Дикий омега с берега реки

      Тишина, осевшая на территории стаи Пак с наступлением сумерек, была обманчива. Охотники разошлись по домам, где их ждали теплые очаги и запахи ужина. Ночные патрульные степенно собирались у южного выхода, готовясь к долгому обходу границ. Мирный ритм жизни, отлаженный, как сердцебиение.       Но в доме вожака, самом большом и крепком в поселении, сердцебиение остановилось. Его заменил гул нарастающей грозы.       — Ты поступаешь с ними несправедливо! — голос Сокджина, ещё детский, но уже твёрдый от отчаяния, взрезал тяжёлый воздух. Ему только десять. Десять лет, и он уже стоит стеной между яростью отца и беззащитностью братьев. Не отца. Вожака.       Ответом был не крик, а низкий, скрежещущий гул, исходящий из самой глубины груди. Звук, в котором не осталось ничего человеческого.       — Не тебе, щенок, решать, что справедливо! — голос Пак Ынхёна навис в пространстве, тяжёлый и влажный, как туча перед ударом молнии. Его фигура в полумраке комнаты казалась неестественно большой, тень её ложилась на стены, поглощая слабый свет очага.       Сокджин не отступил. Он вжал за спину дрожащего Чимина, который прильнул к его ноге, не понимая слов, но всем существом чувствуя леденящий ужас.       — Чимин ещё маленький! — взывал мальчик, и в его голосе звенела не только защита, но и мольба к тому разуму, который, казалось, навсегда покинул отца. — Юнги был старше, но даже он не выдержал и сбежал!       Имя, произнесённое вслух, стало искрой в пороховой бочке.       — Не смей произносить его имя в этом доме! — рёв потряс стены. Ынхён шагнул вперёд, и его аура, обычно сдержанная, контролируемая, обрушилась на сына грузом целой горы. Это была не просто воля - это было давление самой земли, сминающее, ломающее, выжимающее душу. — Этот безродный щенок умер для нас! Пак Юнги мёртв, ясно?!       Маленький альфа закачался на ногах. Кости его хрустели под невидимым прессом. Слёзы, которые он так отчаянно сдерживал, хлынули градом, но не от боли в горящей щеке после звонкой пощёчины. От бессилия. В голове, разрываемой давлением, пронеслось: Он не мёртв. Я видел его. Помню его запах — полынь и дождь. Помню, как он смеялся. Я не верю! Он не умер!       Но язык отказывался повиноваться. Горло сжалось в тугой узел. Волчонок внутри него скулил и забился в самый дальний угол сознания, раздавленный могуществом взрослого, опытного омеги-вожака.       — Ясно… — выдавил он хриплый шёпот, и это было не согласие. Это было падение. Капитуляция.       Он сломался. Не смог. Он - старший брат, альфа - оказался жалок и слаб. Плевать, что ему десять. Плевать на законы природы, где омеги духовно сильнее. Плевать, что такую мощь, наверное, мог выдержать только он, Юнги, чьё имя теперь стало проклятием.       Последнее, что он услышал, - приглушённый крик своего отца и испуганный, задушенный писк Чимина. Потом мир провалился в густой, беспросветный мрак.       Тишина, наступившая после, была страшнее любого крика. Она повисла в доме вожака тяжёлым, ядовитым саваном, предвещая, что сломанным в эту ночь оказалось нечто большее, чем воля десятилетнего мальчика.       — Юнги-я! — звонкий, слишком громкий голос вырвал омегу из мыслей о списке трав. Юнги обернулся. У забора, не решаясь переступить границу, стоял Сокджин. В одной руке он держал глиняный кувшин, в другой - аккуратно завёрнутый в холстину свёрток, от которого тянуло запахом копчёного мяса. Он улыбался. Широкая, светлая улыбка, которая плохо сочеталась с тёмными кругами под глазами и едва заметной дрожью в руке, державшей кувшин. Выглядел он так, словно не спал несколько ночей, но изо всех сил старался этого не показывать.       — Джин? — прошептал Юнги. Его жёлтые глаза широко распахнулись, в них вспыхнула целая буря - недоверие, надежда, растерянность. — Ты… какими судьбами?       Он подошёл к забору. Сокджин оставался снаружи, помня реакцию омеги в прошлый раз.       — Зашёл узнать, как тебе новая кровать, конечно же, — ёрничающе сказал Пак, но его голос сорвался на полтона выше. Он наклонился, оперся о забор локтями, стараясь быть с Юнги на одном уровне. Помнил. — И принёс кое-что. На восстановление дипломатических отношений.       Он протянул свёрток и кувшин через забор. Его пальцы на мгновение коснулись пальцев Юнги - прикосновение было холодным и слегка влажным.       — Хорошая кровать, удобная, — автоматически ответил Юнги, принимая дары, но его взгляд был прикован к лицу брата. — Это всё?       В его тоне прозвучала обида, и Сокджин её уловил. Он засмеялся, и смех его прозвучал чуть нервно.       — Да ладно, шучу я. — Он отвёл взгляд, оглядывая новые ставни, подправленный забор. Смотрел слишком пристально, будто искал в деталях спасение от неловкости. — Новый забор… Ставни… Это Хоби старался?       — Да, он, — ответил Юнги, следя за тем, как Сокджин слишком долго разглядывает сучок на косяке. — Возникли правда трудности, но всё обошлось.       — Знаешь, я вот как мастер скажу… — Сокджин наконец повернул к нему лицо, и на мгновение в его глазах, таких же усталых, мелькнуло что-то настоящее - искреннее восхищение. — Это отличная работа.       Он замолчал, его взгляд скользнул по лицу Юнги, задержавшись на его глазах. Затем он осторожно, почти робко протянул руку, остановив её в сантиметре от плеча брата.       — Можно?       Юнги, удивлённый, кивнул. Пальцы Сокджина легли на его плечо - лёгкое, тёплое, быстрое прикосновение. Как будто он проверял, реально ли это.       — Ты совсем не вырос, — пробормотал Джин с какой-то странной, горьковатой нежностью. — Совсем.       — А ты не повзрослел, — парировал Юнги, и в его голосе дрогнуло что-то давно забытое. — Лицо то же самое.       Сокджин усмехнулся, но в углу его глаза блеснула влага. Он быстро отвёл руку, снова сделав вид, что изучает забор.       — Ну, это ты зря. Я теперь важный мастер, меня все уважают. Даже отец скрипит зубами, но уважает. — Он помолчал, его пальцы снова начали теребить край рукава. — Не отдашь мне Хосока в ученики?       — Нет, — отрезал Юнги, но уже без прежней жёсткости. — Он и так на ферме пропадает. Он мне тут нужен, ясно?       — Ясно-ясно! — Сокджин фыркнул и вдруг резко, почти судорожно прикрыл нос и рот ладонью, отвернувшись. Его плечи дёрнулись раз, другой.       — Я опять…? — голос Юнги стал виноватым, он весь съёжился. Снова. Он всегда всё портит.       — Да нет, что ты, — Сокджин откашлялся, выпрямился, снова натянув на лицо лёгкую улыбку. Но его дыхание было чуть сбившимся. — Просто… пыльца, наверное. — Он махнул рукой, словно отмахиваясь от невидимого пуха.       — Привык я за столько лет быть один, вот и забываю про контроль, — пробормотал Юнги, глядя в землю.       — Да не парься, — Сокджин сделал глоток воздуха, будто проверяя, свободно ли дышится. Потом посмотрел на брата, и его взгляд стал оценивающим, но мягким. — Я убедился, что вы с Хоби, кажется, идеальная пара. Омега, плохо контролирующий свою волчью суть, и альфа, что… — он запнулся, подбирая слова, — …что не чувствует лишнего шума. Не в обиду, Юнги, но не каждый альфа уживётся с тобой. Такой, как я, уж точно.       Он сказал это так, будто констатировал погоду. Но между слов пролегла целая пропасть лет, молчания и невысказанного.       Потом Сокджин выпрямился во весь рост. Лёгкость слетела с него, как маска. Его лицо стало серьёзным, а глаза потемнели, предвещая не добрую весть.       — Я зачем пришёл-то, — сказал он тихо. — Вожак хочет тебя видеть.       Юнги лишь выдохнул. Он ждал этого. Ждал каждый день.       — Я уж гадать начал, когда до него дойдёт.       — Сам знаешь, твоя выходка не могла остаться без внимания, — Сокджин говорил ровно, но его пальцы нервно перебирали край собственного рукава. — Я не могу тут ничего сделать. Особенно учитывая мой статус.       Он умолк, и в тишине между ними повисло всё несказанное: годы разлуки, вина, которую оба носили в себе, и странное, хрупкое перемирие этого визита - с мясом, вином и показной лёгкостью, которая была тоньше паутины.

