно привлекать подростков к торговле — нормальное дело. Минимум следов, минимум ответственности. На тупых вину свалить гораздо легче. Теперь все ясно. Вот о чем говорили парни на лестнице. Это не просто наркотики с улицы, это наркотики дилеров! Они виноваты перед ними. И сильно. Феликс встал на колени возле спящего Хвана, его рука легко прошла по волосам, нежно, как влюбленный. И в то же время — смертельно опасно. — День расплаты очень близок, милый. И, о боже, как же мне интересно, кто будет плакать первым… — он улыбнулся. — Ты или твой лицемерный принц. Вздохнул. Оглянулся. Нужно действовать быстро. Тела перенес в кладовую рядом с туалетом. Там, между швабрами и старым мусором, они лежали, как два потерянных ангела, которых столкнули с неба прямо в болото. Феликс вернулся. Глаза блестели. Он открыл дверь снова — и… лицо мгновенно стало тревожным, растерянным. Мастер игры. — Джисон… там никого нет. Они… наверное, ушли. Может, вместе. Хан напрягся. Глаза вспыхнули. — Не может быть. Он… обещал… — голос срывался. Он рванулся к туалету. Толкнул дверь — пусто. Тишина. Только журчание воды в трубах и слабый запах духов Минхо. Но не было ни его, ни Хёнджина. Как будто стертые ластиком. Все в душе Джисона рухнуло. Пирамида доверия рассыпалась в пыль. Он стоял среди обломков. Пока Феликс мягко не коснулся его плеча. — Джисон… я понимаю. Это… больно. Я знаю, каково это — быть брошенным. Пойдем. Просто… садись рядом со мной. Я не предам. Его голос был мягким, как мед. Тот мед, который наливают в уши перед тем, как бросить в темноту. — Мне…нехорошо. Покурим? — он уже держал тонкую сигарету, словно руку поддержки. Хан не знал, почему согласился. Может, от отчаяния. Может, от ярости. А может… от желания не быть одному. Клик. Огонек зажигалки. Табачный дым. И пока мир таял в серой завесе, Феликс улыбался про себя, как кукловод, который только что привязал новую ниточку к марионетке. Они сидели на полу — уставшие, как деревья после бури. Серая плитка отдавала холодом в спины, но этот холод был лучше того, что жил в сердце Джисона. Сигареты медленно тлели, и дым полз в воздухе, словно мысли, которые нельзя высказать вслух. Хан молчал. Глаза у него были пустые, словно он искал Минхо в воспоминаниях, но каждый раз находил тень Хёнджина. — Они же… просто друзья… Да? — шептал он сам себе, словно хотя бы немного поверить в это. — Он мне говорил, что… что не видит Хёнджина как парня… что не… Но каждое «что не» превращалось в его голове в «может все-таки…». Вдруг Феликс заговорил — тихо, осторожно, как будто не хотел ранить. — Не думай о них, Джисон. Не надо. Они того не стоят. Хан на мгновение закрыл глаза. А потом… медленно вдохнул и выпустил дым. — Просто… это больно. — Я знаю, — ответил Феликс, и в его голосе не было фальши. На несколько минут воцарилась тишина. Только шум с дискотеки — приглушенный, словно далекий океан, который уже никого не зовет. А потом… Ликс неожиданно сказал: — Я рад, что похороны прошли хорошо. Ни-ни похоронили именно так, как он мечтал. С музыкой. Без пафоса. Без лжи. Джисон едва кивнул. — Последний раз я был на похоронах в десять лет, — сказал он, глядя в темноту.