полный приват

Джон просыпается в своей кровати поздним утром. В теле какая-то необычайная легкость — спит он крепко, его не тревожат редкие машины на улице, что-то не поделившие друг с другом или пешеходами и взревевшие на весь квартал гулким клаксоном, не тревожит шум сильного ветра, изредка бьющего ставнями по окну, не тревожит, в целом, ничего, кроме сухости во рту, что заставляет его просыпаться каждые несколько часов и тянуться рукой к прикроватной тумбе, на которой помимо бутылки с водой лежит его телефон, часы на вечной зарядке, колонка Alexa, едва видно моргающая васильково-синей полоской по корпусу. Джон свинчивает крышку, делает глоток уже теплой воды — свою же он предпочитает с нижней полки холодильника; тянет руку к телефону, чтобы прочитать снова. «Спасибо за все, Джонни» МакТавиш фыркает — ему кажется, что Саймон местами слишком драматичный, во всем, что он делает. Но он понимает его, правда понимает — прямо с того момента, как Саймон говорит, что он — военный. Не сказать, что Джонни падок на военных — он в целом не самый влюбчивый человек на свете. Джон вообще практически ничего и никогда не чувствует ни к кому, чтобы с уверенностью сказать «я люблю этого человека». Ему бывает весело — и это веселье длится три-четыре месяца, после чего без остатка растворяется во времени. У него нет типажа или предпочтений — просто иногда его внутренности чувствуют что-то большее, чем обычно. Странное описание влюбленности — но МакТавиш привык бороться со скукой и придумывать себе разнообразные занятия, которые смогут развлечь его. В какой-то степени вебка становится одним из них. В семье Джона достаточно денег, чтобы отправить его в приличный университет, но сначала он пробует себя на службе — и получает отказ. Затем мотается по обычным работам, по тем местам, которые всегда казались ему романтичными и интересными, когда он был маленьким — например, бармен. Потом, благодаря случайному знакомству и коротким отношениям узнает о вебкаме — и находит себя. Находит развлечение для своей всепоглощающей скуки, самовлюбленности и фетишей, которым иногда так сложно найти пищу в обычной жизни. Это занятие делает его лучше — он по верхам хватает базовые знания иностранных языков, учится отлично фотографировать и заниматься монтажом, он грамотно ворочает серьезной психологией и отправляется в зал, чтобы привести себя в форму. Оно далеко не такое романтичное, как представляется другим парням, где-то увидевшим чужой успех или пытавшихся заткнуть растущую потребность попробовать что-то новое — это все еще работа с людьми, которая в некоторые дни требует от Джонни больше, чем он может ей дать — физически и морально. Но главное — благодаря ей он никогда не одинок, окружен вниманием — порой даже навязчивым; ведь когда Джонни устает от этого внимания и берет выходной, спустя несколько дней он понимает, насколько же он в нем нуждается. Не просто во внимании — а в любви, яркой ее имитации. Он так заигрывается в недотрогу, что становится ею, хотя внутри — все еще самый обычный парень, который просто слегка теряется по дороге в поисках себя. Считает ли Джонни грехом зубастое желание иметь больше взглядов на своем теле? Нет. Чувствует ли, что пытается забить пустоту ветошью? Определенно. Но так удобно каждый день ходить по протоптанной дорожке, никуда не сворачивая. «Ты стал ярким лучиком в моем темном отпуске» МакТавиш читает это сообщение снова уже поздним утром — у него сохраняются воспоминания, как он просыпается ночью и тянется к телефону, перечитывает это сообщение и кладет телефон обратно, засыпая то ли с приятными ощущениями, то ли с сожалением. Последний выходной долгой для кого-то недели, поздно открываются магазины под его домом, соседи и жители района шляются по городу в поисках — неважно, в поисках чего, блять, можно еще быть утром в воскресенье, кроме как в поисках возможностей хоть как-то скрасить будущую неделю бессмысленными покупками и… Джону давно стоит показать себя психологу. Или оставить эту работу — сменить ее на что-то другое, более полезное и ответственное, на что-то, где он будет чувствовать себя важным. Вопрос, на самом деле, немножко глубже — но Джон, мать ее, только проснулся, а поэтому, зевая и потягиваясь, собирается начать свой день с того, чтобы прошвырнуться по улице и проветрить голову. Выпить кофе, перекусить чем-то сытным в любимом местечке, сгонять в зал, потренировать верх и самоуничтожиться на дорожке. Вернуться домой, принять душ, приготовить