Месть или все же нечто большее?

На следующий день в коридоре царила тишина, только легкий гул флуоресцентных ламп обволакивал стены холодным светом. Джисон сидел, сгорбившись, с наушниками в ушах, глядя в одну точку, не видя ничего. Глаза красные, плечи опущены. Бессонная ночь тяжело лежала на нем, как одеяло из стали. Вдруг перед ним вырастает Феликс. Без лишних слов, без улыбки — просто протягивает шоколадное молоко, как бы акт сочувствия, не требующий объяснений. — Хочешь? Ты выглядишь, как будто тебя переехал автобус. Я могу проводить тебя домой, если плохо себя чувствуешь, — его голос мягкий, почти нежный. Джисон вздрогнул, снял один наушник. Его брови удивленно поднялись вверх. Почему Феликс? Почему сейчас? Его внутренний голос кричал: не доверяй, но молоко в руке Феликса казалось почти человечным жестом — и именно это пугало больше всего. Но в этот момент из-за угла выскочил Минхо. Его шаги резко разрезали воздух, как выстрел. — Что ты делаешь? — с гневом в голосе. — Я же сказал: держись подальше от него! Феликс не сдвинулся с места. Его улыбка была ледяной. — Я волнуюсь за него. Не то, что его парень, — слова упали, как ядовитые капли на еще открытое сердце Хана. И тот, несмотря ни на что, не смог не согласиться. Потому что Минхо не был с ним той ночью. Не сидел рядом. Не слушал. — Оставь нас, — выпалил Хо. Глаза пылали. Феликс наклонил голову немного в сторону, наслаждаясь моментом, как кошка, наблюдающая за двумя мышками, связанными хвостами. — Если тебе что-то понадобится, — сказал он, глядя только на Джисона, — просто позови. И ушел, не обернувшись. Коридор еще сохранял тишину, в которой звучало каждое сердцебиение. Минхо робко приблизился к Джисону, который еще сидел, слегка дрожа, его глаза — словно дождевые облака, в которых вот-вот сверкнет гром. — Позволь… — прошептал Минхо, наклоняясь поближе. Его губы уже почти коснулись Джисоновых… Но тот резко отшатнулся. Его шаги звучали о стены, как выстрелы в спину. — Джисон?! — воскликнул Лино, побежав следом. — Что случилось?! Хан остановился, развернулся резко, и его глаза были как огонь. — Что случилось? — закричал он. — Ты меня бросил! На поминках Ни-ни, Минхо! Я остался один! Один на блядских похоронах! А ты… ты пошел развлекаться с Хёнджином! Ты понимаешь, какого мне было?! — Это не так! — начал защищаться Минхо, но его голос звучал пусто. Джисон порывисто схватил его за шиворот, прижав поближе: — Скажи мне честно: ты спишь с ним? Хо вырвался, возмущенно задыхаясь: — Что за хрен?! Ты ведешь себя как истеричка! Эти слова ударили Джисона, как пощечину. — Так иди к нему! — процедил он сквозь зубы. — Хван же не истеричка! Можешь сразу переселиться к нему! — и ушел, не оглядываясь. Но шаги Минхо снова догнали его. Парень схватил его за руку, отчаяние в его глазах было искренним. — Прости. Я не должен так говорить… Это все было слишком. Просто… Хёнджину стало плохо. Действительно плохо. Я отвез его домой… Джисон смотрел на него молча, словно на лжеца, научившегося мастерству слишком рано. — Почему не позвонил? — Телефон сел. Я… я думал, что скоро вернусь. Но… он задержал меня… Хан немного наклонил голову. Его лицо снова смягчилось, но что-то в нем осталось каменным. — Я хочу верить тебе, Минхо. Очень хочу. Но мне страшно… Потому что я будто уже не твой мир. — Нет, Джисон… — прошептал Хо, обнимая его. — Я люблю только тебя. Только тебя… Но в объятиях оставалась трещина, такая тонкая и хрупкая, как лед весной. И Джисон ее ощущал. Вдруг, Минхо резко выпустил Джисона из объятий, как будто тот обжег ему пальцы. — А почему… почему, черт возьми, Феликс с тобой такой милый?! — его голос сжимался от ярости, в которой скрывалась тревога. Хан пожал плечами и отвернулся, как будто это могло скрыть то, что сказать было трудно: — Вчера… Он, он поддержал меня. Мы сидели, курили, говорили о всяком… Он отвез меня домой и был на удивление… Добрым. — Добрым? — перекривился Минхо. — Ты серьезно? — Он… немного рассказал о себе. О Чонине… О том, как теряется почва под ногами. Я не говорю, что мы друзья. Но… он не выглядит как психопат, Минхо. Глаза Ли вспыхнули — не яростью, а страхом. — Не будь глупым. И наивным. Это, блять, не сериал о сложных, но милых мальчиках. Это реальность. А в ней люди типа Феликса — потенциальная угроза. Помнишь, что мы о нем знаем? Ты действительно хочешь проверить, сможешь ли выжить? Джисон притих. Слова легли тяжело, но в них была правда — горькая, как сон без объятий. — Ладно… — вздохнул он. — Я буду держаться подальше. Обещаю. Минхо подошел ближе, коснулся его плеча. — Я просто не хочу потерять тебя. Все остальное — фигня. Но где-то в воздухе оставалась тень шоколадного молока и слов, сказанных наедине… И Джисон, хотя и пообещал, не был уверен, что все уже кончено.

