Месть или все же нечто большее?

В больнице было тихо. Джисон сидел в пластиковом кресле в коридоре, прислонившись спиной к стене, сжимая телефон в ладони. Его пальцы были замерзшие, словно холод проникал через них из самого сердца. Врач только что вышел — сказал, что Минхо стабилен. Сломанный нос, синяки, ссадины, ушибы. Но жизни ничего не угрожает. Джисон кивнул ему и поблагодарил, но как только врач исчез за углом, достал телефон и набрал того, кого не должен был набирать. — Феликс, — прошептал он, как молитву, — скажи, что ты не… — Секунду, — прервал его Ликс. Камера мгновенно включилась. На экране — бледный свет комнаты, уютной, тесной. А в ее центре, на груди у Феликса, спал Хёнджин. Растрепанные волосы, поцарапанное лицо, сжатые в кулак пальцы. — Смотри, какой он милый, когда спит, — прошептал Феликс с той самой лукавой улыбкой, которой Джисон боялся и которая… его почему-то привлекала. Сердце Хана кольнуло. Как будто кто-то изнутри потянул за тонкую струну ревности — не громко, а почти нежно, больно только потому, что он не ожидал этого. — Не играй с ним, Феликс, — прохрипел Джисон. — Да я не играю, — вздохнул тот и слегка поправил одеяло на Хёнджине. — Я же наоборот помогаю тебе. Теперь он точно забудет о Минхо. Теперь… ты в безопасности. Эти слова должны были принести облегчение. Джисон должен был почувствовать, как волна тревоги спадает с плеч. Но вместо этого — щелкнуло. Маленький шторм, поднявшийся в груди. Он не мог объяснить — почему. — Спасибо… — прошептал он неуверенно, сам не веря в эти слова. Феликс улыбнулся и завершил звонок. И Джисон остался сидеть в тишине, с телефоном в руке и пустотой в сердце, которая почему-то только становилась глубже. Палата встретила Джисона приглушенным светом и слабым гулом медицинских аппаратов. На больничной койке, словно затонувший корабль среди белоснежного моря простыней, лежал Минхо — весь в бинтах, пластырях, с разбитыми губами и синяком под глазом, но… он жив. — Джисон… солнце, — прошептал он, попытался подняться, но только скривился от боли. — Лежи-лежи, — тихо, почти по-отцовски, прошептал Хан, подойдя ближе, чувствуя, как его руки дрожат. — С тобой все хорошо?.. Они… они тебя не трогали? — Нет, я был дома. Все хорошо. — Джисон сел на стул рядом, скрестил руки. — Вас нашел Феликс. Это имя прозвучало, как взрыв. Выражение лица Минхо изменилось в мгновение ока — что-то животное промелькнуло в его глазах: страх, злость, отчаяние. — Где Хёнджин?! Что он с ним сделал?! — воскликнул он, вскакивая, но тело болезненно напомнило о себе. И тогда… что-то в Джисоне сдвинулось. Маленькая, подлая тень — то ли ревности, то ли мести — прошептала ему: сделай ему больно. И он сделал. — Он забрал Хёнджина к себе, — холодно сказал Джисон. — Сказал, что так будет безопаснее. Сейчас он спит. У него на груди. Минхо, как от удара, стиснул зубы. — Что? Ты позволил ему… забрать его? Ты вообще в своем уме?! Это же Феликс, блядь! Хан поднял глаза, его голос был спокоен, но внутри кипело. — Если бы он хотел вас убить — сделал бы это на асфальте. Но вместо этого позвонил мне. Это… не похоже на убийцу, согласен? Минхо тяжело дышал, словно не зная, что его задушит — злость или боль в ребрах. Джисон впервые видел его таким. И несмотря ни на что — он почувствовал что-то вроде триумфа. Ему было больно, теперь пусть и Минхо почувствует хоть немного того, что болит внутри него самого.