ужин, прибраться дома, включить свет, компьютер, открыть OBS, хлебая остатки кофе, взятого по дороге домой, включить стрим и вывесить анонс, отправиться переодеваться в гардероб, вернуться — и просто заняться тем, чем он обычно занимается. Разве что без Саймона где-то по ту сторону экрана. МакТавиш смотрит на себя в зеркало — вроде, со вчерашнего дня ничего не изменилось. Они отлично провели время — за исключением некоторых вещей, которые он не хочет обсуждать сам с собой. После душа он крепко засыпает и просыпается в новый день, где не происходит ничего нового. А теперь — не происходит и Саймона. Джона вообще ни к кому не тянет. Он привыкает на протяжении жизни к тому, что одиночество — это что-то типа аксиомы, а кто-то рядом — это переменные, и из-за этого возможные чувства быстро стачивают зубы о недвижимое убеждение. Джон не умеет ни ухаживать, ни принимать ухаживания, Джон, на самом деле, довольно социально-неловкий, Джон очень много общается с мужчинами и женщинами разных возрастов, потому что ему интересно, что люди могут теоретически хотеть от него и сколько они готовы заплатить за его внимание. Почему люди вообще хотят платить за это? И к каким уловками прибегают, когда не хотят платить? Ищут ли они чего-то конкретного или просто слоняются по вкладкам сайта? «Я был бы рад провести с тобой еще какое-то время, я постараюсь заглядывать к тебе, пока буду на службе» У Джонни, на самом деле, много таких, как Саймон — они появляются сами по себе и им не особо интересно, питаешь ли ты к ним что-то в ответ или нет. Они очарованы до самых костей, в их собственном мире они общаются не сколько с вебкам-моделью, сколько сам с собой — все эти «доброе утро», «как дела» и «я тебя люблю» Джонни может выгружать фурами из своего директа, но все это — пустые слова, в которых нет никакого смысла. Часть работы, как ответы на бизнес-мейлы в какой-нибудь корпорации на должности офисного клерка — своя корпоративная этика, свои шаблоны. И такие, как Саймон — они всегда действуют по одному и тому же принципу — они появляются на стриме Джона, они осыпают его подарками и вниманием, они упираются в плотную стенку личных границ, они пытаются гнуть Джона под себя, у них ничего не выходит и они разбегаются — или же принимают френдзону и продолжают торчать на стримах МакТавиша. У них у всех разные тактики — задабривание, запугивание, нытье — но все дороги ведут одно место — «мы просто друзья». И там, где было много «таких, как Саймон», появляется и сам Саймон, не просто — а Саймон Райли. Аватарка без фото, ноль личной информации в строчке «о себе» — а ведь местные зрители так любят горделиво заполнять ее параметрами тела и длиной члена. Глупые вопросы, не сильно, но выделяющие его из общей массы новичков, которые частенько попадают на стримы Джонни — плюс несколько сотен оставленных долларов и, кажется, полное непонимание происходящего на экране делают его забавой для Джонни, который любит выбирать пользователя и ставить над ним свои социальные эксперименты. Саймон — нечто, нетерпеливый, послушный, открытый, но не до конца понимающий своей открытости, и Джонни ничего не остается делать, кроме как фантазировать, когда в его переписке не так много информации о его зрителе, а на аватарке нет даже фотографии члена. День за днем, стрим за стримом, и Джонни гадает — когда же Саймону надоест. Надоест отваливать кучу бабок за внимание, надоест смотреть на одну и ту же картинку, надоест гонять в приватах одно и то же по кругу, когда он найдет новое тело, за которым ему интересно будет наблюдать — и выйдет из гонки. Джонни из тех, кто заключает ставки сам с собой и развлекает себя всеми доступными способами, пока над головой не нависает самая идиотская проблема в жизни — шантаж. И осознание — человек, которого он никогда не видел — решает эту проблему за считанные часы. По речи Саймона понятно, что он знает кое-что о Джонни. У МакТавиша есть и такие клиенты — но они никогда не угадывают адрес работы или дома, ведь несмотря на абсолютную открытость Джонни все еще знает, что можно оставлять в качестве информационного следа, а что — нельзя. Одно совпадение — просто совпадение, два — закономерность, и, наверное, Джонни должно быть страшно от того, что им интересуется кто-то, кто может спустить в помойку бизнес обидчицы — но это словно разбавляет скучные будни. Джонни, после визита сотрудников спецслужб, много времени думает о том, к чему это все может привести — и почему-то доверяет Саймону. Ему кажется, что