Дикий омега с берега реки

      Морозная свечесть пронизывала каждую клеточку легких огромного волка. Зима не желала уступать робкой весне свое царство, и поутрам все еще держала хвойные леса стаи Пак в ледяных объятиях. Даже под белоснежной густой шерстью тело волка пробирала дрожь. Передвигаться по обледенелым сугробам было тяжко: лапы, не находя опоры, проваливались в снежную рыхлость. Но идти было нужно. Его альфа ждал дома, ждала стая, которую ему пришлось покинуть ненадолго.       Меж заснеженных стволов мелькнуло черное пятнышко. Маленький волчонок пробирался короткими, неуверенными прыжками, с трудом одолевая снежные барьеры. Омега попытался ощутить его через стайную связь, но между ними зияла пустота. Чей он? И что важнее - откуда? На территорию Пак иногда заходили одиночки, не опасные поодиночке. Но если здесь целая семья - это уже угроза. Из семьи оборотней может вырасти новая стая, и тогда начнется война за землю, чего миролюбивые Пак всячески избегали.       Ынхен решил приблизиться и разобраться. По запаху можно будет понять всё. Сам не замечая, он двинулся увереннее, его крупное тело легко преодолевало сугробы и скрытые под снегом ловушки.       Волчонок заметил его в последний миг. Запоздало, но принял оборонительную позу - оскалился, зарычал на взрослого волка перед собой. Ынхен был втрое больше, и это, кажется, ужасало щенка до дрожи в тонких лапках. Тот был оборотнем, омегой. Глаза светились золотом, но во взгляде не было сознания - только дикость. Омежка одичал. Неделя в волчьем облике в таком возрасте могла стоить ему человеческого «я». Пак оскалился в ответ, зарычал глубже, давил аурой вожака, подчинял. Маленькому было больно, но он стоял, отчаянно показывая молочные клыки, рыча сквозь скулеж. Любой в его стае уже валялся бы на спине, подставляя горло. Но этот - нет. Он не сдавался, боролся до конца. Откуда в щенке столько воли?

***

      Дом семьи Чон располагался у южного входа в поселение. Когда-то здесь всегда было шумно: дети играли в разных обликах, и среди них - двое братьев. Теперь же старший, женившись, редко навещал родительский дом, а младший отсчитывал дни до своей собственной свадьбы, словно приговоренный. Чонгуку оставалось два года до первых брачных обрядов, участие в которых было обязательным. После того как Хосок три года избегал этого, отец заявил, что лично окунёт Чонгука в озеро и приведёт на площадь в праздничном уборе. Его можно было понять: он желал детям счастья, а они встречали его заботу лишь упрямством.       — Мда, разозлил ты его, — поддержал младший альфа.       Они с Хосоком сидели на крыльце. Под спинами у них были мягкие подушки, положенные на деревянные ступени, а в руках - кружки с чаем, заботливо заваренным отцом.       — Я не ожидал, что он так отреагирует, — Хосок неопределённо взмахнул рукой и скривился, словно почувствовал неприятный запах.       — И поэтому ты решил поливать его грязью? — младший брат всегда видел суть проблемы, но Хосок не был готов это признать. Юнги сам во всём виноват.       — Поверь, от ещё одного ведра ему хуже не будет, — усмехнулся Хосок, вспоминая, что за всю неделю так и не уловил настоящего запаха феромонов Юнги.       Мысль о том, что омега на самом деле может пахнуть травой или опавшей листвой, даже не возникла. В понимании Чона все неприятные запахи должны исходить от альф, тогда как омеги обязаны благоухать чем-то сладким или цветочным. Приятным, в общем.       Он даже не заметил, когда Чонгук совсем замолчал и замер, лишь слегка повернув голову, будто ловя далёкий шорох. Хосоку это показалось странным, но он не успел спросить. Атака была молниеносной и бесшумной.       Из-за угла дома, из густой тени, метнулась чёрная тень. Не было предупреждающего рыка, топота лап или взрыва запаха - лишь чщательно расчитанный пыжок, летящий птут в рямо на Хосока. Он инстинктивно отпрянул, но понимал - поздно.       Чонгук, который мгновение назад был повёрнут лицом к брату, одним резким, выверенным движением перехватил летящее тело, обхватил его и, использовав инерцию, мягко, но неумолимо прижал к земле, приглушив всю силу броска.       Только тогда, в смятении тел и вздохов, Хосок наконец почувствовал - едкий, пряный запах разгорячённой шерсти, мяты и растёртого можевельника. Тэхен.       Чёрный волк, теперь обездвиженный в крепких объятиях Чонгука, тяжело дышал. Он не вырывался, но всё его тело было напряжено струной.       — Что за… - начал Хосок, пока сердце бешено колотилось от адреналина. Шок сменился ледяной яростью. Он повернулся к брату, который спокойно удерживал омегу. — Ты знал! Ты чувствовал его! Почему молчал?!       Чонгук не сразу ответил. Его взгляд был прикован к притихшему в его руках Тэхену.       — Он тренировался, — наконец сказал он ровно. — Учился скрывать запах и блокировать связь. Получилось почти идеально. Я почувствовал его лишь за три шага до прыжка.       — «Почти идеально»?! — Хосок был в бешенстве. Он посмотрел на острые, обнажённые клыки чёрного волка, на мышечный корсет, готовый в любой момент сорваться. Осознание пришло тяжёлым, холодным камнем в живот. Будь он здесь один… Будь у Тэхена не игривый, а серьёзный настрой, он бы даже не понял, что стало причиной. Словно неосторожный олень, зазевавшийся на опушке.       В этот момент Тэхен с тихим щелчком челюстей обратился обратно. Он лежал на спине, запрокинув голову, его черные волнистые волосы разложились на земле, а бронзовые после обращения глаза горели не детской обидой, а настоящим возмущением.       — Опять! — выдохнул он, и в голосе звенела досада. — Как ты всегда знаешь?! Даже когда я из тени, даже когда ветер на меня! Ты что, видишь будущее?       Чонгук отпустил его и откинулся на локти, глядя в хмурое небо. На его лице мелькнула тень усталой усмешки.       — У каждого свои секреты, Тэ.       Тэхен фыркнул, сел и отряхнулся. Чонгук и Тэхен были друзьями с самого детства, буквально с первых превращений. Подружились ещё тогда, когда их лапки не так уверенно держались на земле, а светлые головы были свободны от страхов и предрассудков. Хосок и тогда, и сейчас завидовал этой близости. Ему самому удалось сдружиться лишь с Чимином да его старшим братом Сокджином, да и то не слишком близко. А у брата вот - лучший друг. И пусть этот друг - самый красивый омега стаи. Чонгук увидит в Тэхене омегу только если упадёт с верхушки самой высокой сосны и пять раз ударится головой о ветки по пути вниз. Сам же Тэхен, кажется, придерживался на этот счёт совсем иного мнения.       Ещё в детстве Тэхен, просидев несколько вечеров дома, сделал свою первую вышивку и подарил её Чонгуку. А тот, дубина дубиной, даже прямого намёка в рисунке - двух волков, прижавшихся друг к другу носами - не уловил. Сказал, что красиво, поблагодарил и позвал гулять к речке. Вот так.       Хосок не удивится, если через пару лет Тэхен открыто заявит свои права на Чонгука, а тот округлит и без того огромные глаза, ткнёт в себя пальцем и спросит: «Я что ли?» - а потом добавит что-нибудь вроде: «Нет, брат, ты меня с кем-то перепутал». Эх, слепая юность.       Хосок уже собирался оставить младшего брата на растерзание его будущему супругу - в этом он был уверен так же, как в том, что у него два глаза, но Чонгук остановил его.       — Хён, а как ты собираешься мириться с Юнги? — спросил он, уставшившись на брата. Хосок нахмурился.       — С чего ты решил, что я буду?       — Потому что иначе это будет глупо, — мягко, но твёрдо сказал Чонгук.       Тэхен слегка наклонил голову, будто прислушиваясь, но не вмешивался. Его пальцы тихо перебирали край подушки, на которую сел.       — С кем мириться? — спросил он наконец, и голос его был тихим, почти невесомым.       — С омегой, который увёл у меня Хоби-хёна, — пояснил Чонгук, и Тэхен медленно кивнул, будто только сейчас собирая в голове нужные нити.       — А, — протянул омега, — тот самый? Имя какое-то знакомое. —Ким задумался. — Только о нём все шепчутся последнее время. Говорят дикарь, что жил в раньше в стае. Подробностей не помню, хоть убейте..       — Не нужно ругать себя, — ободряюще погладил друга по спине Чонгук, отчего по телу омеги пробежали мурашки, чего младший Чон в упор не замечал. — Ну так что? - повторил он вопрос, обращаясь к Хосоку.       — Я вообще не собираюсь с ним мириться, — надул губы Хосок, сдвинув брови. Он искренне не понимал, зачем ему идти на примирение, тем более - делать первый шаг. — Юнги сам во всём виноват, и точка.       — О, Луна, — закатил глаза Тэхен. — Хён, будь мудрее. Разве видано, чтобы земля бегала за семечком? — Он проигнорировал осуждающий взгляд Хосока, который ясно говорил: «Чья бы корова мычала?» — Накорми его. Вкусно! Покажи, что ты силён, что добыдчик! Любой омега растает перед хорошо приготовленным мясом, — вещал Ким с видом мудрого старца. Хосок показал на себя пальцем:       — Я сильный добыдчик?       — Не придирайся к словам. — омега закатил глаза, — Ты прекрасно меня понял.       — Мясо? — переспросил Хосок, и в его голосе прозвучало сомнение.       — Не просто мясо, — поправил Тэхен, и его губы чуть дрогнули, будто он удерживал улыбку. — То, что требует умения. И времени.       Он не стал развивать мысль дальше, оставив её висеть в воздухе. Чонгук смотрел на друга с лёгким удивлением, будто впервые замечал эту скрытую, расчётливую сторону. Тэхен же снова отвёл взгляд, его поза была спокойной, почти отстранённой, но в каждом движении чувствовалась уверенность в следующем шаге.       Идея тихого примирения через действие, а не слова, вдруг показалась Хосоку не такой уж наивной. Возможно, в ней была своя, хитрая глубина.