***

Хёнджин сидел на самом краю, на самом верхнем этаже здания, которое давно утратило блеск и смысл. Ветер дергал его локоны, а пепел от сигареты летел вниз, словно обломки чего-то незримого. — Я знал, что найду тебя здесь, — прозвучало сзади. Голос мягкий, почти детский. Хван не обернулся. Только сжал пальцы. — Уебывай отсюда, — сказал тихо, но с таким весом, будто слова были гирями. — Ты по-прежнему куришь эти дешевые сигареты, — Феликс улыбнулся и устроился рядом, как будто они — старые друзья. Как будто все хорошо. Как будто мир не трещит по швам. Хёнджин бросил на него короткий взгляд. Глаза — колючие, как осколки стекла. — Я сказал: убирайся. — Не могу. Слишком интересный пейзаж. И слишком хорошая компания, — Ликс улыбался, не мигая. Он продолжал говорить. О погоде. О Джисоне. О коте, которого видел на лестнице. О смерти. Обо всем. Слова падали, как дождь — непрерывно и немного больно. Хёнжин сжимал зубы, пока не выдержал. Толкнул Феликса в плечо — не сильно, но с угрозой. — Еще слово — и я возьму тебя силой, ясно? Феликс засмеялся, тихо, хрипло. Прикусил губу. — А я, знаешь… не слишком против. Было бы интересно почувствовать тебя, Х-в-а-н. Момент тишины. Затем — нервный, злой, почти истерический смех Хёнджина. — Ты… Ты псих, — буркнул он, отворачиваясь. — Возможно, — пожал плечами Феликс. — Но я, по крайней мере, искренен. Железо в небе зрело тяжело и тускло, и казалось, что сам воздух вздыхает от усталости. Феликс точил слова, как ножи, и направлял их прямо в ребра. — Думаешь, он тебя любит? — прошептал Ликс, наклоняясь ближе. — Минхо. Ты для него — ночное утешение. Игрушка, пока Джисон не рядом. Пока неудобно. Хёнджин нахмурился, его челюсть дернулась. — Закрой рот, — рявкнул он, но Феликс только улыбнулся, нагло и игриво, как хищник. — Ой, не злись, Хван, — промурлыкал он, придвигаясь еще ближе, так что между ними не осталось воздуха. — Я же просто хочу, чтобы ты не грустил. Если что — я всегда рядом. Можешь… выбрать меня. Джинни скривился, отводя взгляд, но Феликс продолжал, тихо, вкрадчиво: — Но помни, я — не Ни-ни. Я не буду терпеть, ясно? Эти слова прозвучали как лезвие по стеклу, слишком близко к сердцу. Хёнджин резко обернулся, уже собирался ответить — возможно, проклясть, возможно, ударить. Но в этот самый момент на крыше появился Минхо. Феликс лишь кивнул с едва заметной улыбкой, пахнущей триумфом, и, как ни в чем не бывало, прошел мимо, шепча на прощание: — Оставлю вас, разбирайтесь. Его шаги эхом раздавались по бетону, словно вызов, а воздух между Минхо и Хёнджином стал гуще сажи. Хван сидел молча, опустив взгляд, и хотя ничего не сказал — от него веяло дымом и отчаянием. Солнце клонилось к горизонту, и золотые лучи падали на крышу, словно последняя попытка неба согреть то, что остывает. Молчание между ними было густым, как застывший дым. Феликс ушел, оставив после себя привкус пороха и старых обид. И именно в этом молчании Минхо наконец заговорил. — Что он тебе говорил? — спросил он тихо, словно боясь ответа. Хёнджин затянулся сигаретой и выпустил дым в небо. — Ничего важного, — коротко соврал он, не глядя на него. Они стояли рядом, молча, словно их соединяла общая пропасть. Тишина продолжалась, пока Минхо снова не заговорил: — Я помирился с Джисоном. Хван медленно повернул к нему голову. Его брови взлетели вверх, взгляд был искренне удивленным. — И ты… сказал ему правду? Хо вздохнул и опустил взгляд. — Нет. Я… соврал. Сказал, что ты плохо себя чувствовал. Что я должен был отвезти тебя домой. Телефон якобы разрядился… — Ага, — сухо откликнулся Хван. — И теперь просишь, чтобы я держал язык за зубами? — Пожалуйста, — голос Минхо задрожал. — Просто не сейчас. Не разрушай это. Я… Джин скривился, выбросил окурок и раздавил его кроссовком. — Я уже несколько месяцев молчу, Минхо. Могу потерпеть еще немного, почему бы и нет? Минхо коснулся его плеча, но Хёнджин резко отшатнулся. — Не злись… Но голос Хёнджина прорезал вечер резко, как лезвие: — Да я не злюсь. Я устал. Ты морочишь всем голову — и Джисону, и мне, и даже себе. Сделай уже выбор. Перестань бегать между нами, как ребенок. Мое терпение — большая вещь, Минхо, но оно не бесконечно. Его глаза блестели — не от слез, от накопившегося огня. А небо над ними вдруг показалось ужасно тесным. — Бля, Джинни… — устало выдохнул Минхо, потерев глаза. В его голосе слышалась соль бессонных ночей и тень усталости, которую не снимает никакое раскаяние. — Ну, ты хоть не веди себя как истеричка. — Это я веду себя как истеричка?!.. — Хёнджин сдержал удар, но не слова. — Ты вообще понимаешь, что несешь? Ты появляешься только когда тебе хуево, или когда Джисон посылает тебя куда подальше. А потом бежишь ко мне, потому что знаешь, что я не оттолкну. Но знаешь что? У меня есть гордость. Я не собираюсь быть запасным вариантом. Я не буду бегать за тобой, как бы ты мне ни нравился. Минхо замолчал. Смотрел в лицо Хвану, словно хотел что-то прочитать между морщинами гнева. — Нравлюсь? — переспросил почти мягко. — То есть я тебе нравлюсь? Хёнджин закатил глаза. — Ты всегда цепляешься за не те слова. — Потому что не знаю, за какие цепляться, — тихо сказал Хо. — Я не могу бросить Джисона. — И я не прошу, — пожал плечами Хёнжин. — Но хотя бы не приходи ко мне, когда он тебя больше не слушает. Минхо на мгновение замолчал. Его взгляд был тяжелым, как дождь перед бурей. — С тобой сложно, Хван. Ты… Ты можешь любить меня всю ночь, а утром сделать вид, что мы незнакомы. Тебя можно застукать с кем-то в клубе быстрее, чем ты ответишь на сообщение. Ты пахнешь дымом. С тобой хорошо. С тобой эмоционально. С тобой безумно… Но с тобой не бывает безопасно… И с этими словами он ушел. Без громких шагов, без хлопнувшей двери. Просто — исчез. А Хёнджин остался сидеть один. И в воздухе еще долго витал тот самый запах — дыма и недомолвок. В порыве этой страсти никто из них не вспомнил о потерянном пакете наркоты, который беззаботно лежал в кармане Феликса, что победно улыбался, стоя за углом, понимая… Расколоть их — легче, чем он думал.