человек не может сделать что-то подобное из желания навредить в дальнейшем. Он, может, романтизирует сталкинг — но впервые в жизни понимание, что о нем заведомо знают больше, чем он рассказывает сам — не тревожит и пугает, а будоражит. Ведь если Саймон возьмется шантажировать его, то что он попросит? Личную встречу? Блять, Джонни более чем согласен — он не практикует это, потому что не может выстроить здоровые отношения с теми, с кем он подходил к этой черте; а Саймон — огненная смесь из всего, что Джонни так любит в мужчинах, идеальный свитч, умный, послушный, болтливый, не отказывающийся от экспериментов, веселый — Джонни чувствует, как не просто «согласен», а «хочет». Если Саймон совсем отличается от его мужского идеала — то всегда можно уткнуться лицом в подушку или сделать это с партнером. Но почему-то слово «военный» редко перетекает в тот типаж, на который у Джонни не встанет. Кого он пытается обмануть — он читает все, что ему пишет Саймон, и глупо улыбается. А это никогда не приводит ни к чему хорошему. Глупость — испытывать какие-то чувства к безликому набору букв, настоящего имени которого ты не узнаешь даже если очень сильно захочешь. Ну да, он делает практически невозможное и защищает задницу Джона от сильного недовольства родителей, которые до сих пор думают, что неплохие деньги Джонни поднимает, будучи программистом и фотографом. Ну да, он закрывает все его финансовые вопросы на ближайшие полгода и позволяет думать о чем-то более внушительном. Ну да, он проводит с ним каждый вечер каждого дня и не оставляет его ни на минуту — не сидит на его ушах, не требует внимания, не ноет и не высказывает ему за то, что он потратил на него, обижаясь на приваты с другими пользователями и общение с ними же — как будто просто включает его на фон и наслаждается его компанией. Ворует в приват, когда видит, что он хочет отдохнуть, занимает его делом, когда видит, что он скучает. А еще рассказывает много интересного, но никогда не акцентирует внимание на себе. Хочет, чтобы Джонни тоже получал удовольствие. Не требует закидывать ноги за голову и развлекать его, словно они в цирке. Делает все нежно, мягко, медленно, чем возбуждает МакТавиша. Сочетает в себе любовь к доминации и подчинению. Постоянно треплется о том, как хочет взять его в рот — Джонни едва ловит закатывающиеся за орбиты глаза, когда представляет, как среди будничного разговора Саймон — ни лица, ни тела которого он никогда не видел — ныряет между его ног и берет его до самого конца. Он кареглазый блондин — Джонни это хорошо помнит — высокого роста — интересно, выше Джонни? И вот уже Джонни думает о нем перед сном. Рассматривает картинки формы спецназа SAS и представляет в ней Саймона — умеющего быть до ужаса послушным и кошмарно-сильным. Перечитывает сообщения Саймона и раздумывает над тем, что он мог делать в перерывах между беготней пальцами по клавиатуре. Воспроизводит эти картинки заново — себя в греющем свете софтбоксов и гнетущую тишину экрана, снова трогает себя, приспуская пижамные шорты, кусает одеяло, потому что он всегда громкий, быстро спускает на живот, потому что он, на самом деле, совершенно не умеет терпеть и скорострел, когда дело доходит до чего-то, что возбуждает его до чертиков. Кровь падает вниз, когда он видит в системных сообщениях «ghost1986 присоединился к чату», а член наливается кровью, когда он получает долгожданное «привет» в личных сообщениях. Глупость — это каждый день просыпаться, потягиваться на кровати, зевая, слезать с нее, одеваться, идти в спортзал — на ноги или на спину, не так важно — плотно обедать чем-то белковым, бежать за кофе и по возвращении домой дохлебывать его, пока собираешься на стрим, а потом сидеть и ждать заветного «ghost1986 присоединился к чату». Остальное — не глупость, и поэтому Джон, в очередной раз сраженный тем, как на него влияет Саймон, требует, чтобы тот включил камеру для него. Откажет, посчитает навязчивым придурком или и вовсе больше никогда не покажется на его стриме — плевать, Джонни хотя бы не будет сожалеть о том, что не попросил этого. В отличие от разочарования или счастья, сожаление — это то, что забивается меж ребер навсегда. На улице тепло, и Джонни накидывает на плечи рубашку. В его руках спортивная сумка и шейкер, на ногах — беговые кроссовки, в кармане — паспорт для того, чтобы обновить абонемент в спортзале и заглянуть в банк по пути домой, телефон. На шее — наушники, и когда он выходит из дверей своей квартиры, он бросает