***

Глаза Хёнджина открылись медленно, словно сквозь густой туман. Стены вокруг были чужими, но уже не такими пугающими, как вчера. Что-то мягкое и теплое прижималось к его спине, дышало медленно, ровно — так, будто в мире не осталось ни страха, ни боли, только уютная ночь и сломанные кости под одеялом. Он пошевелил головой, и его взгляд встретил глаза Феликса. Тот лежал рядом, как будто всегда был здесь. Улыбка коснулась его губ, мягкая, непринужденная, почти… домашняя. — Проснулся, — прошептал он и провел пальцами по щекам Хёнджина, ища отеки или новые царапины. Затем — пальцы коснулись подбородка, осторожно повели вверх. — Болит где-нибудь? — снова тихо. Искренне. Хван должен был оттолкнуть его. Должен был закричать, убежать, пригрозить, плюнуть в лицо — сделать что-нибудь. Но тело не слушалось. Голова лежала на подушке, а глаза — на лице этого причудливого парня, который, казалось, держал в себе одновременно нежность и пропасть. Его холодные пальцы легко скользили по ключице, касались забитых ребер, словно считали дыхание. Хёнджин дышал глубже, чем хотел. Он злился на себя — зачем? Почему не оттолкнул? Но не сделал ничего. Просто лежал. И позволял. И впервые за долгое время… не чувствовал себя одиноким. Хёнджин лежал, уставившись в потолок, который трещинами напоминал кружево старых шрамов. Воздух в комнате был тяжелым — не от пыли, а от молчания, которое висело над каждой вещью, словно предательство. — Где… Где Минхо?.. — прошептал он, не поворачиваясь, лишь шевельнув плечом, чувствуя, как что-то — кто-то — дышит на него. Феликс не сразу ответил. Он молча смотрел на очертания профиля Хёнджина, тонкие губы, на которых до сих пор был след от крови. — Джисон отвез его в больницу, — наконец сказал он. — Похоже, сломанный нос. А может, еще что-то. Я не проверял. — Ты же… ты мог нас там добить, — голос Хёнджина был слабый, но слова — острые. — Почему ты спас нас? Феликс мягко засмеялся. Тихо, как будто кто-то вылил ночь на стекло. — Ты уже спрашивал меня вчера, Хван. И мой ответ не изменился. Я не убийца. Хёнжин закусил губу. Его глаза блестели — то ли от ярости, то ли от усталости. И всё же — улыбнулся. Криво, опустошённо. — А я не верю в это. Но вместо ответа или какой-то колючей фразы Феликс приблизился к нему и поцеловал юношу. Его губы — нежные, теплые, сладкие, легко касались покусанных губ Хвана, чувствуя металлический привкус крови. Хёнджин застыл. Мозг кричал: «Оттолкни!» «Кричи», но его как будто парализовало. Тело не слушалось, сердце билось как сумасшедшее, пока пальцы Феликса уверенно расположились на шее Хёнджина. Поцелуй не был романтичным, но он был одним из самых нежных, что был у Хвана. И как будто он осознавал, как это странно, глупо и извращенно, но оттолкнуть парня он не мог… Может, потому что впервые в жизни не хотел контролировать ситуацию и отпустить ее, не чувствуя вины. Хёнджин окаменел, как будто поцелуй был не прикосновением губ, а чем-то гораздо более глубоким — взрывом, который пробежал через него, разбрасывая осколки его защиты по углам неизвестной комнаты. Сердце билось в горле, а легкие никак не могли набрать воздуха. — Теперь веришь? — прошептал Феликс, медленно облизывая губы, словно смакуя ответ, которого еще не услышал. Джин сглотнул, чувствуя, как что-то в груди медленно тонет, тяжелое и скользкое. — Зачем… зачем ты это сделал?.. — глухо прошептал он, не в силах даже отвести взгляд. Феликс вздохнул, как будто это был вопрос, на который он слышал ответ уже тысячу раз. — Думаю, ты сам прекрасно это понимаешь, — слегка улыбнулся он, вставая и потягиваясь, как будто ничего не произошло, как будто это было чем-то большим, чем просто мгновение. — Пошли. Я голоден. И хочу кофе. Тебе с молоком, без? — Я… — Хёнжин прокашлялся, как будто проглотил что-то острое. — Я хочу чай. — Как скажешь, Джинни, — непринужденно бросил Феликс, уже направляясь на кухню. И от этого «Джинни», мягкого, теплого, с привкусом домашнего, у Хёнджина изнутри что-то вздрогнуло. Его как будто хлестнули по коже. Феликс никогда не называл его так. Всегда было «Хван», всегда на расстоянии. А теперь — этот голос, как будто нежно затянутый шнурок на шее. Он сел, держась за одеяло, теряясь в собственном теле. И что-то подсказывало ему: с этого момента все изменилось.