***

      — Примерно это они и просили тебе передать, — заключил Минхо, сделав глубокую затяжку. Тонкий дымок, горьковатый и смолистый, сплетался с вечерней прохладой. Он только что прикурил самокрутку от тлеющих углей в печке Юнги, и теперь держал её между пальцев с привычной небрежностью учёного, обдумывающего сложную проблему. Его взгляд скользнул к реке, бурлящей у самого порога. — Теперь понял, почему Юнги воду отсюда не носит. Не каждое препятствие нужно штурмовать. Иногда его нужно просто обойти.       — Получается, Юнги и Сокджин пошли к вожаку? — голос Хосока звучал сдавленно, словно у него в горле застрял ком тревоги. Он узнал последние новости и теперь не находил себе места. Как и большая часть стаи, он всегда видел лишь фасад дома Паков — монолитный, неприступный. Истории же, что скрывались за ним, были окутаны одним и тем же словом: «традиции». Когда от семьи отрёкся Сокджин — «традиции». Когда Чимин скрывал беременность — «традиции». Даже Юнги, имеющий к ним какое-то отношение, говорил о них. Что это за традиции такие, готовые раздавить всё на своём пути?       Минхо медленно выдохнул дым, наблюдая, как тот тает в синеве сумерек.       — Если у тебя есть вопросы… — начал он, но альфа резко перебил, повернув к нему горящий взгляд.       — Есть. И не один. Первый - как Юнги вообще мог скрываться столько времени? Как он ни разу не попался патрульным?       Лекарь прищурился, оценивающе глядя на Хосока сквозь дымовую завесу.       — Сразу видно, что в серьёзные дела стаи тебя не посвящали, — омега произнёс это не язвительно, а скорее констатирующе. — Но раз уж спросил - послушай. Видишь ту гору на востоке? Там, где туманы в расщелинах застревают?       Хосок кивнул, не отводя взгляда. Минхо указал туда сигарой.       — Наши восточные соседи - стая Бан. Горные волки. Мой отец родом оттуда. Наша особенность - объёмные лёгкие, адаптированные к разреженному воздуху. Мы не задыхаемся там, где другие захлебнутся.       Чон молчал, пытаясь уловить связь. Минхо продолжил, повернув голову на запад, к едва виднеющимся на холме огням человеческого города.       — А там, двадцать лет назад, жила стая Мин. «Лунные волки».       Глаза Хосока расширились. Лунные волки… это была уже не просто история, а легенда, обросшая мрачными слухами.       — Уже догадываешься об их отличии? — спросил Минхо, прищурившись.       — Жёлтые глаза, — выдохнул альфа.       — И сильнейший феромон. — Лекарь кивнул, делая очередную затяжку. — Они не просто так звались лунными. Они были… дикими до мозга костей. Поклонялись Луне, презирали человеческий облик, жили в волчьей форме годами. Их глаза не меняли цвет при обращении - всегда оставались золотыми. Это делало их уязвимыми среди людей. И это же стало их приговором.       В голосе Минхо не было ни сожаления, ни страха - лишь холодный, аналитический интерес учёного, разбирающего скелеты вымерших видов. От этого становилось ещё жутче.       — Значит, стаи действительно истребляют, — пробормотал Хосок, и перед его внутренним взором всплыли воспоминания: смрад гари, вой боли, почерневшие на пепелище тела. Его собственная, первая стая.       — Выборочно, — поправил Минхо, стряхнув пепел. — Нас и восточных — не тронут. Люди верят, что мы просто замкнутое, но мирное поселение, открытое к торговле. А стая Бан в их записях значится как община горных отшельников-аскетов. Иллюзию стоит поддерживать.       — Но к чему ты всё это ведёшь? — Хосок с трудом вернул себя в настоящее, отгоняя призраков прошлого.       — А, точно, — Минхо будто очнулся. — Я отвлёкся. Смотри. — Он ткнул сигарой в сторону реки. — Эта река - уже не наша земля. Она - граница. А тот лес за ней - территория одиночек. У Ынхёна здесь нет власти. Как и у вожаков других стай. Много лет назад им надоели бродяги, ворующие дичь и сеющие хаос. Они отвели им эти клочки - непригодные для большой жизни, но достаточные для выживания. «Живите здесь, и мы вас не тронем, если вы не троните нас». Примитивный, но работающий пакт о ненападении.       — А этот дом? — Хосок окинул взглядом покосившуюся избушку Юнги.       — Кто знает. Стоял, наверное, всегда. Может, построил какой-нибудь отшельник из людей. Или такой же, как Юнги, кто предпочёл одиночество стайным законам.       В этот момент тишину вечера разорвал протяжный, надрывный волчий вой. Он шёл с севера, со стороны самого поселения. В нём звучала не просто тревога — в нём читалась ярость, отчаяние и призыв.       Хосок вздрогнул, насторожившись. Минхо же замер, его лицо на мгновение стало каменной маской. Он знал этот голос.       — Намджун, — тихо произнёс лекарь, и в его спокойном тоне впервые зазвучала сталь.       — Что это? Что случилось? — Хосок вскочил, сердце заколотилось где-то в горле. Он ничего не понимал в оттенках воя, но чувствовал - это плохо.       Но Минхо уже не слушал. Он резко потушил сигару, вонзив её в землю.       — Сиди тут. Не двигайся с места, — его приказ прозвучал неоспоримо, голосом, не терпящим возражений. И прежде чем Хосок успел что-то сказать, омега резко обернулся. В воздухе хлопнуло, и на месте человека уже стоял крупный, дымчато-серый волк с пронзительными голубыми глазами. Он бросил на Хосока один короткий, пронизывающий взгляд - «Останься» - и растворился в лесной чаще, бесшумный и стремительный.       Следом раздался новый вой. Потом ещё. И ещё. Разные голоса, разные тональности - тревожные, вопрошающие, гневные. Казалось, завыла вся стая. И Хосок, стоя один у реки, сжимал кулаки, чувствуя, как холодная, беспомощная тревога накрывает его с головой. Он ничего не знал. Ничего не понимал. И от этого было страшнее всего.       Вой, разорвавший тишину у дома Юнги, был не просто тревогой - он был набатом, зовущим на расправу.

***

      Этим утром к Минхо, запыхавшись, влетели двое. Чимин, державшийся рукой в кровавых разводах за едва заметный округлившийся животик, и Намджун, чьё лицо было искажено гримасой животного ужаса. Омега, несмотря на сине-багровые гематомы, расплывшиеся по его лицу и, наверняка, по всему телу, шёл сам. Альфа же поддерживал его под руку, но в его глазах бушевал неконтролируемый шторм - отчаяние, смешанное с первобытной, слепой яростью.       — Что случилось? — тихо спросил Минхо, хотя уже всё понимал. Он думал, старый омега хоть какие-то границы соблюдает. Оказалось, нет.       — Он узнал, — проскрежетал Намджун, и в его голосе не было ничего человеческого. Если бы не цепкая, удерживающая его рука Чимина на запястье, он бы уже нёсся назад, в самое пекло. — Всё узнал.       — Осмотри меня, пожалуйста, — попросил Чимин, и в его ровном голосе дрожала только одна тревога - за того, кого он носил под сердцем. — Я боюсь за него.       Намджун лишь стиснул челюсти так, что послышался скрежет. Вся его мощная фигура была напряжена до предела, готовясь в любой миг сорваться в безумный бег.