сумку у входа и оставляет дверь приоткрытой, потому что понимает, что оставил ключи на кухонной столешнице, бредет по краю коридора, чтобы не оставлять пыль с обуви на полу, возвращаясь, видит, как кто-то стоит у его двери. — Добрый день, — это оказывается курьер с букетом цветов — невысокий мужчина сначала в недоумении смотрит на Джона, но потом заглядывает в свой планшет, видит в графе «клиент» мужское имя и выдыхает, понимая, что процедуру доставки не надо будет усложнять или превращать в цирк, — вы Джон МакТавиш? — Джонни кивает. — Это вам. Распишитесь? — курьер отдает Джону увесистый букет роз в черной бумаге, перевязанный жемчужно-белой лентой, и тут же тянет планшет с листом и болтающейся на шнурке ручкой. Джону приходится вернуться в квартиру, чтобы в недоумении рассмотреть букет повнимательнее. Сто одна сочная французская роза на длинном темном стебле с кроваво-красными плотными лепестками на плотных бутонах. Букет пахнет парфюмированной водой и свежестью, холодом индустриальных холодильников и консервированными цветами. Плотные, прижатые друг к другу стебельки, очищенные от игольчатых наростов, связаны крепкой бечевкой под бумагой — и там же Джонни находит записку. Набор непонятных цифр и букв, внизу — мелкая подпись «по твоему шрифту Цезаря». Это, несмотря на отсутствие подписи, от Саймона — ведь больше ни с кем у Джона нет таких шуток. Его ощутимо потряхивает, пока он расшифровывает сообщение Саймона, буква за буквой, цифра за цифрой. Британский номер телефона, начинающийся с «+44» и подпись. «Узнал у нашего программиста, что Skype скоро конец, а VPN с рабочего телефона мне пользоваться нельзя. Подумал, что если ты захочешь пообщаться — я могу оставить тебе свой номер телефона. Предпочтительно WhatsApp или Signal, как тебе удобно. Не написал туда, где мы переписывались, потому что подумал, что мне все равно нужен повод, чтобы подарить тебе цветы. Скрывать от тебя факт, что я знаю твой адрес — тоже бессмысленно. Спасибо за все наши «полные приваты», Джонни. Надеюсь, девочка в цветочном не сойдет с ума, пока будет переписывать эту зашифрованную околесицу на листочек» МакТавиш смеется. А потом поднимается на ноги, проверяет паспорт в кармане штанов, переобувается из беговых кроссовок в обычные, ставит шейкер на обувную тумбу и вылетает из квартиры, одной рукой закрывая ее, а второй — вызывая такси к железнодорожному вокзалу. *** — Приезжает проверка, нужно быть на базе вовремя. Не думаю, что они пойдут в офицерские казармы, но могут просто из вредности потребовать явиться на плац тех, кто вышел из отпуска в последнее время. В целом можешь не напрягаться, приезжай спокойно в первой половине дня, бросай вещи и продолжай заниматься своими делами — о том, где бродит «Альфа» и где их искать, думаю, расскажу тебе через недельку, — фыркает Прайс в трубку. — Принято, кэп, — Саймон смотрит в потолок, особо не вслушиваясь в слова капитана. Вещи собраны и упакованы, завтра утром он появится в штабе двадцать третьего полка, который как раз находится в Манчестере, и оттуда его отправят в Херефордшир. Дорога не займет много времени, но руль никто Саймону не даст, а поэтому ему придется мириться с чужим паршивым стилем вождения и музыкальным вкусом. День определенно будет испорчен. Но день, в целом, и без этого не обещает быть хорошим — шум, гам, столовская еда, куча поручений и еще больше — косых взглядов и шепота за спиной, которым его всегда удостаивают, когда он ходит по коридорам базы. Ведь маска и статус — это все, из-за чего его знает большинство в SAS. Люди, которых он знал хорошо и которым открывался — давно мертвы, а новички — сами себе придумывают легенды и распространяют их. Саймон понимает, что, наверное, никогда настолько сильно не распахнется ни перед кем, как перед Джонни. Он пытается не думать об этом. Да, он отправляет ему номер телефона — МакТавиш как-то на нетривиальный вопрос о своих любимых цветах ответил «красные розы», и Саймон запомнил это. Да, он делает все, чтобы не казаться сумасшедшим, который лезет в чужую жизнь и ищет в ней для себя место. Ему нужно быть благодарным за то, что он безумно хорошо провел время и отпустить ситуацию. Но он вспоминает слова Джона. «Тебя достаточно», «тебя всегда достаточно» — сказано это в порыве или от чистого сердца? Всю жизнь учившийся видеть людей насквозь Саймон спотыкается о Джонни, потому что не может понять наверняка, подыгрывают ему или говорят как есть. Спросить? Саймон спросил вслух лишь единожды