Месть или все же нечто большее?

Месяц спустя

Месяц пролетел незаметно… Школьные коридоры давно смирились с новой парой, которая появлялась всегда вместе — Феликс и Хёнджин. Они ворковали, как голуби, как будто знали друг друга вечность, как будто завтра их ждала общая квартира с кухней в минимализме и собака по кличке Розмари. Объятия, прикосновения, полушепоты, смех — все было как-то сладко-искусственно, как из рекламы жевательной резинки, но почему-то… казалось настоящим. А вот Минхо с Джисоном жили в другом жанре — театр молчания. Они упорно держались за обломки отношений, как будто те были одеялом в холодную ночь, и даже если уже давно не грели — оставить было страшно. Минхо все еще курил на веранде, как будто надеялся выпустить дымом всю любовь к Хёнджину. А Джисон… Джисон иногда ловил себя на мысли, что ищет взгляд Феликса в коридоре. И хотя сразу хотелось утопиться в воде стыда — жажда к тому ядовитому присутствию не проходила. В их прикосновениях уже не было страсти. В словах — правды. В сердцах — уверенности. Но разорвать этот болезненный симбиоз было страшнее, чем продолжать лгать. Потому что, кажется, страх одиночества побеждал даже любовь. Феликс продолжал быть добрым к Джисону… Болезненно добрым. Но эта доброта имела металлический привкус — ею можно было порезаться. Она была слишком внимательной, слишком теплой, слишком вездесущей. И чем больше Хан пытался отрицать свои чувства — тем чаще появлялся Феликс. То на перемене, то на лестнице, то с чаем в руках, как будто они лучшие друзья, как будто никогда не было страха, ненависти, ни темного подозрения. Он шутил, касался плеча, наклонялся над тетрадью, дыша на ухо. А хуже всего — рассказывал. — Знаешь, Джинни такой смешной, когда спит, — улыбался Феликс, жевя какую-то жвачку. — Вчера он толкнул меня локтем в глаз, но потом обнял… Прямо как котенок. И Джисон насильно улыбался, сглатывая комок желчи. Ему хотелось кричать. Или ударить. Или исчезнуть. Но он молчал. А потом, как будто добивать было мало, Ликс с наивным интересом спрашивал: — А у вас с Минхо как дела? И Джисон снова глотал, снова улыбался, снова предавал себя. Его душа трескалась под кожей, как хрупкое стекло под натиском теплых пальцев. Но ведь он не влюблен в Феликса… правда?..

***

Один из тех дней, когда воздух казался густым, как кисель. Класс был полупустой, свет мягко лился через окна, касаясь пола.Джисон сидел, спрятавшись в наушниках, пытаясь убежать в звук. Все внутри него стонало, но лицо было спокойным, почти равнодушным — как у манекена, привыкшего стоять в витрине под дождем человеческих взглядов. И тогда… тень. Легкая. Уверенная. Тень, которую он узнал бы даже в вечной темноте. Хёнджин. — Какой сейчас урок? — спросил тот тихо, как бы извиняясь. — История, — сухо бросил Джисон, не снимая наушников. — Слушай… я… хочу извиниться. — За что? Хван вдохнул, как будто собирался погрузиться под лед. — Мы с Минхо… Мы действительно спали вместе. Когда вы еще были вместе. Я думал, что это… Ну, не знаю. Я тогда сам был в дерьме. — Ага. Это все, что сумел ответить Джисон. Ни крика, ни удара — только бесцветное, равнодушное «ага». Потому что сердце уже давно сгорело, а из пепла не болит. — Я знаю, что причинил тебе кучу боли, — продолжил Хёнджин. — Но сейчас всё… как-то по-другому. С Феликсом всё по-другому. Он настоящий. Я впервые чувствую, что влюблён по-настоящему. «Да, по-настоящему, наверное… Ведь ты снова все мне испортил, ублюдок», — хотелось сказать, но язык был скованно. — А ты с Минхо. Вы… ну, у вас тоже все хорошо, правда? — с наивной надеждой в глазах. И