***

      А в центре поселения уже бушевала бойня.       Сцена, в которую ворвался Намджун, была вырвана из ночного кошмара. Пахло железом, пылью и диким страхом.       В центре площади, превратившейся в стихийную арену, стоял Пак Ынхён. Но не как вожак, вершащий суд. Он стоял как вызов. Его шерсть была взъерошена - демонстративная, ритуальная поза. На земле перед ним виднелись свежие царапины - черта, за которую, видимо, было приказано не заступать. А рядом, прислонившись к старому дубу, тяжело дышал Юнги, держась за глубокую, ровную рану на боку - не от когтей в честной драке, а от точного, расчётливого удара. Дуэль. Старый, дикий обычай вызова «нарушителя». Ынхён вызвал его на поединок, используя закон, который сам же и исказил.       Но Намджун не видел никого. Его взгляд, затянутый кровавой пеленой, намертво зацепился за фигуру вожака. В ушах стоял оглушительный гул - биение собственного сердца, смешанное с воспоминаниями о бледном лице Чимина и его сжатых на животе пальцах.       Он не просто бросился в атаку. Он обрушился. Превращение заняло долю секунды, и огромный светлый волк врезался в Ынхёна с такой силой, что оба покатились по земле, взметая клубы пыли. *!       Ынхён отчаянно сопротивлялся - его когти, острые как бритвы, рвали шерсть и кожу Намджуна, зубы впивались в плечо, пытаясь дотянуться до горла. Но ярость Намджуна была слепой и всесокрушающей. Он не чувствовал боли. Только жгучую потребность уничтожить.       Он не убивал - он кромсал. Ударом лапы выбил дыхание из старого омеги, мощными челюстями вцепился в загривок и с хрустом тряхнул, услышав отвратительный звук рвущихся связок. Ынхён взвыл - звук высокий, полный невероятной боли и ужаса. Намджун ответил низким, горловым рыком, в котором не было ничего, кроме чистой, неразбавленной ненависти.       В последний миг, когда мир уже плыл у Ынхёна перед глазами, его взгляд, затуманенный болью, метнулся через плечо убийцы. Он увидел его. Со Юнхён, его альфа, его муж, стоял на краю площади. Не в волчьем облике, а в человеческом, скрестив руки на груди. Его лицо было каменным, бесстрастным. В его глазах не было ни ужаса, ни гнева, ни даже презрения. Была лишь… усталая, бездонная пустота. И в этой пустоте Ынхён, уже почти мёртвый, с леденящей душу ясностью понял. Понял за что. И почему та самая рука, что должна была его защитить, даже не дрогнула.       Это осознание стало последним. Оно выжгло в нём всё - боль, страх, даже ярость. Осталась лишь горькая, бесконечно одинокая горечь.       Намджун не заметил этого взгляда. Он уже не видел человека. Он видел лишь угрозу, которую нужно стереть с лица земли. Слишком сильным рывком он оторвал челюсти от горла, унося с собой клок шерсти и плоти. Кровь хлынула тёмным фонтаном. Потом был новый удар - когтистая лапа вспорола мягкий живот. Кишки, тёплые и скользкие, вывалились на пыльную землю. Ынхён уже не кричал. Он только хрипел, захлёбываясь собственной кровью. Намджун не останавливался. В припадке слепой ярости он швырял бездыханное, но ещё дёргающееся тело о землю, снова и снова, превращая его в кровавое месиво с едва уловимыми волчьими очертаниями. Он рвал, ломал, топтал, рыча и захлёбываясь пеной. Стая вокруг молчала, затаив дыхание. Никто не сделал шага вперёд, чтобы остановить его. Никто не вступился. Они просто смотрели — и в их взглядах читалось не осуждение, а долгожданное, леденящее душу облегчение.       Только когда первоначальный пыл ярости начал стихать, оставляя после себя пустоту и отвратительную, липкую усталость, сознание медленно вернулось к Намджуну. Он тяжело дышал, его шерсть была мокрой от крови - чужой и своей. Мир постепенно обретал очертания. Он вспомнил. Юнги. Сокджин.       Подняв окровавленную морду, он огляделся. Его взгляд выхватил тёмный, свежий след на коре старого дуба в центре площади. А под ним - чёрное, худое тело, прижавшееся к корням. Юнги. Раненый, но живой. А где… где Сокджин?       