и получил отказ — и, кажется, больше никогда не сможет заставить себя задать этот вопрос. Так, носки, химические грелки, капли для носа и глаз, запасные маски, рожки для «эмки» — все вперемешку в большом черном чемодане. У Саймона по всей квартире выключен свет, на телевизоре в гостиной — последней серии последнего сезона «Теда Лассо». Он все кружится вокруг телефона — уведомление о том, что букет был успешно доставлен, ему пришло, но больше — ничего. Он ходит вокруг телефона час, два, три, четыре — досматривает сериал, упаковывает вещи, приводит квартиру в порядок после полутора месяцев жизни в ней — чтобы было приятно приехать в нее примерно месяцев через десять; но никаких уведомлений больше не приходит. Он вручную обновляет WhatsApp и иногда заглядывает в Signal, но ни в одном, ни во втором нет никаких актуальных сообщений. У Саймона сохранен номер Джонни, и он обязательно увидит, когда тот позвонит или напишет — но… День из солнечной первой половины перекатывается в прохладную вторую. В груди Саймона клокочет скука и тоска. Он обещает не вести себя, как придурок, но все равно лезет на Chaturbate с телефона — почему-то Джонни не онлайн. Хочется написать ему, спросить, как у него дела? Или же Джонни так напугала записка. «Скрывать тот факт, что я знаю твой адрес — бессмысленно» — кто так, блять, вообще подкатывает, Саймон? Райли дышит чуть сбивчиво — вдруг он напугал его и Джонни прямо сейчас сидит где-то в полиции и заполняет на него репорт? Или в спешке переезжает? Какой же он придурок, черт возьми. Он действительно думает, что Джонни напишет ему и будет вежливо общаться с ним? За какие, черт возьми заслуги? Мысли путаются в голове, пока Райли валяется на диване. Он правда не может до конца признаться самому себе, что нуждается в Джонни, как в воздухе. Он не хочет трахать его или делать с ним все эти грязные вещи, что они обсуждают каждый день. Ему хочется взять его за руку и прогуляться с ним по городу — может, он никогда не был в Манчестере — угостить его двойным эспрессо, но не из Starbucks, а из древней, но потрясающей кофейни за углом, ему хочется просто поболтать с ним, спросить о его планах на будущее, о мыслях о прошлом, поговорить о любимых книгах, музыке, фильмах, может, узнать, нравится ли ему футбол или гольф, может, сходить вместе поиграть или на матч. Ему хочется показать ему свое любимое место для прогулок, остановиться на маршруте на мостике через один их каналов от реки Эруэлл, поздним вечером приобнять его со спины у поручней моста, уткнуться носом в его жестковатые короткие волосы за ухом и просто постоять какое-то время так, в обнимку, потягивая носом мягкий аромат кофе, чувствуя под руками в груди Джонни его ровное сердцебиение. Он хочет, чтобы ничего не менялось. Хочет, чтобы вечера и так же были долгими и заставляли его торчать у компьютера, где он мог украсть Джонни только для себя, в их безопасное местечко, где никто не сможет потревожить их обоих. Но, кажется, он сам все испортил. Саймон не типаж «двойной эспрессо». Кофе, по его мнению, должен быть быстрым перекусом — а значит в нем должно быть максимальное количество сахара и сливок, чтобы скрасить богомерзкий вкус кофе — Саймон вообще предпочитает чай. Черный некрепкий чай с молоком и каким-нибудь нехитрым десертом. Наверное, стоит перед отъездом выпить действительно хорошего листового чая с каким-нибудь пирожным, потому что ближайшее время Саймона ждет только пыль в чайных пакетиках, растворимый кофе с нездоровым количеством белого сахара и синтетические джемы в пакетиках для рассыпающихся галет. Он натягивает бомбер на плечи и обувает берцы в коридоре. В квартире прохладно — открыты все окна, вымытые полы блестят в полутьме, полки пустые и неуютные, словно это не все время квартира Саймона, а он только заселяется в нее. Он вспоминает уютную спальню Джонни — где-то заломы на светлых простынях, кудрявые вязанные пледы, зелень в горшках на полу и полках, шкаф с кучей одежды и атрибутики для стримов, круглый ковер с кисточками на полу, о который Джонни часто спотыкается. Как, наверное, уютно лежать с ним под скошенным потолком, обнимать его, прижимая к себе, слушая капельный перезвон дождя прямо по крыше над ними, чувствовать, как он жмется ближе и дышит куда-то в его шею. Он смотрит на себя в зеркало и вертится перед ним, ведет пальцами по чуть отросшей щетине и приглаживает растрепанные светлые брови. Нет никакого смысла приводить себя в порядок — его второй кожей на ближайшее