— Моего отца сбила машина. Я плохо помню похороны. Только то, что после них мама… начала пить. Сильно. И с кем-то завелась. И еще с кем-то. А потом… я перестал считать. Он замолчал, словно слова внезапно оборвались. Не слезами — усталостью. Феликс на секунду замолчал. А потом… искренне. — Прости. Я не хотел… задеть что-то больное. Хан только махнул рукой. — Она… уже давно не мама. Просто женщина. Я давно научился не надеяться. И в этой фразе было столько пустоты, что она звенела даже в воздухе. — А твоя семья… — Джисон неохотно нарушил тишину, не из любопытства, а из-за той трещины в сердце, которую может понять только другой треснувший. Феликс улыбнулся. Не той маской, которая скрывает злость. А той горькой улыбкой, которая бывает перед тем, как вспомнить забытое. — Я из маленького городка. На самом юге. Ты бы туда не поехал даже случайно, — начал он, его голос изменился — стал тише, как будто каждый раз, когда он вспоминал, этот голос проходил через холодную воду. — Мама умерла, когда мне было пять. Опухоль мозга. Быстро. Без шансов. А папа… папа был пьяницей. Кричал, бил. Особенно, когда не мог вспомнить, как ее звали, — он на мгновение замолчал, затащил окурок по плитке, как будто вытирая воспоминания. — Единственным, кто у меня был, был мой брат. Старший. Он всегда был рядом. Прятал меня в шкафу, когда папа приходил пьяный. Вытаскивал меня из дома, когда я не хотел идти в школу. Готовил мне яичницу, когда не было ничего, кроме яиц и гнева. Джисон глотнул. Этот Феликс не был похож на того, кто только что шептал угрозы спящему Хёнджину. — А почему его не было на похоронах Чонина? — осторожно спросил он. И тогда Ликс, как будто вспомнив, что нужно держаться, откинулся назад и сказал коротко: — У него работа. Много. После смерти папы он тянул нас обоих. Он… не успевает жить своей жизнью. Все еще пытается спасти меня. На мгновение наступила пауза. Такая тишина, которая бывает только вдвоем. Джисон смотрел на Феликса и видел не циника с коварными замыслами. Не юношу с жестокими планами. А парня, который устал терять. — Ты его любишь, правда? — прошептал Джисон. Феликс не ответил сразу. Только закрыл глаза. — Я бы отдал ему все, что имею. Потому что он никогда не просил. Потому что он единственная причина, почему я живу, а не гнию где-то в канаве. В тот момент Ли не выглядел маньяком. Он был просто человеком. Уставшим. Избитым. С крошкой тепла в груди — единственной, которая до сих пор не угасла. Джисон шмыгнул носом — не от слез, не от простуды, а от чего-то, что застряло где-то между грудью и горлом: предательство, разочарование, усталость. Окурок щелкнул о плитку и затих возле чужих следов. — Ты, наверное, хочешь домой, — тихо сказал Феликс, его голос больше не царапал, а ласково касался, как одеяло, которого давно не было. Джисон посмотрел на часы. Его лицо скривилось — как от пореза, который вдруг начал пульсировать. — Сука, я пропустил последнюю маршрутку, — вздохнул он, и в этих словах было что-то такое детское, как будто он снова был мальчиком, который потерялся на вокзале. — Я могу подбросить. Я на машине, — предложил Феликс, спокойно, без давления. Хан вздрогнул. — Но ты пил… — бормотал он, вспоминая, как стакан виски плыл в руках Феликса за поминальным столом. Тот едва улыбнулся, даже не обидевшись. — Немного. Я не дурак, Джисон. Контролирую себя. Особенно сегодня. Но в глазах юноши все еще тлело сомнение. Даже не страх — а тот дискомфорт, когда садишься в машину с тем, кто-то мечтает о твоем трупе. Феликс снова посмотрел на него и… как будто прочитал мысли. — Поверь, я не такой поэтичный. Не хочу делить дату похорон Ни-ни с датой твоего убийства. Слишком театрально. Даже для меня. Эта шутка, как ни странно, успокоила. Немного. Как глоток воды после крика. Хан тихо кивнул. Ему нужно было домой. В постель. К подушке, которую не целовали предательские уста. К темноте, которая по крайней мере честна. — Ладно, подвези, — сказал он. И они пошли. Один — с полуулыбкой, другой — с сердцем, похожим на лед, который начал трескаться…