***

Класс был полупустой, затихший, словно погруженный в сонную мглу после обеденного перерыва. Джисон сидел за последней партой у окна — склонившись над тетрадью, погруженный в цифры, формулы, диаграммы… И музыку. В наушниках звучала его любимая песня — знакомая как сердцебиение, родная как дыхание. Она спасала от всего: от физики, от себя, от мира. — Знаю эту песню, — прозвучал знакомый, хрипловатый голос. Хан вздрогнул. Поднял глаза — перед ним стоял Феликс, улыбающийся, как кот, поймавший солнечного зайчика. — Прости, не хотел пугать, — сказал он и указал на наушники. — Это же «The Neighbourhood»? Sweater Weather? Джисон молча кивнул. — Обожаю их, — Ликс сел на соседний стул, наклонившись поближе. — У меня даже есть винил. Их музыка… как будто шепчет прямо в мозг, да? — Я… Я их тоже люблю, — робко сказал Джисон, стараясь не встречаться взглядом. — Когда мама приводила в дом мужчин, я всегда слушал их… — Вот как, — Феликс улыбнулся нежнее, чем обычно, — я тоже их слушал. Когда в жизни все было дерьмово… — Они спасают, — прошептал Хан, играя с ручкой. — Можно? — Феликс кивнул на наушники. И прежде чем Джисон успел придумать, как вежливо отказать, сам протянул ему один из своих наушников. Они сидели рядом, бок о бок, разделяя минуты молчаливого слушания. Песня обнимала их обоих. Мелодия была медленная, теплая, немного грустная — как шепот осени, входящей в комнату через открытое окно. Хан сидел молча, чувствуя, как тело напряжено, как сердце бьется слишком быстро, как трудно делать вид, что все нормально. Потому что ничего не было нормально. Феликс — тот самый Феликс, от которого он уклонялся взглядом, которого боялся, потому что в нем было что-то слишком темное, слишком знакомое — сидел рядом. И улыбался так, будто они знали друг друга давно. Джисон не мог объяснить, почему не сказал «нет». Почему не встал и не вышел. Почему сердце трепетало, как у школьника, а не билось в тревоге. Он боялся Феликса. Но почему-то… не мог его оттолкнуть. Как будто в том дымном, разбитом взгляде была трещина, через которую проглядывало что-то близкое, что-то живое. Может, это тоже была музыка. Только другая — опасная. Та, которую слушаешь, зная, что она останется с тобой навсегда. Песня стихла. Медленно, словно песок высыпался из часов. Наступила тишина — странная, плотная, как одеяло, которым кто-то накрыл двух парней в запыленном классе, который был свидетелем слишком многих невыразимых вещей. Феликс первым нарушил молчание: — Когда я был меньше, — тихо сказал он, глядя на парту, — одиночество было для меня привычным, только вот когда у тебя появляется кто-то, кто скрашивает твои серые будни, а потом резко исчезает — это худшее всего. Джисон ничего не ответил. Ему показалось, будто Феликс вынул мысль из его груди и осторожно подержал на ладони. — У тебя много друзей, правда? — спросил Ликс. — Не знаю… Раньше казалось, что да, — пожал плечами Хан. — Сейчас, будто даже самые близкие кажутся врагами. Феликс кивнул. Медленно, взвешенно. — Именно поэтому я не привязываюсь. Люди — временные. Даже те, кто клянется быть рядом. Джисон посмотрел на него. В этом юноше было столько тишины, сколько, казалось, не могло поместиться ни в одном теле. — А ты? — вдруг спросил он. — Ты одинок? Феликс улыбнулся. Не весело. Почти нежно. — Я — как пустой зал после концерта. Все уже произошло. Тишина — единственное, что осталось. Джисон опустил взгляд. Ему стало тесно в груди. Ликс наклонился немного ближе, его голос стал еще тише, осторожнее, почти шепотом: — А если Хёнджин… умрет — тебе станет лучше? Джисон замер. Как будто кто-то внезапно выкрутил ему душу. Он не понял, этот вопрос — из любопытства? Иронии? Угрозы?.. Или исповеди? Он не смог ответить. Не потому, что не имел мнения. А потому, что оно было — и его страшно было произнести вслух. Феликс молча наблюдал за ним, наклонив голову, как будто внимательно слушал. А потом неожиданно улыбнулся — едва-едва, как ночная луна в разбитом зеркале. И ничего не добавил.