время все равно станет тканевая балаклава, бросающая тень даже на его глаза. Саймон звенит связкой ключей, проворачивает щеколду и открывает дверь, чувствуя, что она тут же упирается в кого-то, кто стоит за ней. — Эй… — Саймон тут же хмурится, сжимая кулак, однако видит перед собой того, кого он никак не ждет увидеть здесь. — Джонни? МакТавиш задумывается над тем, что он полный придурок, где-то через несколько часов после того, как садится в поезд. Влага на цветах ссыхается на его пальцах, он смотрит в окно на сменяющиеся полями английские рощи, водоемы и возвышенности, а его сердце — колотится только сильнее, когда они подъезжают к Большому Манчестеру. Что если Саймон на самом деле глубоко женатый человек, для которого Джонни становится отдушиной? Что если адрес, который он ему дал — на самом деле не его адрес? Что если он едет в пустоту, а еще хуже — что если его не захотят видеть? Он сходит с поезда и лезет в Uber, с туманом в голове и ватными конечностями едет к многоквартирному дому, в котором живет Саймон. У Джонни на телефоне открыта их пустая переписка, и он не может заставить себя написать даже «привет». Он расплачивается за такси и еще какое-то время, пока темнота полностью не застилает город, крутится под воротами комплекса, пока наконец не решается зайти. Взбегает по ступенькам, но тормозит в пролетах — а что, если дверь ему сейчас откроет не Саймон, а его супруга? Или супруг? Что, в жизни Джонни было мало клиентов, которые были счастливо женаты в обычной жизни и просто развлекались на стороне? Каждый второй. Что если Саймон свернет ему шею, если откроет — и откроет ли вообще? Недостаток коммуникации приводит МакТавиша к квартире под номером «тридцать шесть», у двери которой он стоит минут пятнадцать, то сбегая на этаж-два вниз, то заставляя себя подняться снова. Потом прижимается ухом к двери, пытается послушать — может, услышит женский голос за дверью или детский смех — и точно уйдет отсюда и больше здесь никогда не появится. Холодный металл компрессом лежит на горячих ушах, пока Джонни в полутьме подъезда тихо стоит у двери Саймона. — С-Саймон? — дверь бьет его по лбу, но никакой боли Джонни не испытывает. Они смотрят друг на друга добрую минуту. В подъезде так тихо — квартиры по большей части принадлежат военнослужащим или полицейским, которые не дома в это время суток. Полутьма застилает лицо Саймона, так как свет падает из-за его спины — но эта же сырно-желтая лампочка освещает лицо Джонни. Саймон давит руками сырую тахикардию и в моменте думает — не сошел ли он с ума, пока Джонни — влюбляется, как в первый раз. — Ты… — мямлит МакТавиш, туго сглатывая. — Ты выше, чем я думал. Саймон хватается за дверной косяк и делает первый рваный вдох. Нет, это не призрак и не плод его больного воображения. В толстовке и штанах, с наушниками на шее и телефоном в руках — живой и настоящий Джон МакТавиш стоит на его пороге, слегка бледный и растерянный, но все-такой же родной и уютный, как в тот раз, когда Саймон увидел его впервые. Райли даже представить себе не может, что он может сказать ему — поздороваться, может, спросить хоть что-то, может, позвать внутрь, а может — отправить на улицу и погнаться следом, чтобы поговорить на свежем воздухе. Но он отчетливо понимает одно. Если Джонни здесь — то все, что Саймон чувствует к нему, взаимно. — Ты хочешь стоять в подъезде? — Гоуст чуть отходит в сторону, чтобы у Джона была возможность зайти внутрь квартиры, если он хочет. — А… можно? — МакТавиша ощутимо потряхивает от совершенно новых впечатлений. Через несколько мгновений Саймон закрывает за зашедшим Джоном дверь и смотрит на него сверху вниз. На нем нет маски, и каждый блеклый шрам на его коже отчетливо виден, но он слишком поражен происходящим, чтобы заботиться о том, что Джонни видит его лицо вот так, без маски. Они глупо смотрят друг другу в глаза, и Саймон наконец начинает отмирать — пускает в ноздри запах дезодоранта МакТавиша, запах стирального порошка его спортивной формы, запах шампуня с его волос. Он так безумно близко, упирается лопатками в плоскость двери, рассматривает его, как будто никогда больше не увидит, голубые глаза сияют влагой, Джонни отвлекается на мгновение, смотрит под ноги и куда-то за спину Саймона — пытается найти кого-то, и Саймон усмехается, ломая губы в мягкой улыбке. — Зачем ты здесь? — шепчет он, словно их может кто-то услышать. — Я не знаю, — взгляд Джонни возвращается обратно к лицу Райли. — Ты не знаешь? — Гоуст