***

      Юнги услышал Хосока ещё до того, как тот ступил с лесной тропы на твёрдую землю перед домом. Перманентно усиленные органы чувств не обманывали - кто-то на двух ногах, неуверенно приближался к его порогу. Омега не поднял головы, продолжая перебирать связки высушенных трав. Лишь когда за дверью раздался сдержанный двойной стук, а следом - звук открывающейся щели, его пальцы на мгновение замерли. Он как раз сметал непригодные для хранения листья в маленькое ведёрко для отходов. Открытое окно не спасало - от него самого, от стен, от воздуха в комнате тянуло полынью, мятой и чем-то землистым. Если бы он знал, что альфа явится сегодня, то, возможно, отложил бы работу. Или всё равно нет. Травы сами себя не переберут, а оставлять эту работу на ворчливого Минхо - себе дороже.       Он обернулся только тогда, когда Чон, уже стоявший посреди комнаты, неловко кашлянул. Мин не стал это отрицать даже в мыслях: Хосок был чертовски привлекателен. В нём чувствовалась скрытая сила, а его замкнутость не отталкивала, а, наоборот, интриговала. Нравилось в нём многое - от осанки до приятного тембра голоса. И этот запах… свежей перечной мяты, который сейчас витал вокруг альфы таким густым облаком, что за ним едва угадывался другой - вляжная глина. Он волновался. Почему?       — Принёс тебе поесть, — голос Хосока прозвучал ровно, почти нейтрально. Он протянул плетённую корзину, из которой виднелся глиняный горшок, тщательно укутанный в плотное полотенце. — Бери. Еда ещё горячая. Готовил сам.       И только тут Юнги позволил себе взглянуть на подношение. А потом - на лицо альфы. Тот слегка нервничал, это читалось в едва заметном напряжении челюсти. Мин только и мог, что смотреть на корзину. Хосок приготовил. Позаботился о тепле. Принёс. Мысль казалась нереальной.       — Мне не нужна еда, — сорвалось у него вопреки всему, что крутилось внутри. — Сам ешь.       — Ага, не нужна, — альфа нервно усмехнулся, и его запах вспыхнул ярче, с нотками раздражения. — Ты себя-то видел? Худой, как щепка. Словно и не ешь ничего, кроме лесных корешков.       Он шагнул вперёд и без лишних церемоний поставил корзину на стол. Полотенце развязалось, и в воздухе поплыл насыщенный, дразнящий аромат тушёного мяса с овощами.       — Так нельзя, Юнги, — Хосок говорил уже мягче, но с непоколебимой уверенностью в своей правоте. Он посмотрел омеге прямо в глаза. — Если о себе не думаешь, то о будущем волчонке подумай. В таком весе ты его просто не выносишь физически.       Он снял крышку с горшка, и парок поднялся к потолку. Там, среди лука и моркови, лежали сочные куски оленины, томлёной до такой нежности, что мясо, казалось, должно было само распадаться на волокна. Добыть и приготовить такое - было делом не простым, а взять эту оленину у Намджуна, который был из семьи мясников, и с которым у Хосока были, мягко говоря, натянутые отношения, и вовсе стоило немалых усилий и дипломатии.       — Поэтому садись и ешь, —приказал альфа, и его взгляд стал таким прямым и несущим отпечаток воли, что Юнги на миг почувствовал что-то вроде лёгкого головокружения. И вдруг взгляд Хосока изменился. Напряжение в бровях альфы растаяло, а уголки его губ поползли вверх, складываясь в удивлённую, а затем и вовсе широкую, ослепительную улыбку.       — Малина, — с заметным удовольствием констатировал Хосок.       — Чего? — Юнги буквально выпал из реальности.       — Ты пахнешь малиной.       И эта улыбка… Чёрт. Юнги никогда не видел, чтобы этот всегда слегка хмурый альфа улыбался так открыто и светло. Словно солнце выглянуло из-за туч и согрело мир.       Омега, чувствуя, как жар поднимается к щекам, резко опустил взгляд в горшок. Руки его дрогнули - он неловко, почти по-детски запустил пальцы прямо в тушёное мясо, обжигаясь, но не останавливаясь. Хосок наблюдал за этим широко раскрыв глаза, и почему-то именно эта неловкость, эта непривычная торопливость, с которой омега ел руками, облизывая пальцы, задела в нём что-то глубоко внутри.       Еда была не просто вкусной - она была исцеляющей. Каждый кусок, каждый пропитанное соком мясо говорило о заботе, на которую он, казалось, уже и не надеялся. Мысленно, не лукавя, он добавил «умеет готовить» в свой тайный список причин, почему этот конкретный альфа - лучший кандидат. Он ел с таким забытым чувством голода, что, казалось, готов был проглотить и горшок.       — Когда у тебя была последняя течка?       Вопрос повис в воздухе тяжёлой, неловкой глыбой. Хосок выдохнул его ровным тоном, но тут же резко отвернулся, словно обжёгшись о собственные слова, как пальцы омеги об кусочки мяса. Он уставился взглядом в грязное окно, теребя в руках то самое полотенце. Сейчас ему было невыносимо встречаться с взглядом омеги.       Неловкость душила его не потому, что тема была уж слишком интимной. Она буквально голая. И в этой наготе внезапно проступила вся неприкрытая правда его роли здесь. Его привели не для ухаживаний, не для построения прекрасного семейного гнёздышка. Его привели как функцию, как средство для продолжения рода. И этот вопрос о течке, о цикле, сводил всё к простой, жестокой биологии. К механизму, в котором он был лишь одной из деталей.       От этого сжималось горло. Не от стыда, а от какого-то глухого, холодного унижения. Он чувствовал себя так, словно проверял качество почвы перед посевом - деловито, прагматично, отстранённо. Но под этой деловитостью клокотало что-то тёплое и смущённое - остатки той самой человечности, которой в этой ситуации не было места.       — Примерно полтора года назад, — ответил Юнги, облизывая пальцы, и в его голосе не было ни смущения, ни вызова. Констатация. Хосок подавился воздухом. Пальцы, перекладывавшие полотенце с места на место, замерли.       — Сколько?! — Он всё же обернулся, и на его лице читались шок и настороженность. — Поправь, если я ошибаюсь, но цикл ведь должен повторяться каждые три месяца?       — Должен, — подтвердил омега, и в его тоне появилась лёгкая оборонительность. — Но у меня сбой.       Хосок медленно поставил горшок в корзину, его движения стали чёткими, собранными. Раздражение, которое он чувствовал ранее, сменилось холодной, аналитической ясностью. Это не личная проблема Юнги. Это была проблема, которая касалась непосредственно его, Хосока, и цели, ради которой его сюда привели.       — К Минхо обращался? — спросил он, и голос его стал ниже, твёрже. Его брови слегка сдвинулись - не от гнева, а от сосредоточенности.       — Обращался. Он дал отвар, но тот не помог.       — И ты забил? — Голос альфы стал твёрдым, почти строгим. Юнги почувствовал укол стыда. Ответ и не требовался. — Вот ещё одна причина тебя откармливать, — Хосок нервно хохотнул, но в звуке не было насмешки. — У твоего организма, видимо, просто сил нет на цикл. Наберёшь вес - вернётся и течка. А Ли… ему за такое по ушам надо надавать.       Омега молчал, и этот молчаливый ответ был красноречивее любых слов.       Хосок мысленно корректировал план: питание должно быть питательным и регулярным. Возможно, стоит поговорить с Минхо снова, но уже с позиции заинтересованной стороны. Его роль была чёткой: обеспечить условия для восстановления репродуктивной функции. Всё остальное - личные симпатии, неловкость, обиды - было вторичным. На кону стояла практическая цель, и Хосок намерен был её достичь.       Собрав вещи окончательно, он направился к двери. Но его остановила лёгкая, цепкая хватка за руку.       — Не останешься?       — Нет, — альфа покачал головой, но его голос смягчился. — Не сегодня. Завтра приду пораньше, с завтраком. В поселении дела, так что сразу уйду. Но вечером вернусь. Обещаю. Возможно, Юнги и не осознавал, каким умоляющим был его взгляд. Но Хосок - не дурак, он всё увидел и понял. Пока что он решил для себя, что омеге просто одиноко в этом доме на отшибе. Всякий волк тянется к стае, к сородичам. А самому Юнги ещё только предстояло разобраться в том, что он на самом деле чувствует к этому упрямому, пахнущему мятой альфе.       — Я в состоянии охотиться сам, — он отпустил руку, отводя взгляд с показным безразличием. Но стал бы он оправдываться перед тем, на ком ему было бы плевать? — Просто нет времени. Травами надо заниматься.       Хосок в ответ лишь улыбнулся - мягко, почти по-отечески:       — Приму к сведению, — сказал он и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.       Минхо не удивился, увидев Хосока на пороге своей хижины-аптеки ранним утром. Лекарь, казалось, только этого и ждал. Он отложил толстую книгу с закладками, снял очки и жестом пригласил альфу внутрь, где пахло сушёными травами, кореньями и стерильностью.       — Садись, Чон. Догадываюсь, о ком и о чём пойдёт речь, — сказал Минхо, указывая на табурет.       Хосок сел, выпрямив спину. Его визит не был импульсивным - он шёл сюда с чёткой, холодной целью. Всю ночь он думал, анализировал, и теперь вопрос был отточен, как лезвие.       — Юнги. Его здоровье. Ты же его видел? Что именно ему нужно, чтобы восстановить вес и… репродуктивную функцию? Конкретно.       Минхо кивнул, его взгляд стал профессиональным, оценивающим. Он встал, подошёл к заставленной склянками и свитками полке и вытащил оттуда толстую, самодельную книгу в кожаном переплёте. Страницы были сшиты грубой нитью, а вместо бумаги использовалась тонко выделанная кожа и плотная кора.       — Ты уже понял главное - его организм истощён, — сказал лекарь, раскрывая книгу на закладке с подробными, аккуратно выведенными схемами и зарисовками пищевых цепочек. — Энергии хватает только на базовые функции. Цикл - роскошь, которую он сейчас позволить себе не может. — Он провёл пальцем по одной из схем, где были изображены этапы усвоения пищи и превращения её в энергию. — Ему нужна не просто еда, а плотное, жирное, частое питание. Дикая птица, рыба, яйца, если найдутся. Мясо - обязательно. Тушёное, жилистое, с костным бульоном.       Он перевернул страницу, где были изображены схематичные рисунки органов и стрелочки, обозначающие кровоток и распределение ресурсов.       — Кормить его нужно как минимум четыре раза в день. Не большими порциями, но постоянно. Как печку подбрасывать. — Минхо ткнул пальцем в рисунок желудка и тонкого кишечника. — И вода - чистая, много. Скорее всего, его тело обезвожено не меньше, чем истощено. Видишь? — Он показал на пометки о балансе жидкостей. Хосок внимательно смотрел на схемы, впитывая каждое слово. Это была наглядная инструкция. План действий.       — Травы? — спросил он коротко.       — Позже. Сначала - еда. — Минхо закрыл книгу и положил её на стол между ними. — Месяц такого питания, потом придёте. Я его осмотрю и дам сбор для регуляции цикла. Но если не наберёт массу - травы будут бессмысленны. Понимаешь? Тело должно почувствовать себя в безопасности, чтобы тратить силы на продолжение рода.       — Понимаю, — Хосок встал. Он получил то, за чем пришёл. — Спасибо.       — Чон, — остановил его Минхо, и в его голосе впервые прозвучала не медицинская, а человеческая нота. — Он… хрупкий. Не только телом. Будь осторожен.       Хосок лишь кивнул, уже поворачиваясь к выходу. Осторожность не входила в его планы.