***

Джисон сидел на неудобном пластиковом стуле, сгорбившись, с пустым стаканчиком кофе в пальцах. Вокруг него — тишина, стерильная и натянутая, как белая простыня в больничной палате. За стеклом — Минхо, спокойный во сне, в бинтах и поцарапанном достоинстве. Вдруг знакомый шелест шагов. Он не поднимал взгляда, пока не раздался знакомый голос: — Привет, — мягко, почти как друг. — Феликс?.. — Джисон снял наушник. — Что ты здесь делаешь? — Зашел навестить, — тот пожал плечами, держа две кофе. — Одна твоя. Я знаю, что здесь совершенно ничего нормального не купить. Хан принял стакан, все еще настороженно. Его губы шевельнулись: — А где Хёнджин? — Отвез его домой, — ответил Феликс спокойно, как будто речь шла о поездке на заправку, а не о парне, которого еще вчера избивали до полусмерти. — И, честно говоря, был, мягко говоря, удивлен его домом. Джисон поднял брови. — Почему? — Ну, он выглядит так, будто украл одежду у бездомного, — с улыбкой, играя крышкой стаканчика. — А живет… скажем, совсем не как бездомный. Хан вздохнул: — Его дедушка — богатый и известный человек. Но у них очень… сложные отношения. Ликс замолчал, сделал глоток кофе, а затем, как бы между прочим: — Вон как… И в этой простой фразе — молчаливая память, молчаливый замысел. Потому что Феликс ничего не забывал. И, как паук, он медленно, терпеливо плел свою паутину… После короткой, напряженной тишины, под аккомпанемент приглушенного «пик-пик» аппарата в палате, Феликс снова улыбнулся. На этот раз — мягче, теплее, почти нежно: — Но знаешь… теперь Минхо точно будет только твоим. Обещаю. Джисон всмотрелся в его лицо. Слишком идеальное. Слишком спокойное. Слишком — ненастоящее. — А с каких это пор ты… — его голос слегка задрожал, — перестал ненавидеть Хёнджина? Более того, начал ему… симпатизировать? Феликс засмеялся тихо, как ребенок, пойманный на сладкой лжи. — Хёнджин? Симпатизировать? — он театрально поднял брови. — Да я просто понял, насколько он одинок. Как и я. Как и ты. И что в нем есть что-то… хрупкое. Понимаешь? Его хочется держать осторожно. Как разбитое зеркало. — Знаешь, — начал Джисон, глядя на чашку кофе в руках, — Хёнджин кажется милым. Но это иллюзия. На самом деле он гад. Манипулятор. Избалованный. Тот, кто причинит боль… если позволить ему стать близким. Феликс улыбнулся — не иронично, не жестоко. Просто тепло, почти с лукавым пониманием. — А почему ты так не хочешь, чтобы я сблизился с ним? — спросил он тихо, наклонив голову немного вбок, как будто прислушиваясь к его дыханию. — Потому что я боюсь, что… что ты навредишь ему, — быстро соврал Джисон, слова вылетали из уст до того, как мозг успевал их оценить. Ликс прикусил губу, смакуя тишину между ними. Затем прошептал: — Я наврежу ему?.. Или тебе? — и уже совсем близко, с ноткой иронии в голосе, — Не выбрав тебя? Его рука протянулась медленно, осторожно — и пальцы коснулись мягкой кудряшки волос Джисона, наматывая ее на указательный палец. — Ты милый, Джисон, действительно милый. Но у тебя есть Минхо, правда? — Феликс вздохнул и развел руками. — Придется забрать себе Хёнджина. Никогда не любил делиться. У Хана внутри что-то сдвинулось. Хотелось закричать, возразить, укусить, рассказать обо всех обидах и страхах, об этом тошнотворном чувстве, которое катится комком к самому сердцу. Но он — молчал. Феликс отступил на шаг, услышав, как приоткрылась дверь палаты и вышли врачи. Он слегка кивнул на прощание и бросил: — Зайду к Минхо, не возражаешь? И, не дожидаясь ответа, исчез за дверью, оставив Джисона наедине с сердцем, которое впервые не знало, за кем плачет сильнее. Минхо замер, как только