прищуривается. — Нет, — МакТавиш трясет головой. Саймон видит — Джона переполняют эмоции. Всегда балансирующий на грани нездоровой серой скуки, он сияет изнутри, дышит неровно, почти на грани прерывистого дыхания после быстрого бега. Он рассматривает Саймона, скользит глазами по лицу и шее, залезает глазами под воротник бомбера и дергает пальцами, словно хочет прикоснуться. Джонни, может, никогда и не казался ему слабым и не способным на что-то действительно серьезное, но вот Саймон, например, тогда так и не решился это сделать. А Джонни — решился. Саймон улыбается и тянет свою руку к руке МакТавиша — ее тут же крепко хватают и заводят за свою спину. Джон хочет, чтобы Саймон обнял его. — Это то, чего ты хотел? — сокрушенно бормочет Райли. Джонни молча тянет его на себя. Они прижимаются к входной двери изнутри, пока Джон обнимает лопатки Саймона и прижимается лицом к его груди. Райли теряется в глубоком плотном запахе волос под своими губами — не таких уж и жестких, как он представляет себе. Талия под пальцами такая сильная — как на видео. Кожа коричная и теплая — как ему всегда кажется. Дыхание теплое, касания тонкие — все, как в его мечтах. Саймону хочется скользнуть руками выше или ниже, но он все еще не может поверить до конца, что это происходит. Возлюбленная картинка из интернета. Идол, чертов греческий бог, его самая ужасающая слабость, плотно вцепившаяся коготками в его предсердия — жмется к нему в объятиях в коридоре его квартиры. Наконец, столько недель спустя, Саймон чувствует все, чего он был лишен из-за расстояния между ними — текстуры, вкусы и запахи. Джон плотно стоит на ногах и продолжает тянуть Саймона на себя, прикрыв глаза, словно прислушивается к себе и пытается найти в себе ответы на те вопросы, которые ему задает Саймон. — Нет, — шепчет Джонни. — Нет? — Саймон не выпускает его из своих рук. — А чего же тогда? МакТавиш плотнее стискивает пальцы на его лопатках. Он до последнего надеется, что его ждет разочарование — даже когда со сбитым дыханием стоит под дверьми Райли. Надеется ужаснуться собственному решению, надеется почувствовать пустое биение холодного сердца о ребра, надеется на то, что его оттолкнут и дадут возненавидеть себя за этот поступок — но сильные руки бережно обвивают его талию. Саймон не тянет его в поцелуй, не трогает там, куда Джонни не кладет его руки, не дышит сбитым горячим дыханием пошлости ему на ухо — ведь так очевидно можно предположить, что Джонни приехал именно за тем, чтобы Саймон наконец выполнил все, что обещал. Но нет. Саймон крепко держит его шторм в своих каменных волнорезах и дает ему время подумать, задает правильные вопросы и… Джонни понимает, что неправильно в очередной раз смотреть на внешность — но какой, Саймон, оказывается, чертовски красивый. — Не уходить, — лепечет Джон. Оказывается, Саймон пахнет почти скрипучей чистотой. Он большой и теплый, судя по хватке — умеет быть грубым, а судя по манерам — нежный гигант. Легкий шлейф сигарет, геля для душа, природного мускуса, каких-то сладостей. Он объемный и насыщенный, хочется взобраться на его бедра и скрестить ноги на его пояснице, чтобы быть на одном уровне с его лицом и смотреть в нежные, залитые теплым шоколадом глаза. Но пока что Джона хватает только на еще более тесное объятие. — Не уходи, — Райли заносит руку и гладит Джона по волосам — и это касание точно такое, каким его представлял Джонни. — Оставайся. Если хочешь, — он утопает в его руках, в ответном объятии. *** — Джонни! — Саймон перехватывает его на вертолетном поле поздно ночью, подхватывает, кажется, похудевшее тело под бедра и крепко прижимает к себе. МакТавиш прилетает отдельно по причине того, что он сдает «вступительные в SAS» быстрее остальных рекрутов. У него перебинтована рука, подбит глаз, разбита губа, но он — безгранично счастлив. «Вступительные» — трехнедельный, хотя, кому как повезет, кэмп чистейшего жестокого выживания в дикой природе и тщательно спланированных декорациях вражеского лагеря. Рекрутам не дают никакой информации о месте, на котором их оставят, не дают практически ничего, кроме простейшего холодного и огнестрельного оружия, не дают никаких карт и ориентировок — в первую фазу нужно добраться до поселения, во-вторую — пройти живую полосу препятствий, в третью — выдержать пытки захватчиков и не рассказать требуемую ими информацию. Саймон проходил этот лагерь желторотым юношей и помнил, что это все может звучать просто, но спустя несколько недель голода, дезориентации и отчаяния