***

      — Юнги, я принёс рисовую кашу, молочную. — выпалил альфа, едва переступив порог. Он летел сюда окрылённый, с горшком, тщательно укутанным в полотенце, и с новой, твёрдой решимостью в груди.       Всё утро он провёл в странном, почти блаженном состоянии. Готовил, напевая что-то себе под нос, отгоняя от печи вечно голодного Чонгука, который норовил «только попробовать». А потом в кухню влетел Тэхен, выхватил черпак, слизнул кашу и, сморщившись, заявил: «Даже омега лучше сварит!» - после чего утащил младшего Чона прочь. Хосок лишь стоял с черпаком в руке. Ничто ни в силах в силах испортить ему настроение. Он готовил для Юнги. И это было важно.       Окрылённый, он летел к домику на берегу, пока не врезался в столб по имени Пак Чимин. Омега стоял посреди комнаты, подняв край рубашки, обнажая слегка выпуклый живот перед сидящим Юнги. Тот мотал головой, его лицо было хмурым. Чимин обернулся на стук, и в его глазах мелькнул сначала испуг, а затем - глубокая, бездонная печаль.       — Хосок, выйди. — приказал Мин, даже не смотря на альфу, и его голос звучал жёстко, почти злобно.       — Он принёс тебе что-то, пусть… — начал Чимин, но его слова быстро растворились в невнятном бормотании, а сам он словно сжался.       Хосок, чувствуя ледяную волну от Юнги, быстро прошёл к столу, поставил корзину и достал горшок. Крышка приоткрылась, выпустив струйку пара. И в этот момент Чимин, закрыв ладонью рот, выбежал наружу.       Хосок недоумённо посмотрел на Юнги. Тот тяжело вздохнул и вышел следом. Любопытство заставило альфу последовать. За дверью он увидел, как Чимин, скрючившись недалеко от крыльца, тщетно пытался вырвать что-то из пустого желудка. Запах был кислым и горьким.       — Что происходит? — тихо спросил Хосок, подходя ближе.       — Он понёс, Хосок, — ответил Юнги, и в его голосе звучало странное сожаление, будто он сам был в этом виноват. Он сидел рядом с Чимином, мягко поглаживая его по спине.       — И в чём проблема? Это же хорошо. Почему он не у Минхо?       — Слишком рано… — прошептал Чимин, бледный как полотно. — Нужно было дождаться…       — Дождаться, пока он займёт пост вожака, — закончил за него Юнги. — А Ынхён со своего места уходить не собирается. Вцепился как пума в кусок мяса. - добавил он тише.       Пак Ынхён, отец Чимина и нынешний вожак, был известен своей безжалостной приверженностью традициям, особенно когда дело касалось его семьи. Старший сын, Сокджин, уже стал разочарованием, отказавшись от брака и посвятив свою жизнь ремеслу. Весь груз ожиданий теперь лежал на Чимине - омеге, наследнике.       — Чимин, слышишь? — Юнги наклонился к другу. — Я могу дать тебе отвар. Тот, что может прервать это. Срок небольшой, пока не поздно.       Хосок замер, сжав кулаки. Эти слова, звучавшие из уст того, кто сам так отчаянно хотел ребёнка, резали слух ледяной жестокостью.       — Нет, — голос Чимина был слаб, но твёрд. Он с трудом поднял голову. — Я хочу этого волчонка. И Намджуна я люблю. Я просто… боюсь сказать отцу.       Хосок вмешался:       — Чим, кто ещё знает?       — Намджун… и Тэхён. Они сейчас отвлекают родителей.       — Хорошо. Юнги, иди ешь. Я отведу Чимина к Минхо. Ему нужен осмотр специалиста.       Юнги, однако, наотрез отказался оставаться один. В его упрямом молчании читалось что-то большее, чем просто беспокойство за друга - ревнивое, цепкое нежелание отпускать Хосока.       Осмотр у Минхо выявил, что "плоду" - как выразился сам Ли, примерно восемь или десять недель. Чимин тогда нахмурился, и заявил, что течка была почти четыре месяца назад, и щенку не может быть всего два месяца. Так и выяснили, что щенок совсем маленький и явно слабый. Возможно, не будь Чимин обеспокоен циклом течки и вечной рвотой, то и не заметил бы беременность вплоть до родов. Даже сейчас, во второй половине беременности, живота практически не заметно. Ничего, словно и нет там никого. Словно омега просто плотно поел.       Минхо эта ситуация напрягла, и тот потребовала от омеги явки на осмотры каждую неделю, для контроля над состоянием как плода, так и самого Пака. Ли пообещал, что пока ничего не расскажет Ынхёну, но это временно. В любом случае, вожак обо все узнает. Чимин понимал это. Прекрасно понимал, но было страшно для озноба и дрожащих колен.       После их ухода Юнги остался у лекаря. Вернулся он почти через час, бледный и притихший, с пучком трав для улучшения пищеварения и строгими инструкциями пить их «на сытый желудок». Ещё одна причина не отказываться от хосоковой стряпни. Подходя к своему дому, он увидел тонкую струйку дыма из давно нечищеной трубы. Сердце ёкнуло. Хосок? Почему? Он же сказал, что вернётся вечером.       Войдя без стука, Юнги застыл на пороге. Альфа, с обнажённым торсом, блестящим от пота, снимал с печи ведро с водой и ставил другое. На столе стоял тот самый горшок с кашей, от которого снова тянуло паром.       — О, Юнги, — альфа обернулся и улыбнулся, и эта улыбка была такой простой и тёплой, что на мгновение отвлекла от странной картины. — Садись, кушай. Осталось ещё одно ведро подогреть.       В доме, несмотря на открытые окна и дверь, было душно и жарко. И только когда Хосок с усилием втащил в комнату большой, знакомый до жути жестяной таз, у Юнги похолодело внутри. Нет. Только не это.       — После мытья обязательно заставлю тебя поесть. — деловито заявил Чон, доставая из ведра новенький брусок мыла и гребень.       — Убери это, — голос Юнги сломался, стал хриплым и тонким.       — Почему? Хорошая ванна, одолжил у Чимина. Помоем тебя как следует.       