В этот момент к нему, уже в человеческом облике, подбежал Чимин. Его здесь быть не должно было. Но он был. Омега, не обращая внимания на кровь и грязь, обхватил мужа, вцепился в него, прижимаясь всем телом.       — Джун-а… Джун-а, вернись ко мне, — его голос дрожал, слёзы оставляли чистые дорожки на грязных щеках. Он взял окровавленное лицо альфы в ладони, заставляя того смотреть на себя. — Посмотри на меня. Видишь? Я тут. Я тут.       Намджун медленно кивнул, его взгляд был пустым, невидящим, будто он всё ещё находился там, в кровавом тумане.       — Зачем ты полез туда? — в голосе Чимина прорвалась боль, прежде чем он снова взял себя в руки. — Обещай… обещай не повторять этого! — это был уже сдавленный крик, который тут же сменился испуганным, безнадёжным шёпотом. — Я не могу потерять ещё и тебя… Пожалуйста…       И только тогда, в этих словах, в тёплых ладонях на своих щеках, Намджун начал по-настоящему возвращаться. Ужас содеянного ещё не накрыл его. Пока было только оцепенение и хрупкая, дрожащая надежда в глазах его омеги.       — Блять… где я?       Голос Юнги прозвучал хрипло, разорвав густую, лекарственную тишину. Не столько слова давались тяжело, сколько само сознание - оно плыло, цепляясь за обрывки боли. Голова гудела глухим, давящим гулом, но это было ничто по сравнению с остальным телом. Оно было одним сплошным, пульсирующим синяком. Попытка вдохнуть глубже отозвалась острой, режущей спазмой в груди и тут же вырвала короткий, болезненный кашель.       — Тихо ты, — тут же отозвался голос Хосока. Он прозвучал очень близко, но странно приглушённо, будто сквозь вату. — Не дыши так. Поверхностно, помнишь? Как тебя учили.       — Ты не ответил, — прошептал Юнги. Он зажмурился, потом снова открыл. Ничего. Не просто темно. Пустота. Мерцающая, абсолютная, без намёка на свет или очертания. Паника, холодная и липкая, схватила его за горло. — Я… я тебя не вижу. Я ничего не вижу.       Тишина в ответ затянулась на секунду дольше, чем нужно. Потом Хосок заговорил снова, и в его голосе была натянутая, но невероятно упорная мягкость.       — Мы у Минхо. В его задней комнате. У тебя… — он запнулся, подбирая слова, которые не ранят, — …у тебя ушиб позвоночника. И сотрясение. Всё будет хорошо, но нужно время. Глаза… это, скорее всего, от шока. Сосуды. Минхо сказал, должно пройти месяцы.              Месяцы.       Это слово всплыло из густого тумана памяти, как обломок кошмара. Неясный шёпот за тонкой дверью. Голос Минхо, усталый и безжалостно честный: «Месяцы, Хосок. Если пройдёт вообще». А собственный голос альфы, сдавленный: «Что значит «если»?». Юнги не был уверен, слышал ли он это наяву или в лихорадочном бреду, но слово врезалось в сознание, как клеймо.       — Дай воды, — выдавил Юнги, и его голос сорвался на полуслове от сухости и этого нового, всепоглощающего страха слепоты.       Он услышал, как Хосок шевельнулся, звук воды, льющейся в кружку. Потом осторожное прикосновение к своему плечу.       — Поднимай голову. Осторожно. Вот так.       Прохладный край глиняной кружки коснулся его губ. Юнги жадно, почти с отчаянием сделал несколько глотков, и живительная влага на мгновение отвлекла от всепроникающей боли.       — Всё, полегче, — Хосок мягко отнял кружку. — Тебе нужно ещё поспать. Лекарство подействует лучше.       Юнги хотел возразить, хотел спросить, что случилось на площади, где Сокджин, что с Чимином. Но тело не слушалось, погружаясь обратно в тяжёлый, наркотический туман. И ещё сильнее, чем боль, его теперь давил этот всепоглощающий мрак. Он протянул руку, нащупывая в пустоте.       Его пальцы тут же наткнулись на другую руку - тёплую, твёрдую, с шершавыми мозолями. Хосок взял её в свои и крепко сжал.       — Я здесь, — сказал альфа очень тихо, и в этих двух словах была вся его собственная, загнанная вглубь тревога, и всё его упрямое обещание. — Я никуда не уйду. Спи.