Джисон улыбнулся. Эта улыбка была идеальной. Чистой. Едва уловимой. — Я не сержусь. Я желаю тебе счастья, Хёнджин. И только тогда Джин, кажется, облегченно вздохнул. Похлопал Джисона по плечу и ушел, даже не представляя, что оставил за спиной. Потому что если бы он обернулся — увидел бы в глазах Хана пустоту. Черную, тягучую и мертвую. Потому что Джисон молча произнес то, что горело в его душе: «Я надеюсь, что ты сдохнешь. И сделаю вид, что скучаю» Хёнджин вышел из класса, закрывая за собой дверь легким движением. В коридоре уже стоял Феликс — в своей привычной позе, с руками в карманах брюк, немного согнувшись, с той же лукавой улыбкой, которая всегда зажигала сердце кого-то из толпы. Его глаза сразу нашли взгляд Хёнджина — и в них было спокойствие, то самое спокойствие, которое Хван так давно искал. — Ну что? — прошептал Феликс, когда они приблизились друг к другу и почти сразу слились в объятиях. — Поговорил. Он сказал, что не обижается, — немного удивленно, немного виновато сказал Хёнджин. — Какой у меня хороший парень, — Феликс улыбнулся, погладив Джинни по спине. — Мягкий, вежливый, честный… — Я не всегда такой, — хмыкнул Хёнджин, слегка ударив его по груди. — О, это я знаю, — Феликс подмигнул. — Но сегодня я позволю тебе быть моим милым котиком. Они засмеялись. И в этой легкости, в этом коротком моменте было то, что когда-то казалось недостижимым — уют. Феликс наклонился и поцеловал Хёнжина в губы, потом еще раз — на этот раз в щеку, нежно, медленно, как будто запечатлевая в памяти каждое мгновение. И вдруг… — Если хотите полизаться, делайте это где-нибудь в другом месте, — холодный голос разрезал воздух, словно ножом. Минхо стоял в стороне, спиной к свету, с темными кругами под глазами и губами, сжатыми в линию. Хёнджин вздрогнул, хотел ответить, но Феликс слегка сжал его запястье. — Не надо, — прошептал он, и уже громче, почти с иронией, добавил: — Минхо просто еще не привык, что за ним больше никто не бегает. Он специально поцеловал Хёнджина в щеку — громко, демонстративно, чтобы в зале остался этот поцелуй, как печать. Хо скривился. Глаза вспыхнули болью, смешанной с яростью. Он резко развернулся и пошел в класс. Феликс проводил его взглядом. Его улыбка снова стала той, которая знает слишком много. Той, которая не просто наслаждалась моментом — она смаковала победу. План идет как по маслу. Минхо зашел в класс, не оглядываясь ни на кого. Его взгляд сразу упал на Джисона. Тот сидел в углу, с опущенными плечами, что-то машинально писал в тетради, хотя взгляд был где-то очень далеко. Слишком далеко, чтобы быть здесь. — Джисон, — сказал Минхо тихо, но уверенно. — Выйдешь? Поговорим? Хан молча поднялся и, не сказав ни слова, пошел за ним. Класс за ними закрылся, а в коридоре было тихо. Они молча шли, пока не остановились в туалете. Пусто. Тишина звенела, как натянутая струна. — Я хочу… — начал Минхо, но запнулся. Сжал кулаки, как всегда делал, когда боролся с собой. — Я хочу попробовать все сначала. — Что? — Джисон удивленно поднял брови. — Я знаю, я был… ужасным. Эгоистичным. Безответственным. Я причинял тебе боль, исчезал, возвращался, лгал… И все это — даже не из ненависти, а из какой-то пустоты. — Он говорил быстро, отчаянно, как будто боялся, что не успеет сказать главное. — Но сейчас… сейчас я не хочу так. Я хочу сделать тебя счастливым. — И ради чего? — горько выдохнул Джисон. — Ты хочешь разозлить Хёнджина? Лино улыбнулся, но в той улыбке не было ни насмешки, ни вызова. Только усталость. — Даже если бы хотел, — он подошел ближе, — Хёнджин уже далеко. Он… ослеплен. Ослеплен