Омега отпрянул к стене, словно загнанный зверь. Его дыхание участилось, взгляд стал стеклянным, устремлённым в какую-то внутреннюю пустоту. Только теперь до Хосока начало доходить, что происходит что-то не ладное. Он медленно положил мыло обратно.       — Ну же, Юнги, давай. Мне нужно вернуть ванну как можно скорее. Не хочу заставлять их ждать.       Голос Хосока прозвучал где-то рядом, будто сквозь толстый слой ваты. Но в ушах у Юнги отозвалось другое. Более грубое, раздражённое, навсегда врезавшееся в память.       — «Не заставляй их ждать, щенок! Никто не хочет видеть тебя таким грязным!»       И другой, равнодушный, с ленивой жестокостью:       — «Да возьми его за шкирку и окуни пару раз, ничего ему не сделается.»       И руки. Чужие, большие, шершавые. Вцепляются в его детскую шкурку, поднимают, лишая опоры. А потом - падение. Не в море. Не в реку. В маленький жестяной таз, наполненный до краёв мыльной, мутной водой.       Воздуха нет.       Вода хлещет в нос, в рот, заливается в лёгкие обжигающим, едким потоком. Каждый вздох - новая волна боли, разрывающая грудь изнутри. Он пытается крикнуть, вырваться, но только больше захлёбывается. Мыльная пена щиплет глаза, горькая и ядовитая.       Голова вот-вот взорвётся.       Он бьётся, барахтается, не понимая, где верх, где низ. Ему кажется, что он в пучине, что воды - бесконечный океан, который вот-вот поглотит его навсегда. Лапки скользят по гладким стенкам, не находя спасения. Всё вокруг - только вода, холодная, чужая, безжалостная.       Темнота наступает не сразу. Сначала - звон в ушах. Потом - чувство, будто лёгкие разорвутся. Потом - ничего.       Он нахлебался так много, что потерял сознание.       А когда очнулся, уже лежал на полу, мокрый, трясущийся, и над ним стояли те же альфы. Но теперь в их голосах звучала не жестокость, а тревожная, фальшивая озабоченность.       — «Сам упал, недоглядели… вытащить сразу не успели…»       Их ложь была таким же жгучим ядом, как и мыльная вода. Но он был слишком слаб, чтобы рычать. Слишком мал, чтобы говорить. Только смотреть. И запомнить.       Сейчас, в своём доме, взрослый Юнги не видел перед собой Хосока. Он видел тот таз. Чувствовал на своей шкуре впившиеся пальцы. Слышал леденящий душу всплеск и свой собственный, подавленный водой, щенячий визг.       — Убери... — вырвалось у него, но голос был не его - сдавленный, хриплый, голос того самого щенка, который так и не смог выплыть. — Убери это…       Хосок отступил, подняв руки в жесте примирения.       — Хорошо. Всё хорошо. Давай выйдем, поговорим на улице. Хорошо?       Юнги кивнул, судорожно глотая воздух. На попытку Хосока протянуть руку, он огрызнулся тихим, но полным паники рыком. Альфа тут же отвёл ладони: «Понял, понял». На крыльце, под вечерним солнцем, Юнги сжался в комок, обхватив колени. Стыд за свою реакцию накрывал его с головой.       — Расскажешь, в чём дело? — спросил Хосок мягко, садясь рядом, но сохраняя дистанцию.       И пока омега молчал, Чон смотрел на него и думал. Думал о том, как сначала злился - на судьбу, на стаю, на этого тощего, колючего омегу, которого ему «всучили» как обузу. А теперь видел перед собой не обузу, а живую, искалеченную чьей-то жестокостью душу. Юнги был одинок настолько, что решил родить себе «друга». И в этой инфантильной, отчаянной логике вдруг стала видна бездонная пропасть его одиночества.       Изменилась и цель Хосока. Раньше он хотел просто выполнить договорённость и уйти. Теперь он хотел наполнить эту пустоту. Чтобы к моменту, когда здесь появится волчонок, у Юнги уже было что дарить ему - кроме голодной, больной тоски.       — Я боюсь воды, — прошептал наконец Юнги. — Прости.       — Не извиняйся за страх. Никогда, — твёрдо сказал Хосок. — И за свою реакцию - тоже. Юнги наконец поднял на него взгляд. В его жёлтых, диких глазах стояли не пролитые слёзы. В этой стае слезы, что-то личное, интимное. Омеги много чувствуют, но редко в полной мере показывают свои истинные эмоции.       — Ты рассказал мне свою слабость. Теперь моя очередь, — сказал Хосок, глядя куда-то в сторону леса. — Может, после этого ты сам побежишь к вожаку требовать развод. Но я должен сказать, иначе.. не честно как-то.       Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.       — Я не умею обращаться.       — Что…? — выдохнул Юнги, и в его голове пронеслись обрывки мыслей. С чем плохо обращается? С инструментами? Но он видел, как уверенно альфа орудует молотком и лопатой. С плитой и ножом - и вовсе виртуозно, судя по вкусу той самой оленины. Или… Или он имеет в виду что-то другое? Что-то более личное, то, о чём омега даже думать постеснялся? От этой догадки по щекам разлился горячий румянец, и Юнги почувствовал, как уши наливаются жаром.       — Я про своего волка, Юнги. - альфа выдохнул, начиная разъяснения. - У меня очень тонкая связь с ним, и это что-то вроде моего проклятия. Родился нормальным, а после нашего перехода в эту стаю наотрез отказался обращаться. Я деже не помню, что тогда было. - Чон уставился на свои сложенные в замок ладони. - Теперь он как в клетке. Иногда пытается вырваться, но словно об стену бьётся.       — Значит… в тот раз… я напал на беззащитного, — выдавил он, и голос его был полон горького стыда.       Взгляд Юнги устремился вдаль, где закатное солнце растекалось по вершинам сосен алым сиропом. В воздухе висел стрекот сверчков и переливчатые трели птиц, готовящихся ко сну. И среди этого вечернего покоя осознание накрыло его с новой, острой силой.       