увидел, кто вошел в палату. Его тело мгновенно напряглось, взгляд обжигал: — Что ты здесь делаешь? — процедил он. Феликс неторопливо подошел ближе, остановившись на безопасном расстоянии: — Расслабься, я не пришел тебя убивать. Просто хотел сказать, что решил вашу с Хёнджином проблему. Минхо вздрогнул: — Что ты сделал? Что с ним?! Феликс хитро улыбнулся, наклонив голову набок, почти игриво: — Я же говорю… Решил. — Что ты несешь? — почти вышипел Хо. — Он больше не твоя проблема. И совсем скоро ты сам это увидишь. — Что. Ты. Сука. С. Ним. Сделал?! — По-це-ло-ва-л, — напевал Феликс, игриво ходя по палате, перепрыгивая с ноги на ногу. Глаза Минхо округлились, а сердце неприятно сжалось. — Я тебе не верю, — парень отвел взгляд, в его голосе звенела злость и растерянность. Ликс пожал плечами, как будто его это нисколько не волновало: — Не веришь — твое право. Но… Я искренне благодарен, что сделал его таким уязвимым. После таких слов в комнате стало душно. — До встречи, Минхо. Надеюсь, ты быстро поправишься. Потому что… борьба за любовь — это такое тяжелое дело, правда? Дверь за Феликсом еще не успела полностью закрыться, как ее распахнул Джисон. Он вошел резко, в глазах — злость, которая только и искала выхода. Минхо поднялся на локте. — Что он тебе сказал? — пробормотал он, чувствуя, как все внутри напрягается. — Да не о нем сейчас, Минхо, — Джисон перехватил взгляд. — Давай поговорим о тебе. И о том, что ты снова пытаешься контролировать меня. — Контролировать? — вырвалось сквозь зубы. — Это забота, Джисон! Я твой парень, черт возьми! — А моих решений спрашивать не надо?! — голос Хана стал резче. — Кто ты такой, чтобы мне запрещать общаться с кем-то? — Я твой парень, — закричал Минхо, — и я знаю, кто он, Джисон! Ты не понимаешь, ты не видишь, а он просто играет тобой! — Ах да? — смеется Хан без радости. — Как ты играл со своим лучшим другом? С Хёнджином? На поминках Чонина? Хо как будто хлестнули. Он сорвался: — Это не так! Это была ошибка, это… это был он, я не…! — Да ты никогда не возьмешь на себя ответственность, да?! — Джисон подходит ближе. — Ты бросил меня в тот день, исчез, и я час не знал, жив ты или нет. А потом узнаю, что ты «спасал» друга, что, оказывается, отвезти его домой важнее, чем я! — Я… — Минхо задыхается от слов, — я не мог оставить его просто там… — Но мог оставить меня? — глаза Джисона блестели, даже не от боли, а от усталости. — Знаешь что, Минхо? Может, Феликс прав. Может, ты сам не понимаешь, кого любишь. — Не смей, Джисон! — вырвалось у Лино. — Не смей меня с ним сравнивать! — А ты не смей мне врать! — кричит Джисон. — У тебя было сто шансов сказать правду, и ты выбрал молчать! Как всегда. Как со мной. Как с ним. Наступила тишина. Легкая. Безжалостная. Разрезающая тишина. Минхо опускает взгляд. И на этот раз ничего не говорит. Потому что уже не осталось ничего, что стоило бы защищать словами. — Мне кажется, ты должен волноваться не из-за Феликса, — начал Джисон, и его голос задрожал, — а из-за того, что сам только что показал. Тебе больше не страшно его присутствие. Ты просто боишься, что он заберет с собой не кого-то… а его. Хо сжимает простыню, зубы скрежещут: — Джисон, о чем ты? — О том, что ты сам не знаешь, кого любишь! — сорвался Джисон. — Но когда речь заходит о Хёнджине — ты готов поднять панику, кричать, бежать, спасать. А я? Минхо хотел возразить, но не нашел ни слова. — Именно это и доказывает все, Минхо. — Джисон посмотрел ему прямо в глаза. — Ты любишь не меня. Ты любишь его. Тишина между ними весила больше любых криков. И в ней Хан просто развернулся и вышел, оставив после себя только