***

Затхлый воздух туалетной комнаты был густой, как туман после дождя. Плитка на полу блестела болезненным желтоватым светом. Хёнджин сидел на подоконнике с пластиковой бутылкой в руке — что-то противное, энергетик или дешевый алкоголь, — и пил медленно, глотками, как будто надеялся, что с каждой каплей исчезнет. Дверь скрипнула. Джисон зашел, снял наушники с шеи. — Тебе уже лучше? — бросил ровно, без лишних нот. Хван поднял глаза, улыбнулся — горько, театрально. — А что, должно быть хуже? — Минхо сказал, ты вчера плохо себя чувствовал, — Джисон наклонил голову, рассматривая Хвана, как врач — симулирующего пациента. — Было немного… но уже все ок, — ответил Хёнджин, глотая еще глоток. — Вот как, — Джисон подошел ближе. — Хочешь, чтобы я в тебе поверил? Джин молчал. В его глазах что-то дрогнуло. Джисон остановился прямо перед ним. — Скажи честно… тебе нравится Минхо? — О чем ты? — Хёнджин попытался рассмеяться, но получилось хрипло. — Мне хоть не ври, — голос Джисона понизился, но в нем появился лед. — Ты все время пытаешься перетянуть его к себе. Флиртуешь. Даже когда я рядом. — А я и не думал, что ты такой ревнивый, Джисон, — улыбнулся Хван, но это не была улыбка радости. — Я просто прошу тебя перестать, — тихо, как молитва. Джисон больше не кричал. Он стоял перед Хёнджином — уставший, раздраженный, разбитый. — Не потому что боюсь тебя… А потому что боюсь потерять его. Между ними повисла тишина, такая густая, что в ней было слышно, как капает вода из крана в умывальнике. Джинни опустил глаза, сглотнул что-то в горле, что явно не было напитком. — А если ты уже его теряешь? — прошептал он. Но ответа не последовало. Джисон вышел из душной комнаты, обжигаемого ссорой воздуха туалета, и сразу наткнулся на Феликса. Тот стоял, облокотившись плечом о стену, как будто все это было запланировано до секунд. Улыбка на губах, как у парня, который просто ждал автобуса, а не следил за чьим-то разбитым сердцем. — Привет! — помахал он — Мы же только что виделись… — Ну и что, — улыбнулся Феликс. — Ничего, просто, странно… — Хм, о, кстати. Дашь мне свой Line? — бросил он так беспечно, как будто просил сахар у соседа. Джисон удивленно поднял брови. Псих он или нет — эта открытость сбивала с толку. В голове звучало «нет», сердце молчало, а пальцы сами уже что-то нажимали на экране. Как будто его тело жило отдельно, как человек, который идет в объятия дождя, зная, что промокнет. Феликс получил контакт, коротко кивнул и наклонил голову. — Хёнджин еще там? — спросил почти с любопытством ребенка. — Да, — буркнул Хан, не глядя в глаза. Ликс улыбнулся еще шире. — Замечательно. Есть кое-что, о чем я хотел с ним поговорить. Джисон напрягся. Что-то в нем дернулось, как будто в теле, почувствовавшем близость опасности. Но прежде чем он успел что-то сказать, Феликс засмеялся. Легко. Почти невинно. — Джисон, неужели ты до сих пор веришь, что я способен убивать? Его глаза светились чем-то не злым, не добрым — просто светом, который ты не успеваешь расшифровать. И в этот момент Джисон вдруг понял: страх, который жил в нем с момента первой встречи с Феликсом, угас. Ему больше не было страшно. Неуверенно, неохотно… но — нет. Он больше не видел в нем чудовища. Туалет был пуст, свет мигал, бросая на грязную плитку танцующие тени. Дверь скрипнула, и в помещение вошел Феликс — тихо, почти грациозно, как кот, только что нашедший мышку. — Я знал, что ты здесь, — улыбнулся он, заходя внутрь. В голосе не было яда, только мягкая игривость. — А я думал, ты наконец-то уебешь куда-подальше, — холодно бросил Хёнджин, не оборачиваясь. — Слишком драма-квин, даже для меня, — Феликс подошел ближе, как будто не слыша отталкивания. — Знаешь, ты такой красивый, когда злишься. У тебя глаза становятся… медными. Может, поэтому Минхо и не может решить, кого хочет? — Заткнись, Феликс. — А может, потому что ты сам не знаешь, чего