***

      Время для вопросов Хосок выкраивал по крупицам. Между долгими часами у постели Юнги, где он менял компрессы, подавал питьё и говорил тихие, бессвязные слова, лишь бы омега слышал его голос, и редкими выходами наружу - подышать, наскоро поесть, помочь по хозяйству новой, растерянной стае, оставшейся без вожака. Никто не рассказывал ему, что именно произошло в тот кровавый день. Разговоры затихали при его приближении, взгляды скользили мимо. Но он чувствовал: завеса молчания хранит нечто, напрямую связанное с Юнги. А раз Юнги был связан с семьёй Паков - пусть и странной, разорванной связью - Хосок счел своим долгом докопаться. Не из праздного любопытства, а с упрямой решимостью поисковой собаки, учуявшей след. Он должен был понять, в какое прошлое он вошёл.       Его путь привёл его к Со Юнхёну - вдовцу, отцу нынешнего вожака, человеку, чьё лицо в день убийства было каменной маской. Он застал старого альфу в библиотеке при школе, где тот тихо расставлял по полкам потрёпанные книги. Работа была неспешной, почти медитативной.       — Вы не против, если я помогу? — спросил Хосок, не решаясь сразу начать с главного. Юнхён лишь кивнул, и они несколько минут работали в тишине, пока Хосок не собрался с духом.       — Простите за вопрос… но что вы чувствовали тогда? Когда… всё произошло?       Старый альфа не вздрогнул. Он медленно провёл ладонью по корешку старого сборника легенд, будто считывая что-то с его шершавой поверхности.       — Чувствовал… облегчение, — ответил он на удивление честно, и голос его был низким, простуженным горем. — Позорное, гнетущее облегчение. Я давно понял, что моего Хён-и не вернуть. Я полюбил честного, справедливого омегу с ясным взглядом и гордой статью. А не то… жадное до власти и одержимое контролем чудовище, в которое он превратился.       В его словах была не злоба, а бесконечная, иссушающая горечь. Хосок молчал, давая говорить.       — Он всегда жил по плану. И не вынес, когда жизнь отказалась ему подчиняться, — Юнхён тяжело вздохнул, отодвигая книгу. — Дети… У нас долго не было детей. А потом он нашёл Юнги. На территории одиночек, возвращаясь от стаи Бан. Безродного щенка с такими… жёлтыми, дикими глазами. И всё. Всё своё отчаяние, всю нерастраченную отцовскую ярость он обрушил на него. Потом родился Сокджин. Не долгожданный омега, наследник, а альфа. — Старик горько усмехнулся. — Угадай, на кого упала новая волна гнева? На семилетнего ребёнка, который уже и так жил в страхе. Я пытался встать между ними. Но мне быстро напоминали моё «место». «Не твоя кровь, не твоё дело».       Он замолчал, его пальцы сжали край полки до побеления костяшек.       — Потом родился Чимин. Ынхена на время отпустило. А Юнги… — тут в голосе Юнхёна впервые прорвалось что-то, похожее на гордость, — …хитрый, выносливый щенок, взял да и сбежал. Порвал связь. Мы решили, он погиб. А я, старый дурак, — его голос дрогнул, — я уже успел к нему привязаться. Мне было жаль его. А Ынхёну было жаль потраченного времени. Вложенных усилий в «неудачный материал».       Хосок слушал, и картина складывалась в мозаику - уродливую, болезненную. Он видел теперь не просто «строгого вожака», а машину систематического унижения, которая сломала одного ребёнка и довела другого до бегства.       — А Сокджин? Чимин? — тихо спросил он.       — Игнорировал одного. Давил на другого, готовя в наследники. А я… — Юнхён опустил голову. — Я снова ничего не смог сделать. Был альфой, мужем, но тенью. Пока не стало слишком поздно для всех.       Он поднял взгляд, и его усталые глаза внимательно изучили лицо Хосока.       — Но знаешь, что я понял в тот день, когда вы пришли? Увидев, как он держит тебя за руку… с таким вызовом. Я сразу узнал его. Такие глаза не забываются. Ты ведь и сам это уже почувствовал, да?       Хосок невольно покраснел, вспомнив тот поцелуй на закате, жёлтый взгляд, полный решимости и чего-то дикого, неукротимого. Он почувствовал.       — Не отвечай, — старый альфа хрипло рассмеялся, но в смехе этом не было веселья, лишь горькое принятие. — Вижу ответ на твоём лице. И знаешь… я рад. Искренне рад, что он, в конце концов, нашёл-таки своего альфу. Того, кого не придётся бояться.       Он ещё долго говорил - тихо, обрывочно, больше похоже на исповедь, чем на беседу. Хосок слушал, и тяжесть услышанного ложилась на плечи новым грузом. Но вместе с ней приходило и понимание. Он уходил из библиотеки не с сенсационными подробностями бойни, а с чем-то более ценным - с ключом к боли того, кто теперь доверчиво цеплялся за его руку в слепоте. И это знание не облегчало душу, но делало его решимость крепче.