запах разочарования и горького разрыва… Прошла неделя. Неделя — как затяжной кашель, душащий изнутри. Джисон не ходил в школу. Он валялся дома, изучая трещины на потолке, допивая недопитое матерью вино и стараясь не обращать внимания на очередного мужчину, выходящего из ванной и застегивающего джинсы. Конечно, он ненавидел это. И дом, и себя. Но еще сильнее — школу. Это проклятое здание, где по коридорам ходят двое: Хёнджин и Феликс, такие смешные, блестящие, ближе, чем когда-либо были он и Минхо. Феликс, как последная сволочь, присылал фото. Один снимок за другим — как будто благотворительность. Мол, посмотри, Джисон, посмотри и убедись: твой Минхо свободен. Твоя боль — временная. Твой соперник — уже не соперник. Но каждое фото било в грудь, как нож. Потому что Джисон не мог разобраться: действительно ли он ненавидит Хёнджина… или боится, что тот больше не борется за Минхо? Или он ревнует Феликса… или просто начинает его любить? И что, если все это — неправильно? Однажды он открыл сообщение и долго смотрел на фотографию, где Хёнджин сидел на подоконнике, а Феликс целовал его в щеку. Подпись: «Он научился доверять. Как мило, правда?» Хан бросил телефон об стену. Но даже звук разбитого стекла не заглушил голос в голове: «Это не Феликс виноват. Это Минхо тебя предал».

***

Школьный воздух должен был пахнуть мелом, дешевым мылом и духами с распродажи. Но сегодня он пахнул беспокойством. Минхо наконец-то выписали, и он снова был здесь — обмотанный шрамами, но с той же непослушной улыбкой. Хотя она больше не касалась глаз. Джисон шел рядом, держась немного позади, молча, как будто расстояние между ними — это все, что осталось от «мы». А потом они оба остановились. В холле, на скамейке, под светом лампы, мигавшей как сердце в тревоге, сидели Феликс и Хёнджин. Феликс что-то шептал, а Хёнджин смеялся. Не вызывающе — искренне. Впервые за долгое время. У Феликса на коленях лежал учебник, но его пальцы мягко играли с прядью волос Хвана. Это было… уютно. Опасно уютно. Минхо резко вдохнул, как после удара в живот. Когда его глаза устремились на Хёнджина, они были полны не гнева, а горечи — он видел, как тот больше не ждет его. И это болело. Как будто все, что было между ними, сожгли, а пепел уже унес ветер. А Джисон… Он должен был радоваться. Должен был радоваться, что Феликс больше не приближается к нему с теми бдительными, опасными глазами, с нежностью, которая пульсировала несмотря на ненависть. Но ему тоже было больно. Не из-за Хёнджина. А из-за того, что на его уже никто не смотрит так, как Феликс смотрел раньше. И в нем начинала прорастать подлая мысль: «Может, я хотел не чтобы он остался опасностью… а чтобы он остался моим.« Эти взгляды — четыре взгляда, переплетенные нитями сожаления, обиды, зависти — встретились. И мир вокруг как будто замер, прежде чем снова ударить — по каждому сердцу в отдельности. Минхо смотрел на Хёнджина, как на последнюю вещь в мире, которую он еще может удержать, прежде чем она исчезнет. Его шаги были резкими, почти тревожными, он подбежал, почти сорвавшись на мольбу: — Джинни, поговорим… пожалуйста. Отойди на минутку. Тот медленно отвел взгляд от Феликса, молча поднялся, смахнув ладонью что-то невидимое с колена. — Хорошо, — коротко ответил он и пошел вслед за Минхо. В его осанке было безразличие… натянутое, как струна, которая вот-вот порвется. Феликс проводил их взглядом, слегка кивнул себе. А затем — вернулся к Джисону. — Привет, — мягко, чуть слишком искренне. — Почему тебя не было всю неделю? Я волновался. Джисон проглотил комок обид и вопросов. Его голос был ровным, почти равнодушным, но