хочешь? — Феликс облокотился на стену рядом, игриво свесив одну ногу, как бы случайно. — Может, потому что ты не из тех, кто борется за любовь. Ты ждешь, пока тебя выберут. — Я не собираюсь обсуждать с тобой свои чувства, — прошипел Хван, снова наполняя рот резким вкусом «гадости». — Но со мной интересно, правда? — Феликс склонил голову. — У меня стильная прическа, и я не боюсь показать, что мне нравится парень. — Ты ведешь себя как навязчивая девчонка из сериала, которая не умеет принимать отказ. — А ты ведешь себя как главный герой изломного фанфика, который думает, что его боль — самая глубокая в мире. Мы с тобой — идеальная пара, Хёнджин. Тот нервно рассмеялся и, наконец, посмотрел ему в глаза. — Ты псих. — А ты снова не отрицаешь, что я тебе нравлюсь. Пауза. Тишина. Напряжение. И потом — Феликс вынимает из кармана сложенный нож. Простой. Металлический. Небольшой. Чистый. Подает Хёнджину. — Это что еще за подарок? — настороженно спрашивает тот. Феликс приближается еще на шаг и шепчет, почти нежно: — Пригодится. Джинни не отвечает. Он просто смотрит на нож, а в душе уже разгорается что-то между тревогой и причудливым интересом. Туалет опустел. Феликс ушел — оставив после себя только смех, аромат мятной жвачки… и нож. Хёнджин стоял один посреди облупившихся стен, держа в руке металлическую вещь. Холодную. Ощутимую. Непредсказуемую. Словно частичку самого Феликса. Небольшую, свернутую опасность в карманном формате. Он провел пальцем по краю. Не разворачивал — не осмелился. В сердце билось что-то непонятное: страх? Любопытство? Или, может, возбуждение от мысли, что этот предмет теперь его, что Феликс дал ему то, чем сам, возможно, пользуется. «Пригодится», — шепот снова звучал в ушах. Зачем? От кого? Или… против кого? Его собственное отражение в зеркале казалось теперь чужим. Глаза как маленькие огоньки в темноте — блестели. Пахли дымом, алкоголем, и теперь — металлом. Он изучил каждую линию своего лица и вдруг понял: он стал частью игры, где правила устанавливают другие. Он не знал, верить ли Феликсу. Он не знал, может ли верить самому себе. Но знал другое — это уже не просто любовный треугольник. Это поле битвы. И в его руках появилось оружие. То ли подаренное с заботой, то ли брошенное, как приманка. Он спрятал нож во внутренний карман куртки. И, глядя в зеркало, прошептал: — Если это и есть начало конца, то почему мне так хочется дойти до него? Коридор был пуст, тишина дрожала между стенами, как струна перед разрывом. Феликс вышел из туалета с легкой улыбкой на губах — как всегда, будто ничто не беспокоит, будто он только что вышел из летнего сада, а не из разговора о смерти и ноже. Но сразу же перед ним — Минхо. — А ты что здесь забыл? — буркнул тот, поглядывая на Феликса с недоверием, которое парковалось, как ярость в кипящем чайнике. — Привет, — спокойно сказал Ликс, не останавливаясь. — Похоже, мы снова сталкиваемся в самых романтичных местах. Может, и тебе подарить что-нибудь острое? Хо схватил его за локоть, заставив остановиться. В взгляде — раздражение, в голосе — ревность, которая уже пробивалась на поверхность: — Что ты делаешь, а? Ухаживаешь за Джисоном? Втираешься в доверие к Хёнджину? Крутишься между нами, как… как шлюха? Феликс блеснул глазами, смехом обволок слова, словно кинжал в бархат: — Интересно. А ты же сам этим занимаешься, Минхо. Хочешь все — Джисона для сердца, Хёнджина для ночи, а меня просто, чтобы возненавидеть? Он освободил локоть и подошел ближе, так близко, что дыхание Минхо коснулось его щеки. — Не волнуйся, — прошептал он, — сегодня, я позволю Джисону позаботиться о тебе. Но не удивляйся, если он уже не захочет. Потому что ты, Минхо, разбрасываешь любовь, как пепел. А кто-то уже научился не дышать им. Феликс отступил, кивая на прощание, и исчез в коридорной тишине, оставив за собой запах вызова и опасности. — Псих, — прошипел Минхо.