***

Ночь была густая, как масло, и тишина скрывала все, что не успела утопить таблетка. Минхо открыл глаза. Медленно, словно разрывая паутину забвения. Темнота над ним — незнакомая. Стены — сырые. А сердце — как после забега: колотится в груди и кричит. И он понимает, что лежит на Хёнджине. Его грудь поднимается и опускается под щекой Минхо, его волосы пахнут потом и ментоловым шампунем, а на шее… следы. Хо вздрогнул. Резко поднялся, словно ожоги получил не Хёнджин, а он. — Что…? — едва выдохнул, но его голос разбился о глухие стены кладовой. Джинни моргнул, тихо застонал и проснулся. Его глаза были красные, как от хлора или от стыда, его губы потрескались, его кожа еще дымилась после того, что произошло. — Минхо… — прошептал он, как будто имя того, кого нельзя называть. Они смотрели друг на друга словно через зеркало, которое вдруг показало правду. Минхо хотелось блевать. От себя. От того, как легко он позволил Хвану посеять сомнения. Как просто он позволил себе забыть о Джисоне. Как глубоко ему была нужна чья-то близость — хоть чья-то — чтобы заглушить боль, которая пряталась в спине, в пальцах, в памяти. Хёнджин не говорил. Ему не нужно было. Он видел всё в взгляде Минхо: тот стоял на грани — между раскаянием и желанием снова упасть рядом. — Я… — наконец сказал Минхо, но не продолжил. Потому что не знал, спасут ли слова, или только снова разрушат. Джин чувствовал пустоту. Не стыд — он давно научился не краснеть. Не страх — потому что у него давно ничего не осталось. Но что-то в груди кольнуло. Как будто он коснулся запретного и понял, что никогда не будет иметь права это сохранить. — Прости… — прошептал Хёнджин, голосом, который звенел вином раскаяния, но в котором все еще тлела нежность. — Блять! Блять! — закричал Минхо, разбрасывая старые коробки, ища телефон, как будто там — спасение от правды. Пальцы дрожали. Сердце билось, как у пойманного зверя. — Как мы здесь оказались?! — рявкнул он. — Это же… это все Феликс! Это… он нас подставил, точно! И Хван кивнул, но не с тревогой — с тем роковым согласием, которое приходит, когда все уже произошло. — Он точно знал, что мы вместе… Знал, что между нами что-то есть… — Это не мы, это таблетки, — бросил Минхо, как спасательный круг. Но Хёнжин только вздохнул и… улыбнулся. — Таблетки — лишь повод. Они не могут заставить кого-то хотеть… кого-то любить. Они просто убрали фильтр. А ты… ты всегда этого хотел. Лино застыл. Слова больно вонзились под ребра. — Нет… Я… — он запнулся, впервые за долгое время искренне глядя в чужие глаза, не пытаясь убежать в улыбки или цинизм. — Я люблю Джисона. Я… не могу его предать. Но его голос дрожал. Потому что он уже предал. Не телом — сердцем. — Я мудак, да?.. — прошептал он. И в этом признании было больше человечности, чем во всех его попытках казаться сильным. Хёнджин приблизился. Тепло его ладони легла на щеку Минхо, пальцы мягко заставили посмотреть в глаза. — Нет, — так же шепотом, но глубоко, как молитва, — ты не мудак. Ты просто… устал. И очень одинок. И тогда, не спрашивая разрешения, не объясняя ничего больше, он накрыл его губы своими. Не страстно. Не грубо. А нежно. Так, будто пытался собрать его по осколкам — пока еще не поздно. — Джинни, — прошептал Минхо после, — это неправильно… Джисон ненавидит меня… — Не похуй? — Хван уже отошел от таблеток. — Нет, не похуй… Завтра извинюсь перед ним. — Блять, серьезно?! Я только что целовал твои губы, мокрые от твоих слез! Но ты дальше хочешь быть с ним?! — Если бы не эти таблетки — ничего бы не было! — Почему тебе так тяжело принять тот факт, что я нравилось тебе?! Или я нравлюсь тебе только когда ебу тебя? В него прилетела пощёчина. — Заткнись, — шипел Хо, — вечно я из-за тебя в дерьме! Я домой. Минхо толкнул ногою двери и вышел, пытаясь расстегнуть рубашку — Истеричка! — кричал ему вслед Джинн. — Заебался я бегать за тобой! — Так не бегай! — рявкнул Минхо, пытаясь дозвониться до Джисона, — увидимся завтра. Пробуй только что-то сказать Джисону! И парень исчез. — Пиздец, — прошипел Хёнджин, пытаясь встать…