Феликсом. Возможно, ему хорошо. Возможно, я проиграл. Но… я не хочу больше терять тебя. Минхо осторожно взял Джисона за руку. Теплая, слегка дрожащая ладонь. Глаза у него были полны искренности — такой, которую Хан давно не видел. — Дашь мне шанс? Джисон молчал. Внутри все сжималось. Он знал, что это неправильно. Что это не любовь. Что его сердце не отзывается той же частотой, что и раньше. Но он видел те фото. Он слышал тот смех. Он видел, как Хёнджин нежно держит Феликса за щеку. И если сердце не отвечает любовью — пусть ответит жесткой игрой. — Хорошо, — сказал Джисон. — Попробуем. Не из-за любви. Не из-за надежды. А потому что где-то в глубине души он мечтал увидеть, как что-то в взгляде Феликса дрогнет. Как он, хоть на мгновение, потеряет контроль. Хотя бы капельку ревности. Хотя бы тень потери…

***

В квартире было тихо. Но тишина не давила, а окутывала, как плед, мягко и тепло. В воздухе пахло чаем с жасмином и ванилью из лосьона для рук. Хёнджин сидел на диване, скрестив ноги под собой, листал страницы толстой книги. Тонкие пальцы неторопливо переворачивали страницы, глаза бегали по строкам — он не слишком углублялся в сюжет, но делал вид, что читает. Ему нравилось это ощущение — неспешной обыденности, без голосов, без ссор, без вечного груза прошлого. — Читаешь? — Феликс вошел в комнату, босиком, в старой футболке, которая облегала его спину. Он улыбался: спокойно, нежно, почти как дом, которого у него никогда не было. Джинни поднял взгляд и хмыкнул: — У тебя нет компьютера, поэтому приходится как-то себя развлекать. — Могу тебя развлечь лучше, — подмигнул Феликс и без предупреждения лег головой на колени парня. — Например, своим присутствием. Хёнджин засмеялся, глотнул еще немного чая и положил ладонь на вьющиеся волосы Феликса, нежно перебирая пряди. — У тебя теперь стабильный источник тепла. — Угу, — довольно пробормотал Ликс. — Закрой книгу и удели мне внимание. Хёнджин отклонил томик на пол и наклонился ниже. — Что хочешь? — Ничего. Просто будь здесь. Они еще немного помолчали, наслаждаясь уютом, и Феликс вдруг спросил: — А ты… ты любил Чонина? Вопрос повис в воздухе. Как будто кто-то неожиданно открыл окно в комнате, где только что было тепло. Хёнджин вздрогнул, но не оттолкнул Феликса. Его голос стал немного ниже. — Нет. Я никогда не любил его. — Но вы были друзьями? — Мы были… знакомыми. Иногда я… — Хёнджин запнулся. — Иногда я издевался над ним. Это давало мне какое-то чувство контроля. Удовольствие. Оправданное тем, что он слабее. Феликс не показал, что что-то в нем сжалось. Только кивнул, не меняя выражения лица. Хван, как будто уловив что-то в воздухе, взял его за руку. Взглядом просил: не отворачивайся. — Но я сожалею. Честно. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь исправить это… Но я счастлив, что ты — не такой, как он. И что ты полюбил меня. А не убил. Ликс медленно, медленно улыбнулся. Улыбка была мягкой, почти трепетной. — Мне больно за Ни-ни. Его уже никто не обнимет. И я… я не хочу забывать его. Но сердцу не прикажешь. Хёнджин коснулся губами лба Феликса. Затем — щеки. Затем — рта. Их поцелуй был неторопливым, теплым, как дыхание весны после долгой зимы. Они обнялись. Просто сидели, прижавшись друг к другу, без планов, без обещаний. А Хёнджин… он даже не догадывался, как далеко зашел. Насколько глубоко увяз в ловушке, которая пахнет жасмином и чаем. Ловушке, где тепло — это и есть самый сильный холод…