Хосок был слаб. Не по характеру - тот был крепок, как корень. А по сути своей, по тому, что значило быть в этой стае. Он не мог обратиться. Не мог стать волком. В мире, где сила измерялась клыками, скоростью в беге и властью над своей второй сущностью, он был… почти калекой. Не воин. Не охотник. Тот, кого терпят, но не уважают.       И тогда Юнги напал на него. На того, кто и так стоял на краю, цепляясь за своё место едва ли не одними руками. Это осознание ударило куда-то под рёбра, тупой, тяжёлой болью. Не жалость - что-то горше. Стыд.       Хосок лишь горько усмехнулся:       — Беззащитного? Не сказал бы. Но да, в полном смысле слова волком я стать не могу. Поэтому я не воин, не охотник. Я - тот, кто сидит в поселении и помогает по хозяйству. В стае, где в альфах ценят силу, я - брак.       Он говорил без жалости к себе, просто констатируя факт. И в этой спокойной констатации была такая горечь, что Юнги почувствовал её как свою собственную. Они были разными, но их раны - отверженность, непринятие - болели одинаково сильно.       И тогда, поддавшись внезапному, сильному порыву, Юнги развернулся и прижался губами к губам Хосока. Поцелуй был неумелым, торопливым, но в нём была абсолютная, безоговорочная уверенность: «Я не отвергну тебя. Я понимаю».       Хосок, застигнутый врасплох, на мгновение замер, а затем ответил - мягче, глубже, взяв инициативу на себя. Его руки обняли Юнги, и он почувствовал под тонкой тканью рубахи выпирающие лопатки, рёбра, острый хребет. Это тело было хрупким, почти разбитым.       Когда они наконец разъединились, хватая воздух, Юнги отстранился и его взгляд, смущённый и вопрошающий, скользнул вниз, а затем отвёлся в сторону. Хосок последовал за его взглядом и понял. Ничего не произошло. Его тело, напряжённое от эмоций, не отреагировало так, как, казалось, должно было.       Вместо того чтобы погружаться в неловкость, Хосок рывком встал, легко подхватил Юнги на руки - и снова поразился, насколько тот невесом, - и развернулся к дому.       — Мы же собирались тебя мыть? — спросил он, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь лёгкая улыбка, а не напряжение.       Юнги, обвив его шею, лишь прижался лбом к его плечу, позволяя нести себя.       «Неужели я и вправду настолько грязный?» — пронеслось в его голове, но вслух он не произнёс ни слова. Доверие, хрупкое, как первый лёд, уже было дано. Теперь оставалось не провалиться.       В доме повисла неловкая тишина после признания. Хосок смотрел на вёдра, на таз, потом - на Юнги, съёжившегося в углу. Злость на себя, на свою бестактность, горела внутри, но он знал - сдаваться сейчас нельзя. Не для того он грел воду и тащил сюда эту проклятую ванну.       — Юнги, — его голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Мы не будем окунать. Даже близко. — Он поднял ладони, показывая их пустыми, открытыми. — Ты будешь сидеть. Я буду лить воду вот этим ковшиком. Только на голову и плечи. Контролировать всё будешь ты. Если скажешь «стоп» - я остановлюсь. Если скажешь «достаточно» - всё закончится. Даю слово.       Он видел, как в жёлтых глазах омеги мелькнула борьба. Страх дрался с усталостью, со стыдом за свою грязь, с крошечным, слабым желанием довериться.       — Дай руку, — попросил Хосок, не приближаясь.       Юнги медленно, будто сквозь сопротивление невидимой силы, протянул ему ладонь. Альфа взял её в свои - осторожно, не сжимая, просто давая ощутить тепло и твёрдость.       — Чувствуешь? Я здесь. И я никуда не денусь. Никто тебя здесь не утопит. Обещаю.       Долгая пауза. Потом - едва заметный кивок.       Процесс был медленным. Хосок усадил Юнги прямо в сухой, пустой таз, дно которого он застелил мягкой тряпицей. Сам он встал на колени снаружи, с ковшиком в руках. Это был компромисс. Так они и договаривались: шаг за шагом, но не отступая.       Первая струйка тёплой воды из ковшика заставила омегу вздрогнуть всем телом. Его пальцы вцепились в жестяной край таза, костяшки побелели. Но он не выпрыгнул. Не зарычал. Он сидел, сжавшись, принимая эту каплю доверия, как испытание.       — Дыши, — мягко напомнил Хосок, сам следя за собственным дыханием, чтобы оно оставалось ровным и спокойным. — Просто дыши. Я ведь предупреждаю перед каждым движением.       Так, медленно, струйка за струйкой, он начал смывать пыль и пот. И Юнги, сидя в самом сердце своего страха, но чувствуя его пустоту и твёрдое, живое присутствие альфы за спиной, начал понемногу разжимать пальцы.       Когда вода после мытья головы потекла грязно-серыми ручейками, Юнги почувствовал не стыд, а странное облегчение. Это была не та грязь, что въелась в кожу из-за страха. Это была грязь, которую смывали. По своей воле.       Завернутый в мягкие, хоть и потрёпанные тряпки, он сидел на перевёрнутом ведёрке, пока Хосок терпеливо разбирал колтуны в его длинных, спутанных волосах. Прикосновения гребешка к коже головы были осторожными, настойчивыми, но не грубыми. В доме было тихо, только потрескивали угли в печи и слышалось ровное дыхание двоих. Эта тихая, почти бытовая близость была новой и оттого ещё более интимной, чем любой поцелуй.       Но колтуны победили. Через час Хосок с тихим вздохом опустил гребень.       — У тебя тут есть нож? — спросил он. Голос его был хрипловат от усталости и сосредоточенности.       Юнги, уже почти дремавший под монотонные прикосновения, встрепенулся.       — Ведро под столом, — пробормотал он, и в его тоне снова скользнуло лёгкое напряжение.       — Расслабься, — Хосок провёл ладонью по его всё ещё напряжённым плечам. — Я просто срежу колтуны. И всё. Больше ничего. Доверься.       