любые физические нагрузки и уже тем более пытки кажутся невыносимыми. Колоссальный процент рекрутов не проходит этот лагерь несмотря на подготовку, на которую отводится немало времени. Но Джонни — справляется. Он действительно слегка похудевший, форма грязная — едва ли в трехкомнатной базе в Кении, где Джонни сдает свои экзамены, есть душ и что-то кроме коробочных MRE. Но улыбка тянется от уха до уха, когда со своим листом от дрилл-инструктора лагеря он несется глубокой ночью по бетонным плитам аэродрома в руки Саймона. На улице темно и прохладно, их не увидит ни одна живая душа, это объятие не настолько долгое, чтобы вызвать подозрения, но Саймону катастрофически мало. Он до ужаса соскучился и извел себя мыслями, пока Джонни слонялся по пустыне. А теперь — у них предостаточно времени, чтобы провести его вместе. Офицерские казармы, как обычно, тихие, маска Саймона, задранная для того, чтобы поцеловать Джона — извините, сержанта МакТавиша! — летит куда-то на пол вместе с дранной экипировкой парня. Джонни смеется и кусает губы, пытается подлезть руками, чтобы снять хоть что-то с Саймона, но лейтенант гораздо сильнее него сейчас, и все, что остается Джону — подставлять пыльную шею под поцелуи и ждать сахарной косточки. Они падают на койку, Джонни взбирается на колени Саймона, прогибает поясницу — голый торс усыпан синяками и порезами, но Джонни — такая умница, что даже не хнычет, как многие, от грубоватых прикосновений к своему телу. Медовые губы слегка кислят кровью, но теперь уже МакТавиш не дает Саймону отстраниться и разорвать поцелуй. Они постепенно успокаиваются, адреналин долгожданной встречи катится вниз. Саймон чувствует, что Джонни все сильнее и сильнее виснет на нем. Он колоссально устал и ему нужно отдохнуть. Из жадных и требовательных касания становятся мягкими. Джонни — определенно большой мальчик — такой маленький в его руках. Саймон качает его и целует его отросший растрепанный ирокез. А МакТавишу — все это нравится. Прайс может ворчать сколько ему угодно. «Мы не берем по знакомствам, даже если это знакомство — это ты, Саймон» или «не зря же ради него не подвинули никого в гарнизоне, Саймон» — Райли знает, что это просто дурацкое стечение обстоятельств. Джонни, может, приведен в ведомство за ручку, но ровно с того дня он не полагается на Саймона и не принимает никакую помощь, становясь его милым Джонни только после работы или отбоя. Джонни тренируется, сутками торчит на полигоне, Джонни самостоятельно изучает все теоретические материалы по вступительным — и Джонни разъебывает их с одним из самых лучших результатов. Может, у них не так много времени друг для друга, как они хотят, но Саймон все равно крадет для них кучу маленьких моментов — и за это время прекрасно выучивает Джонни наизусть. В нем много жизни, он яркий, горящий своим делом, сильный, зубастый и пробивной — он идеален для работы, тяжелой и творческой. И Саймон видит, что Джонни счастлив находиться здесь. Это его место, на пути к которому он слегка ошибается и идет в обход. — Я отнесу тебя в душ, — шепчет Саймон. — Я вполне сам могу дойти, — Джонни нежится на его плече. — У тебя были сложные времена, дай мне немного позаботиться о тебе, — Райли любит их маленькие глупые игры и всегда с радостью следует правилам. Они нежатся под водой, пока она не становится холодной. Саймон меняет повязку на руке Джонни и сыпет поцелуями на каждом шагу. Мягкой от природы коже не хватает совсем немного ухода, и пока они стоят у раковины, а Саймон сушит волосы Джонни полотенцем, рассказывая ему о том, что его будет ждать завтра — награждение, церемония посвящения и распределение — в уже заранее заготовленный отряд под началом капитана Прайса, МакТавиш смотрит на него в запотевшее стекло и устало улыбается. — Я люблю тебя, — говорит он, прерывая неспешную речь Саймона. Гоуст замирает с полотенцем в руках и смотрит в пол. Джонни не пугается такой реакции и знает — Саймону просто нужно немного времени, чтобы принять эти слова в свою сторону не как насмешку. Местами они оба ранены и нуждаются в лечении — и практически идеально подбирают лекарства друг для друга. Джонни держится за раковину и наклоняется назад, падая затылком в грудь Саймона и позволяя ему обнять себя со спины. Им так спокойно и хорошо друг с другом, словно они знают друг друга десятилетиями. — Я тебя тоже, — впервые за все время произносит Саймон словами, а не делает действиями — и замирает губами на подрагивающей на виске тонкой венке любимого.