***

Мир вокруг Джисона дрожал. Не от землетрясения, не от бури — от того, что все внутри него вот-вот должно было разорваться. Мама снова пила на кухне, ее голос, смазанный алкоголем, лился с хриплым смехом нового «любимого». Они говорили о чем-то грязном, противном, а Хан сидел в своей комнате, сжимая телефон, как лезвие ножа. На экране — имя. Феликс. Его палец завис над кнопкой «вызов», но страх сжимал сердце. Но на этот раз было иначе. Он нажал. — Алло? — голос Феликса был глухой, немного уставший, но теплый, почти как всегда. — Прив… привет, — Джисон проглотил сухой воздух. — Это… Я. — Знаю, Джисон, — улыбка в голосе Феликса почти казалась слышимой. — Но я немного занят. Есть минута, говори быстро. Это «говори быстро» было как ножом. Хан опустил глаза на пол, проглотил обиду и собрал воедино разбитые части своего голоса. — Ты… не хотел бы… пойти со мной куда-нибудь? — Голос дрожал, но в нем было больше решимости, чем обычно. Ликс на том конце линии засмеялся. Громко, свободно, чуть ли не издевательски: — Джисон… Это звучит как приглашение на свидание. — А если бы… если бы это было свидание? — вырвалось из груди, как будто это сказал не он, а тот мальчик, который еще не забыл, каково это — хотеть любви. Тишина. Мгновение. И снова смех: — Есть одна проблемка, — сказал Феликс, наконец, лукаво, легко, — ее нужно устранить. У нее есть имя — Хёнджин. Джисон не думал. Не анализировал. Просто сказал, как будто в нем что-то отключилось: — Так устрани ее. И что-то в этот момент сломалось. Феликс не ответил сразу. И тишина была оглушительной. Но через несколько секунд он снова засмеялся — тихо, коротко, странно. — Боже, Джисон… Ты даже не представляешь, что только что сказал. А Хан смотрел в темноту, в свое тусклое отражение в экране, и вдруг понял — ему больше нечего терять.

Несколько недель спустя

Дни растворялись, как сахар в горячем чае — медленно, неуклонно, незаметно. Джисон и Минхо… они встречались? Формально — да. Минхо обнимал его за плечи, целовал в висок, провожал до подъезда и прятал записки с глупыми котиками в карман его куртки. Джисон отвечал улыбкой. Просил не курить — и Минхо тушил сигарету. Гладил его волосы — и Минхо щурился, как кот. Но все это было как оттенки цветов без краски, как прикосновение сквозь пленку — будто он играл чью-то роль. Потому что настоящий Джисон… каждой жилкой, каждым взглядом — следил за Феликсом. Феликсом, который сидел на коленях у Хёнджина, как будто свободно, непринужденно, органично. Как часть его тела. Его рук, его улыбки. Его души. И чем больше Джисон пытался смотреть в другую сторону — тем сильнее его взгляд тянуло назад. Феликс как будто забыл все. Забыл, как Джисон звонил тем вечером, забыл о словах, которые звучали, как безумная молитва. Забыл тот шепот: «Так устрани ее». Теперь он просто болтал о том, как Хёнджин уснул у него на груди. Как тот захрапел на уроке. Как его семья оказалась богаче, чем казалось, но сердце — простое, искреннее. — И ты бы видел, как он растерялся, когда я подарил ему этот перстень… — смеялся Феликс, наклонившись к Джисону во время перерыва. — У него аж глаза округлились. Хан молчал. Слушал. Кусал язык. И в то же время… в нем что-то пульсировало. Дикое. Теплое. Опасное. Желание встать, схватить Феликса за горло рубашки, впиться в него поцелуем, таким голодным, таким отчаянным, чтобы вырвать у него хоть кусочек того тепла, которое он давал Хёнджину. И, возможно, прошептать: «Я не боюсь тебя больше. Ты теперь моя зависимость, а не я твоя». Потому что правда была проста, безжалостна и горька, как кофейный осадок: Джисон стал зависимым. От его голоса. От его взгляда. От его равнодушия. И чем больше он цеплялся за Минхо, тем сильнее тонул в Феликсе… На крыше школы стояла тишина, нарушаемая лишь редкими вздохами и приглушенным смехом. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая бетон и небо в медно-розовые оттенки. Хёнджин сидел, обняв Феликса за талию, жадно целуя его шею, скучая по этому теплу даже в его присутствии. Феликс засмеялся, легко оттолкнув его ладонью за плечо. — Осторожно, — тихо сказал он. — А вдруг кто-нибудь услышит? — И что с того? — равнодушно бросил Хван. — Может, наконец, поймут, что я счастлив. Феликс наклонил голову, наблюдая за ним несколько секунд. В его взгляде блестело что-то новое — что-то холодное и блестящее, как лезвие ножа под солнцем. — Джинни, — прошептал он, глотая слова. — А ты бы… хотел попробовать со мной что-то большее? — Большее? — Хван поднял бровь. — Типа… больше в плане? Феликс улыбнулся и положил руку на его ширинку. — Ты же знаешь, о чем я. Не притворяйся, — его голос звучал сладко, как мед, и в то же время приторно, как яд. Хёнджин рассмеялся, нервно, но искренне. — Думаешь, я не хочу? — прошептал он, притягивая Ликса ближе. — Да я мечтаю об этом с первой ночи, когда ты спас меня. Феликс мягко коснулся его щеки. — Тогда приходи сегодня. Я все подготовлю. Хочу, чтобы ты запомнил этот вечер. Он легко поцеловал Хёнджина в щеку и поднялся. — Не опаздывай, Джинни. Ветер развевал его волосы, когда он шел к лестнице. Как только он скрылся за углом, его улыбка исчезла. Он вытер губы, как будто коснулся чего-то отвратительного, и сжал челюсть. В груди тускло и настойчиво пульсировало что-то темное, долго вываренное чувством несправедливости. Сегодня все изменится.

***

Хёнджин медленно шел по пустым улицам, вдыхая серый, сырой вечер. Воздух пахнул жжеными листьями и металлом, холод пробирался сквозь ткань куртки, полз по позвоночнику, заставляя плечи невольно вздрагивать. «Как же странно все сложилось, да?» — размышлял он, пряча руки в карманы. Феликс… Тот самый Феликс, который смотрел на меня тогда, возле той злосчастной кладовой, с таким взглядом, как будто мечтал увидеть мое лицо в морге — теперь спит рядом, шепчет что-то о чае с жасмином и целует мне веки по утрам. Кого ты обманываешь, Хёнджин? Это же безумие. Но Феликс… не делал ничего страшного. Ни намеков на шантаж, ни странного блеска в глазах — только ласка, забота, прогулки, его смех в коридорах, поцелуи за книгами, объятия по утрам. Сплошная доброта. Сплошная нежность. Неужели любовь действительно сделала из него хорошего человека? — Хёнжин остановился у перехода, в котором мигал красный свет. Или это игра, очередная роль в его театре, а я — просто зритель, подписавший контракт кровью? Он покачал головой. Ему все это не нравилось. Слишком гладко, слишком уютно. Тишина перед бурей — вот что это. Но… почему-то он не убегал. Потому что рядом с ним был Феликс. А Феликс, как бы странно это ни звучало, был единственным человеком, который заставлял сердце Хёнджина биться хоть немного быстрее. Но была еще одна мысль. Одна из тех, что прячутся за ребрами и тихо шепчут яд. Минхо страдает. Джисон страдает. И знаете что? Мне приятно это знать. Он сам испугался откровенности этой мысли, но не отогнал ее. Он устал быть вечным виновным, вечным покинутым, преданным, униженным. Пусть теперь другие знают этот привкус — когда все горит под ногами, а никто не протягивает руку. Это была не любовь, это была победа. Хоть на день — хоть на мгновение — но он стоял выше них. И в этой победе было что-то опьяняющее. Хёнджин открыл дверь квартиры, и его сразу окутал сладковато-пряный аромат корицы, ванили и едва уловимого дыма — как будто кто-то зажег старую свечу, чтобы