глаза — жгли: — Вы… вы с Хёнджином теперь вместе? Ликс улыбнулся. Тепло. Спокойно. Опасно. — Если ты имеешь в виду, говорили ли мы друг другу слова любви, — сказал он, медленно, как будто смакуя каждое слово, — то нет. Ни один из нас ничего не говорил. Но… искра была. И ты сам это видишь. И в Джисоне что-то перевернулось. Как кислота в горле. Как лезвие в желудке. Ему хотелось кричать. Блевать. Ударить кого-нибудь. Или Феликса. Или себя. Но он просто стоял. Неподвижный. Неопределенный. И впервые подумал: «Я хотел бы, чтобы все было проще. Чтобы я не чувствовал себя так, когда вижу тебя… с ним« Пустой коридор школы тянулся как туннель, и только приглушенные голоса доносились из тупика у запасного выхода. Минхо стоял напряженный, как струна, а Хёнджин — со всем своим спокойствием, как стена, в которую сколько ни бейся — она не дрогнет. — Когда?.. — голос Лино прорезал тишину, — Когда вы с ним начали встречаться? — Недавно, — коротко, ровно, как приговор. Минхо улыбнулся — несчастно, горько. — Недавно?! Ты даже не появился в больнице! Я лежал там, с разбитым лицом, едва дышал, а ты… — Прости, — ответил Хёнджин, не опуская глаз. — Но не кажется, что тебе тогда было нужно мое «извини». — Ты мог прийти! Ты же знаешь, как ты мне дорог! — голос Минхо подскочил. — Скажи… скажи честно. Ты еще любишь меня? Хван посмотрел на него долго, пусто. Затем тихо спросил: — А зачем? Какой смысл любить тебя, Минхо? Сердце вскрикнуло в груди. Слова упали, тяжелые, как гранит. Повисла тишина. Хёнджин повернулся, уже сделал полшага прочь, когда Минхо резко схватил его за руку. — А ты забыл? Забыл, как Феликс шантажировал нас фото? Как запер нас в чертовой кладовке? Джин вырвал руку, но не ушел. — А ты помнишь, как после того избиения Феликс единственный бросился меня спасать? Как он, один, тащил меня, окровавленного, сквозь ночь? Как заботился, промывал раны? Как всю ночь не спал, потому что боялся, что я не приду в себя? Как носил мне чай каждое утро целую неделю, потому что я едва мог встать с постели?.. Минхо опустил голову. Ему стало трудно дышать. — И что, теперь ты забыл все остальное?.. Все, что было между нами?.. Хёнджин молчал. В его глазах не было презрения. Но и не было тепла. — Я не забыл. Я просто больше не хочу помнить. И с этим ушел. А Минхо остался стоять. Один. Впервые — действительно один. Хёнджин вышел из-за угла, нервно глотая воздух, и наткнулся на знакомое, как будто специально ожидающее его, лицо. Феликс стоял, прислонившись к шкафчику, как бы случайно, с легкой улыбкой, намекающей на его всезнание. — Все хорошо? — непринужденно бросил он, глядя на Хёнджина так, будто они только что не стояли по разные стороны шторма. — Да, — ответил Джинни, быстро, почти сухо, но не холодно. Феликс наклонил голову, притворяясь удивленным. — М-м… А Минхо не сказал тебе, что наши отношения — ошибка? Потому что месяц назад мы же как будто грызлись, как кошка с собакой. Хёнджин улыбнулся — тонко, со всей своей привычкой маскировать эмоции шуткой. — И сейчас не против укусить кого-нибудь, — прошептал он, подойдя ближе. Феликс засмеялся — тихо, как тот, кто уже выиграл. — Ну, если будешь кусать — только за ухо, договорились? Они снова превратились в игривую пару: слова, улыбки, обмен взглядами. Как два актера в комедии, где все — свет, легкость и неприкрытая игра. А за стеной, прижавшись к холодной изразцовой плитке, стоял Минхо, глотая воздух, как будто каждая слеза из него вырывала еще один осколок сердца. Его плечи дрожали, пальцы сжимались в кулаки. Он не слышал их смеха — он его чувствовал телом. И каждый звук — как гвоздь в гроб надежды.