***

Вечер клонился к ночи, как уставшая птица — тяжело, молчаливо, приглушенно. Школа давно опустела, окна светились только светом, отражавшимся от городских фонарей. Асфальт под ногами был еще теплым, но воздух уже пропитался ночной тишиной. Минхо шел рядом с Хёнджином. Оба молчали. Ни извинений, ни объяснений. Тишина между ними была громче ссоры, и каждый шаг звучал, как упрек. — Есть зажигалка? — глухо бросил Джинни, вынимая сигарету. Минхо не ответил, молча вынул маленькую зеленую зажигалку и протянул другу (?). Хёнджин сам прикурил, сделал затяжку — дым был горьким, как незажившая рана. И вдруг — торможение шин. Из темноты вышли тени. Четверо. Пиджаки, капюшоны, темные очки, даже когда солнце уже село. Один из них — главарь, с изрезанным лицом, давно забывшим о милосердии. — Вот и вы, малыши, — сказал он, хрустя пальцами. — Люблю, когда должники сами приходят под ножики. —Так, стоп! — воскликнул Хёнджин. — Мой дед заплатил! Мы ничего не должны! — Ага, — фыркнул один из бойцов. — Заплатил за пропавший товар. Но не за то, что его внук — жалкий нарик, который ворует, чтобы нюхнуть с любовником в кладовой. — Бля… — прохрипел Минхо, чувствуя, как кровь приливает к вискам. Удар пришел первый. Прямо в живот. Минхо согнулся, теряя воздух. Хёнджина ударили следующим — коленом в грудь, затем кулаком в челюсть. Он упал, но сразу попытался подняться. — Мы не знали… не знали, что они не заплатят! — охрип Хёнджин, сплевывая кровь. — Не ври. Врешь, как твой дед. — главарь медленно подошел ближе. — И запомни: мы не убийцы. Но память нужно убивать болью. И дальше — все превратилось в сплошную белую стену боли. Удары. Глухие стоны. Вкус крови на губах. Минхо кричал — не от страха, а от того, что видел, как медленно избивают Хёнджина, и не мог остановить. А Хёнжин смеялся, даже сквозь боль, даже когда падал снова и снова. Смех вырывался, как крик разбитого сердца. Наконец, тело предводителя застыло над ними, и он кивнул остальным: — Хватит. Они поймут. Особенно, когда встанут. И они ушли, как буря, исчерпавшая ветер. А на земле, среди пыли и осколков разбитых бутылок, остались двое. Избитые. Окровавленные. Лежали молча — только дыхание, как хриплое углики жизни. Ночь смотрела на них, не вмешиваясь. За углом, в тени рекламного баннера, мигавшего как разряженное сердце, стоял Феликс. Скрестив руки на груди, он склонил голову, словно наблюдая за спектаклем, который сам написал. Его глаза блестели — не от слез, а от удовольствия. Боль — всегда самый изысканный инструмент. И как же хорошо он играл сегодня. — Ну что, Минхо. А Хван? — прошептал он почти нежно, глядя, как тела парней корчатся на асфальте. — Болит? Вот именно… Болит, когда у тебя что-то отбирают. В голове всплыло другое тело — сломанное, холодное, безмолвное. Чонин. Его Чонин. Кровавые сцены перед глазами были маленькой компенсацией за то, что вырвали у него тогда. Но Феликс — не об эмоциях. Он — о планах. И это было только начало. Он достал телефон, вытер палец о подол футболки и написал:

Вы:

Джисон… я не знаю, что случилось. Я только что увидел Минхо и Хёнджина — они лежат на асфальте, все в крови. Это ужас… Я скину адрес. Может, еще можно что-то сделать…

Конечно, Джисон мгновенно отреагировал. Писал резко, без пунктуации. Спрашивал, не причастен ли Феликс. Но в ответ получил фото, где Феликс — в кафе, с временем и локацией.

Вы:

Я сидел здесь с шестой. Я же не маньяк, Джисон. Я просто… волнуюсь…

Джисон: Они… Они хоть живы?..

Вы:

Я надеюсь. Приходи скорее.

Скинул локацию. И выключил экран. Спрятал телефон в карман и посмотрел вверх. Небо было темное, как чернила, разлитые на морщинистой бумаге. Он улыбнулся. Не громко. Не хищно. Просто… уверенно. Как человек, который знает: все идет по плану. Джисон бежал, как на краю дыхания, его кроссовки шлепали по асфальту, а сердце билось так, как будто хотело вырваться из груди и прибежать первым. Переулок пахнул железом, потом и страхом. И кровью. Много крови… Феликс сидел на земле, прижав к себе Хёнджина. Его светлые волосы падали на лицо, он тихо что-то шептал —может, имя, может, успокаивающие фразы, а может, молитву, если такие еще были у него в запасе. Его руки были в крови, а взгляд — невыносимо нежен. Нежнее, чем у того, кто вроде бы не имел способности любить. И именно это выбило Джисона из равновесия. В груди защемило. Волна… ревности? Зависти? Страха, что он что-то не так понял в этом мире? Феликс поднял глаза — полные боли и четкого спокойствия. — Джисон… Им плохо. Надо в больницу, — сказал тихо, с усталостью в голосе. Хан кивнул, не в состоянии что-то сказать. Он упал на колени возле Минхо, пытался вызвать скорую, а Феликс осторожно, словно не человек, а скульптор, поднимал Хёнджина, прижимая его к груди. — Шш, я здесь. Я с тобой. Все хорошо, — шептал ему, словно колыбельную, словно несчастному мальчику, а ребенку, которого нельзя оставить даже на мгновение. Джисон скривился. В голове смешались голоса, сигналы, тревога и… что-то, что не имело названия. — Я заберу Хёнджина, — сказал Феликс, кивая на машину неподалеку. — Она маленькая, четверо не влезут. Забери своего парня. Хорошо? Джисон молча кивнул. Попрощавшись кивком, Феликс исчез в темноте с Хёнджином на руках. А Джисон остался — с Минхо, сиреной скорой помощи, и царапиной в сердце, которая оставалась там после каждой встречи с Феликсом. Конечно, в больницу Хёнджина никто не повез. Зачем лишние глаза? Феликс привлек Хёнджина к себе в квартиру. Квартира Феликса — это не дом, а временное убежище, как тишина ночью, которую не хочется тревожить. Миниатюрная, как коробка, с низким потолком, сероватая, словно застрявшая между эпохами, словно отрывок из советского сериала, где все тесно, но все… на своих местах. Стены покрыты поблекшими обоями, на кухне старенький холодильник монотонно гудит, а в углу комнаты — полка с книгами, которые вряд ли читает кто-то другой, кроме него. Кровати нет. Только узкий диван, застеленный аккуратным одеялом. И ни одной фотографии на стенах. Потому что прошлое — это то, о чем Феликс предпочитает молчать. Он положил Хёнджина на диван. Лицо Хвана было изрезанное, избитое, но все еще сильное в своей гордости, даже в бессознательном состоянии. Феликс сел напротив, расстегнул рюкзак, вытащил аптечку — не цветную, не с мультиками, а обычную, жестяную с крестом, стерильную и немного поцарапанную. Его движения не были хаотичными. В них не было школьной суеты, только внимательность и осторожность. Как будто он не парень, а врач. Или… палач. Он промывал раны Хёнджина, осторожно, словно смывал с него всю грязь, не только физическую. Пальцы работали точно — спирт, бинт, мазь, новый бинт. Никакого дрожания, никакого крика — Феликс словно жил в этой роли. Он вглядывался в лицо Хёнджина, как в загадку, которую все еще не успел дочитать до конца. — Ты красивый, — тихо сказал он сам себе. — Но такой гнилой внутри. В углу лампа мигнула. Квартира как будто затаила дыхание. А Феликс продолжал промывать раны. Как будто так он мог вылечить не только Хёнджина. Но и себя. И Чонина. Хёнджин открыл глаза. Сначала все было размыто — как будто кто-то раздавил мир между пальцами. Боль пронизывала кости, тело ломило, в животе клубилась тошнота, словно внутри крутили железную пружину. Незнакомые стены. Мрачные. Низкий потолок. Свет лампы отражался в стареньком зеркале, а в воздухе витал запах спирта и чего-то… иначе холодного, клинического. Он попытался подняться, но мышцы отказались слушаться. Грудь сжалась от паники. И тогда он увидел его. Феликс сидел на старом кресле, склонившись над книгой, как будто все, что произошло, было обыденностью. Как будто мир не дышал тяжело за окном. Как будто он сам не тащил сюда раненого Хвана. — Привет, — улыбнулся Феликс, не поднимая глаз. — Ты проснулся. Хван замер. Его дыхание оборвалось на полпути. «Он меня добьет. Он решил дождаться, пока я приду в себя. И тогда…» — Тебе плохо, — продолжил Феликс. — Это нормально. Я дал тебе обезболивающее. Но тошнота — она хуже. Ликсс поднялся, как кошка: мягко, осторожно. В руке держал белую таблетку и стакан воды. — Это поможет, — он протянул. Хёнджин скривился, отвернулся, напряг все силы: — Я не буду пить ничего… от тебя. Феликс не обиделся. Не удивился. Только улыбнулся — странно, тихо, с теплой иронией, как будто услышал что-то привычное. — Ладно, — сказал он. И, не колеблясь, поднес таблетку к своим губам, бросил ее себе на язык, сделал глоток — и медленно, как сцена из фильма, наклонился над Хёнджином. Тот замер. Феликс коснулся его губ своими. Не со страстью. А с… какой-то неуловимой нежностью. Глотнул. Передал таблетку. Отошел, глядя прямо в глаза. — Видишь? — прошептал он. — Теперь можно доверять. Джинни ничего не сказал. Его глаза были широко раскрыты, а сердце билось, словно на старте забега. Но сбежал бы он — даже если бы мог?