скрыть тени вечера. В коридоре мерцал приглушенный свет — не лампы, а скорее гирлянда, мягко падавшая вдоль стены, создавая эффект звездной пыли в уютной пещере. Он медленно приглушенно приоткрыл дверь в гостиную — и сердце сжалось от того, что он увидел. Квартира, хотя и оставалась все той же скромной, почти советской — изменилась. Теперь она дышала атмосферой фильма Вонга Карвая. Свет разлился пятнами — от свечей на подоконнике, настольной лампы с янтарным абажуром, который дрожал от каждого дуновения воздуха. На столе — тарелка с фруктами, два стакана, бутылка красного вина, небрежно обернутая салфеткой. И где-то из глубины квартиры, из-под закрытой двери в комнату Феликса — едва слышно лилась музыка. Джаз, нежный и томный, словно прикосновение к шее. Хёнджин снял куртку, растерянно огляделся и набрался смелости открыть эту дверь. И там он был. Феликс лежал на кровати, в расстегнутой черной рубашке, открывавшей загорелые ключицы. В одной руке — бокал вина, в другой — книга, которую он с интересом листал, но как только увидел Хёнджина — улыбнулся. Спокойно, почти невинно, с той улыбкой, которую можно либо уничтожить, либо влюбиться в нее навсегда. — Ты пришел, — прошептал он, ставя бокал на тумбу. — Я уже начал волноваться, что вечер будет слишком красивым для одного. Хван стоял, как прибитый к полу. Его глаза скользили по Феликсу, по комнате, по свету, который ложился на темные простыни и сиял в золотых волосах. — Что это все? — прокашлялся он, пытаясь собраться. Феликс поднялся, медленно подошел, поднял его руку к своим губам и легко поцеловал в запястье. — Это… просто вечер. И я захотел, чтобы он запомнился. Ведь разве не каждая ночь достойна того, чтобы быть последней? Хёнджин проглотил комок в горле. Его глаза дрожали — от страха, от желания, от неизвестности. А Феликс только улыбался. Теперь ловушка пахла вином, сандаловым дымом и первыми поцелуями. Поцелуи сразу были рваные, дикие, обжигающие. Как будто они целовались в последний раз. Хёнджин пытался доминировать, но Феликс не отставал, не давая Хёнджину контроля. Руки Хвана залезли под рубашку Феликса, задирая ее и касаясь губами кожи. Ли протяжно застонал, когда губы Джинни коснулись сосков. — Чувствительная зона, м? — улыбнулся Хёнджин. — Типа того… — прошептал Феликс, сжимая волосы парня. Одежда быстро спадала с ним и уже обнаженные они легли на кровать, не прерывая поцелуя. Они не церемонились, даже не поговорив оба понимали — они любят грубо. Руки Феликса сжимали тело Хёнджина до красных следов, пока он кусал, лизал, щипал тело парня. — Ох, Джинни — слышались вздохи Ликса. Он резко пересел на колени Хёнджина и достал из-под углов кровати две довольно толстые, жесткие, багряно-красные веревки. — Что за хуйня? — выгнул бровь Хёнджин. — Я же говорил, что хочу, чтобы наш первый раз был особенным, — промурлыкал Феликс, разглядывая веревки. — Ты что, БДСМщик? — Почему сразу так категорично? — засмеялся Феликс, проводя пальчиками по животу Хвана. — Просто… Люблю доминировать. Одним махом он завязал одну веревку на запястье Хёнджина. Тот успел только ахнуть, как его запястье уже сжимала веревка. — Ну как, — Ликс наклонился и прошептал. — Разрешил мне себя связать? Хёнджин засмеялся: нервно, с ноткой страха. — Ты чертов псих, и как я мог забыть об этой твоей сущности. — Не ври, что она тебе не нравится, — улыбнулся Феликс. — Не совру, — Хёнджин поднялся на локтях, целуя парня в губы. — Мне чертовски нравится. Феликс победоносно засмеялся и толкнул Хёнджина на кровать. — Поосторожнее, Ликси-а, — попросил Хван в предвкушении. Его