***

Вечер опускался на город, как темный платок — глухой, тяжелый, пропитанный чужими запахами, голосами, прикосновениями, которые не хочется слышать. Джисон. Его комната тонула в сумерках, погруженная в хаос из одежды, старых тетрадей и пустых бутылок. Мама снова пила. Голоса доносились из кухни — чужие, грубые, пьяные. Он слышал, как она смеется, как просит у кого-то еще одну рюмку, как толкает стул, и как что-то падает. Он надел наушники. Включил музыку так громко, что казалось — мембраны разорвут барабанные перепонки. Но голоса все равно просачивались. — Джисон-ни, у меня закончилась водка… — Мама… — Принесешь маме еще? — ЗАМОЛЧИ! — крикнул Джисон, срывая наушники и бросая их в стену. — Заткнись, пожалуйста… Он задыхался, прижимая кулаки ко рту, чтобы не вырваться в истерике. Он не хотел плакать. Ненавидел плакать. Но слезы взорвались, как разорванная гроза, и растеклись по лицу. И в этот момент… вибрация телефона. «Фото от Феликса». На снимке — он и Хёнджин, вдвоем, на диване. Свет мягкий, выражение лица Хвана спокойное, а Феликс… с тем своим дерзким, но странно нежным выражением. «Надеюсь, теперь ты спокоен. Хёнджин не хочет ничего от Минхо. Ваша пара — в безопасности». Джисон задрожал. «Спокоен?» Он всхлипнул. «Тогда почему мне так больно?..» Минхо. Он сидел на веранде. В его рту — уже пятая сигарета за последний час. Он не чувствовал дыма. Не чувствовал губ. Не чувствовал себя. Перед глазами стоял образ Хёнджина. Он обнимает Феликса. Смеется. Прикасается. «Они даже не учились это скрывать», — думал Минхо. — «Даже не дали мне шанса…» Слеза упала прямо на запястье. Он вытер ее ладонью. — И что, теперь я для них просто тряпка? Тот, кто остался на дне? Он закрыл лицо руками. — Черт, Хван… Я не говорил тебе, но я бы выбрал тебя. Если бы знал, что ты выберешь меня…

***

На кухне царила другая жизнь. Маленькая комната, старая плита, обшарпанный стол. Но там горел свет — лампочки, и в душе. — Готово, — сказал Феликс, выставляя перед Хёнджином два тоста и чашку с чаем. — Ты же говорил, что готовить не умеешь. — И я не соврал. Просто я… стараюсь. Для тебя. Джин улыбнулся. Едва. Но в уголках глаз уже вспыхивала нежность. — Ты весь вечер молчишь, — Феликс внимательно посмотрел на него. — Думаешь о Минхо? Тишина. — Я… Я думаю, как быстро все изменилось. Как быстро я позволил себе… сломаться. Феликс обошел стол и сел рядом. Прикоснулся к его пальцам. — Ты не сломан. Ты просто устал. Как и я. Он наклонился и поцеловал Хвана. Легко и нежно. Целовал так, как будто перед ним был не убийца Ни-ни, а Хёнджин отвечал так, как будто перед ним был не его убийца. Эта больная парадоксальная любовь съедала их, как акула. Но никто из них не хотел из нее выходить… Или, точнее сказать, один не пускал, а другой даже не замечал, как вокруг его шеи затягивается веревка. Они сидели так, бок о бок, среди теплого света, крошек тоста и запаха мяты. А где-то там, в темноте, кто-то задыхался от слез, кто-то — от боли, кто-то — от любви. Но только одно оставалось стабильным, ядовитым как аммиак. Сердце Феликса пропитано жаждой мести… за Чонина, которого вырвали из его объятий, которого стерли с этого мира так же легко, как разбивают фарфоровую фигурку о бетон — с холодным безразличием, без раскаяния… Он не забыл, он не прекратит. Он отомстит.