***

Хёнджин лежал, впиваясь взглядом в потолок. Таблетка уже растворилась в его крови, боль немного утихла, но мысли — нет. Каждая пульсировала, как лампочка, которая вот-вот взорвется. И тогда, без эмоций, ровно, он спросил: — Зачем ты меня спас? Феликс, только что вернувшийся на свое место в кресле, поднял взгляд. Его улыбка была вялой, ироничной. — Ты выглядел настолько жалко… — ответил он. — Что я просто не смог пройти мимо. Мне даже стало немного… жаль. Хван сжимал зубы и долго не говорил. Затем скривился, как будто только что глотнул что-то горькое: — Это был ты? Феликс наклонил голову. — Что? — Ты… Ты же натравил на нас этих ублюдков. Ты сам нас избил? Феликс рассмеялся. Легко, беззлобно. Как ребенок, поймавший кого-то на фантазии. — Я? Да ну. Я что похож на парня, который бьет людей, которые вдвое больше меня? Хёнджин покачал головой. Медленно. Как будто впервые позволял себе рассмотреть Феликса по-настоящему. — Ты не такой, — пробормотал он. Ликс подошел, осторожно сел рядом. Его глаза уже не смеялись. — Хёнджин… Я — не убийца, — его голос был спокойным, до боли. — Я просто… разбит. Эти слова, как нож, осторожно разрезали то, что Хёнджин годами зашивал в себе белыми нитками молчания. Его плечи задрожали. Потому что это был он сам. В зеркале. В другом лице. В другой тишине. Возможно, он выглядел сильным, но в глубине души — его ломало все. Родители, что не обращали внимания, дедушка, что давил, повторяя какой он жалкий, Минхо, Ни-ни… Все, к чему касался Джинни котилось под три черта. — Останься, — вдруг прошептал он. — Не уходи сейчас. Просто… побудь со мной. Феликс не ответил. Просто кивнул и сдвинулся ниже, так, чтобы быть ближе, на уровне плеча. Коснулся теплой ладонью его руки. Хёнджин закрыл глаза, не замечая, как невидимые нити затягиваются ему вокруг горла — не больно, нежно. Почти ласково. Так начинается настоящая охота.