рука так же была завязана тугой веревкой. Запястья были намертво привязаны, руки практически парализованы. — Очаровательно, — прошептал Феликс, кусая Хёнджина за мочку уха. Он целовал его везде: лицо, шею, грудь, живот. Повсюду были багровые засосы, следы укусов и слюны. Хван изгибался, пытался вырваться из веревок, но Феликс затянул их достаточно туго. — Ты такой сексуальный, Джинни, — шептал он, пока его лицо не опустилось на уровень паха. — Ты уже возбудился? — Это довольно интересный опыт, — прошептал Джин, — и довольно… Возбуждающий. Ликс засмеялся и поцеловал его где-то в районе бедра, но не спешил снимать штаны. Вместо этого он пересел на бедра Хёнджина, ерзая задницей. — Скажи, милый, — начал мурлыкать он. — А ты носишь тот ножик, который я тебе подарил? — Почему ты спрашиваешь об этом прямо сейчас? — удивился Джинни. — Скажи мне. — Ну да. Он классный и мне подходит. — Вот как, — улыбка Феликса стала похожа на сумасшедшую. Он потянулся рукой к карману джинсов Хёнджина и достал оттуда сложенный нож. Бинго! Все так, как он и планировал. — Скажи, дорогой, — он одним махом разложил нож, рассматривая идеально чистое лезвие. — Что я тебе сказал, когда подарил тебе его? Хван замер. Страх пробежал по нему. Феликс слегка наклонил голову, как будто вглядываясь в душу своего связанного любовника. Его глаза блестели — не от радости, не от света лампы, а от чего-то более глубокого. Более темного. Они были глубокие, как ночь, и холодные, как лезвие, которое он держал в руках. — Я сказал тебе: «Пригодится», — прошептал он, скользя пальцем по стали. — И ты же засмеялся тогда. Знаешь, Джинни… ты всегда смеешься, когда должен молчать. Хёнджин дернулся еще раз, но тщетно. Веревки впивались в запястья, кровать под ним скрипел, как будто тоже умоляла остановиться. Его сердце билось в груди дико, как птица в клетке. — Чего ты хочешь, Феликс? — голос дрожал, но Хёнджин всё ещё держался. — Если это из-за Чонина… я не… — Не любил его? — перебил тот с улыбкой, которая уже давно не имела ничего человеческого. — Знаю. Поэтому я начал с тебя. Если бы ты его любил — все было бы проще. Феликс наклонился ближе. Его голос стал шепотом, как ветер в зашторенном окне: — Но ты сделал кое-что хуже, Хёнджин. Ты сделал вид, что он — пустое место. И это сломало его. А потом, когда я приходил к тебе… ты принимал меня. Принимал нежность, принимал любовь. Принимал меня — и знал, кем я был для него. И знал, что я видел, как он умирал. Хёнджин стиснул зубы. Внутри всё обуглилось от страха. — Ты чудовище, Хван, — глаза Феликса налились кровью.— Но не волнуйся, я очищу мир от таких, как ты. Он резко вонзил нож в бок Хёнджина. Кровь хлынула, окрашивая одеяло в ярко-красный цвет. Хван вскрикнул от боли, пытаясь вырваться из веревок, но те крепко держали его руки. — Господи! — закричал он. — Феликс, прошу, не надо. — Не надо, говоришь? — Феликс засмеялся как бес, который только что услышал молитву.— А Ни-ни, разве не просил тебя остановиться? А? Он больно схватил заплаканное лицо за подбородок, заставляя смотреть в свои глаза, где не осталось ничего человеческого. — Он просил! Он умолял тебя остановиться, а что сделал ты?! Ударил еще сильнее! Кусок дерьма! Он сильно ударил Хёнджина по лицу, чувствуя, как злость течет по его венам. — Прошу, Феликс, — умолял Хван, задыхаясь. — Я умоляю тебя, остановись. Я сожалею о том, что произошло… — Мне не нужны твои извинения, — зашипел Феликс. — Они не вернут Ни-ни, они не вернут время, они не потушат мою боль. Они сука ничего не вернут! Он начал хаотично вонзать нож в тело Хёнджина. Один, два, три! Нож