Он достал из-под стола маленький, потёртый работой ножик. Его лезвие холодно блеснуло в свете масляной лампы. Увидев, как взгляд Юнги застыл на стали, Хосок специально положил нож на стол, а сам снова взял омегу за руку.       — В другой раз я принесу ножницы и подстригу тебя как следует. А сегодня — только то, что мешает. Договорились?       Под пристальным, спокойным взглядом жёлтых глаз он дождался ещё одного кивка. Доверие, хрупкое и выстраданное, снова было ему вручено. И Хосок поклялся себе его не сломать. Ни за что.       Укладываясь спать, Хосок уже потянулся было к омеге, повинуясь новому, глубокому желанию касаться его как можно чаще. Но Мин, в облике волка, бесшумно спрыгнул с постели и улёгся под стол, свернувшись в чёрный, дымчатый клубок.       Альфа замер, ощущая укол недоумения и досады. Как он ни старался отвлечься, взгляд снова и снова возвращался к худой фигурке под столешницей. Теперь, осознав истинные размеры Юнги, он не мог понять, как вообще позволил тому себя напугать. Да, у страха глаза велики. Даже Чимин, будучи в человеческом облике ниже ростом, в волчьем был крупнее и, возможно, сильнее.       Кстати, о Чимине. Как он там? Смог ли поесть? Оказывают ли ему поддержку? Нелёгкое выпало время… Стоп. Почему он вообще думает сейчас о Чимине? У него буквально в двух шагах лежит проблема куда ближе и острее. Юнги почти не разговаривал с ним после того поцелуя на крыльце, отвечая лишь односложно, сжавшись в себе.       Хосок попытался втянуть воздух, пытаясь уловить хоть что-то — запах, эмоцию, намёк. Но его нос, ослабленный вечной разобщённостью с волчьей частью, уловил лишь слабый, грубый запах мыла. Для него мир других оборотней часто был тихим. Он чувствовал лишь самые сильные всплески — ярость, ужас, бурную радость. А сейчас от Юнги не шло ничего. Это могло означать либо глубокое, отстранённое раздумье, либо тихое, безмолвное самоуничтожение. А то и то, и другое вместе.       Не в силах больше терпеть эту тишину, Хосок заговорил в темноту, почти шёпотом:       — Юнги. — Пауза. — Я знаю, что ты не спишь. Не притворяйся.       Чёрный силуэт под столом даже не шевельнулся.       — Я не уверен, что гложет тебя именно это… Но послушай, хорошо?       На этот раз омега пошевелился - переложил голову с одной лапы на другую. Непонятно было - знак внимания или просто усталость.       Хосок горько пожалел в тот миг, что между ними нет настоящей стайной связи. Или, в пределе мечтаний, истинной пары - самой крепкой. Она бы сейчас очень пригодилась.       — Я не знаю, с чего начать, — признался он, и слова потекли сами, вырываясь из того тихого места, где он давно всё это хранил. — Но другого выхода не вижу. У меня нет другого способа, кроме слов.       Он глубоко вздохнул, чувствуя, как ком подступает к горлу.       — Для меня всё это изначально выглядело… странно. Приходит омега, которого я раньше в стае не видел, и просто забирает меня. И прежде чем ты подумаешь - «а как же связь?» - отвечу. Может, ты меня и чувствуешь. Но я - нет. Никого. Родителей чувствую. Брата. Но никого больше из стаи. Они меня чувствуют, а я их - нет. И я ненавижу себя за это.       Голос его задрожал, и первые слезы, горячие и предательские, покатились по вискам на подушку.       — Сначала я ненавидел других. За насмешки, за дразнилки. А что смешнее - за их молчание. Они все думали, что я их понимаю. Чувствую их эмоции, намёки, эту… едва уловимую нотку в запахе. А я не слышу её. Не понимаю, чего они от меня хотят. Только Чимин, когда мы были ещё детьми, догадался. И стал… говорить. Много говорить. Поэтому мы и близки, если можно так сказать. Ты имеешь право ревновать, но для меня он - как второй брат. Не больше.       Он вытер лицо тыльной стороной ладони, пытаясь взять себя в руки.       — Я просто хочу попросить: учти то, что я сказал. Пожалуйста. А я постараюсь учесть твои проблемы и страхи. Если ты расскажешь мне о них словами. Иначе я просто не пойму.       В темноте послышался мягкий шорох, затем - цокот когтей по полу. Чёрная тень всплыла из-под стола и мягко опустилась на кровать, прямо на Хосока, всем своим весом прижимая его к матрацу.       Юнги просто лёг сверху, укрыв его тёплым, шершавым телом, обволакивая запахом - теперь уже явственным, сладким, как спелая малина. И в этот миг Хосок почувствовал такой прилив нежности и трепета, что дыхание перехватило.       — Почему ты всегда спишь в этой форме? — прошептал он, ощущая горячее дыхание омеги у своего виска.       В ответ Мин лишь глубже уткнулся мордой в изгиб его шеи, и альфа понял.       — А, так теплее… Наверное, дрова экономишь. — Было в этом своя, одинокая логика. — Но сейчас лето. Почему не человеком?       Громкое, размеренное сопение было ему ответом.       — По привычке не можешь уснуть иначе? — предположил Хосок, и это подтвердилось, когда влажный, тёплый язык коснулся его виска, осторожно слизывая солёные следы слёз. Успокаивающий, почти материнский жест.       — Хах, ладно, чего это я раскис… — попытался он смущённо отшутиться, но получил лёгкий, предупредительный укус за ухо.       — Ай, хорошо, молчу! — засмеялся он уже по-настоящему и, затаив дыхание, спросил: — Последнее… можно обнять тебя?       Ответом был мягкий язык, коснувшийся его мочки уха. И Хосок обхватил тёплое волчье тело руками, уткнувшись лицом в густую шерсть, вдыхая этот редкий, сладкий запах, теперь уже смешанный с чем-то удивительно нежным.       Впервые за почти две недели они спали вместе. В обнимку. На одной кровати.