***

В глубине города, где асфальт растрескивается от старости, а воздух пахнет пролитым бензином и невыразимыми грехами, стоял старый заброшенный гараж. Феликс открыл тяжелые скрипучие двери, и тьма внутри облизала его, как змея. Внутри — «Зеленое братство». Пятеро мужчин, каждый с лицом, стертым временем и криминалом, словно слепленные из дыма, жесткости и улиц. — Кто тебя сюда пустил? Уебывай, школьник, — буркнул один из них, худой и зловещий, с татуировкой скорпиона на шее. — Эй, тише, — сказал другой, массивный и лысый, как пуля. — Это же… наш сегодняшний клиент? На старом стуле посреди пространства сидел предводитель. Звали его Кан Санхо, но все звали просто Сан. Его взгляд — как лезвие ножа: ровный, холодный, неумолимый. Глаза, которые видели столько боли, что уже не различают кровь и дождь. — Ты привел что-то достойное внимания или просто хочешь поговорить? — спросил он, слегка улыбаясь, словно лев, который еще не решил — играть или убивать. Феликс молча вытащил телефон. Включил экран. Фото Хёнджина и Минхо. Измученные. Полураздетые. Разбросанные по полу, как грешники после исповеди. Тело к телу. Как будто что-то святое и одновременно грязное. — Должники, — сухо бросил он, — подозреваю, дедушка этого, — он указал на Хёнджина, — уже договорился, чтобы вы их не трогали. — Слишком много знаешь, как для школьника, — оскалился лисий. — Постой, — глаза Санхо блеснули заинтересованностью, — пусть договорит. — Полагаю, — Феликс достал с кармана пакетик с остатком таблеток и победно покрутил его, — это они забрали без вашего согласия. — Сука! Они взяли наркоту себе?! — худощавый посмотрел на босса. Санхо втянул воздух сквозь зубы. — Хм, маленькие педики решили поиграться. Что ты хочешь? Деньги? Порошок? Услуги? Ли едва улыбнулся, и эта улыбка была как сломанное лезвие. — Ничего. Мне не нужны ни деньги, ни наркотики. Мне нужно одно: чтобы они получили по заслугам. По заслугам. Наступила тишина. Санхо поднялся, подошел ближе, как будто нащупывая, какой демон стоит перед ним. — Что они тебе сделали? Феликс опустил взгляд. Его голос слегка дрогнул, но не от боли — от удовольствия: — Они… были там, где не должны были быть. И… забрали то, чего не заслуживают. Санхо молча посмотрел на фото еще раз. — Хорошо. Работа будет сделана. Отработают каждый грамм. — Приятно с вами иметь дело, — ухмыльнулся Ли, — можно листочек? Лисий достал с кармана кусок бумаги и ручку, и протянул ее Феликсу. Тот быстро начеркал что-то и протянул лидеру. — Мой номер телефона и адрес их школы. Я на связи. — Неглупый ты, — хмыкнул Санхо, разглядывая бумажку, — знаешь, как дела делаются. — Я бы не проходил, если бы не знал. Ликс уже возвращался к выходу, но вдруг остановился. — Только одно. Не убивайте их. Это будет слишком просто. Санхо впервые по-настоящему улыбнулся. В этой улыбке было что-то почти отцовское, хотя и искаженное. — Мы — дилеры, мелкий, а не убийцы. Но боль… боль они точно запомнят. Феликс вышел в ночь, у которой не было лица, только ветер и запах бензина. И в этой ночи он шел один. Не радостный — но спокойный. Потому что совсем скоро на этом грешном фоне появятся новые могилы — может, не из камня, но точно — из тишины, стыда и боли…