заходил в кожу и выходил, брызгая кровью. Сначала Хёнджин кричал нечеловеческим криком, пытался вырваться, но после четвертого удара затих, а из его рта потекла багровая жидкость. Хван прокашлял последние вздохи, пока вовсе перестал кричать, двигаться, дышать… Феликс тоже кричал, кричал, как будто его резали, пока рука сжимала маленький нож, а нож резал плоть. После двенадцатого удара, когда его лицо покрыла кровь, а кровать стала похожа на кровавую оргию, Феликс остановился. Он взглянул на Хвана. Его глаза застыли в эмоции ужаса, изо рта лилась кровь, а живот был похож на кровавое месиво кожи, кишок, крови и его гнилой души. Руки так и остались связанными, а на запястьях можно было заметить красные следы. Хёнджин больше не дышал… Феликс вздохнул, медленно, глубоко — словно выпуская из себя годы боли, ненависти, тоски и бессилия. Его пальцы еще дрожали, держа окровавленный нож, но он уже не смотрел на него. Взгляд был пуст, устремлен вперед, сквозь пространство, сквозь тени комнаты, сквозь дрожание мира. Он сделал это. Он убил того, кто убил Чонина. Его колени подкосились, и он медленно опустился на пол рядом с неподвижным телом. Комната еще сохраняла аромат вина, запах свечей, сладковатую тошноту страха. Но в его сердце… в сердце колотилось только одно: «Наконец-то. Наконец-то я отомстил». Эти слова звучали как колыбельная. Как молитва. Как яд. Он представлял этот момент тысячу раз. Десятки вариантов. Разные способы. Но только теперь — настоящая тишина. Не внешняя. Внутренняя. Что-то в нем успокоилось. Как будто впервые за месяцы — он вздохнул. Но в то же время — что-то другое, более темное, коварное, пробудилось. Феликс посмотрел на ладонь, где когда-то держал руку Чонина. А сейчас — только кровь. — Что ж, — он вытер кровь с лица и приблизился к мертвому лицу. — Было интересно встречаться с тобой. И было так весело наблюдать, как ты влюбляешься в меня. Наивный идиот. Он снова ударил Хёнджина по лицу, но тот даже не пискнул, его кожа медленно стала нездорово бледной. — Что ж, — он погладил мертвого по его мягким волосам. — Минус один. Осталось еще двое. Ты же не думал, что не оставлю твоего друга и любовника? Хёнджин молчал. — Прости, Джинни, но мне уже пора, а тебе пора гнить в земле. Прощай, — он наклонился и поцеловал его в губы, слизывая кровь. Он встал, взял телефон и набрал Джисона. — Алло, Джисон, слушай, не хочешь куда-нибудь сходить сегодня? Я приглашаю. — Что? Серьезно? — Ага. — А Хёнджин не будет против? — У него… — Феликс посмотрел на мертвое тело, которое пахло железом. — У него появились срочные дела, а мне скучно. Ну как? — Ну, я не против, — через телефон можно было почувствовать радость Хана. — Куда пойдем? — Ммм, я знаю хорошую бургерную, — говорил Феликс, идя в ванную и отмывая нож от крови. — Замечательно, я только за! И, если хочешь, можем пойти в боулинг. — Ох, — Ликс смущенно улыбнулся, вытирая кровь с лица и раздеваясь с окровавленной одежды. — Я плохо играю. — Ничего страшного, я научу, в этом нет ничего сложного. — Ну, если ты научишь, — Феликс бросил одежду в стиралку и включил душ. — Тогда я за. — Класс! Когда встретимся? — В 20:00 ровно, у меня еще есть некоторые дела. — Понял, до встречи. — До встречи, Джисон. Феликс выключил телефон и пошел в душ. Через 15 минут он зашел в комнату с мокрыми волосами и полотенцем, завязанным на торсе. Хёнджин все так же лежал на кровати, не изменив ни позы, ни выражения лица. Вокруг воняло внутренностями и кровью. — Что ж, любимый, — Феликс принес из кухни огромный черный мусорный пакет. — Пора избавиться от тебя.