Голос. Твой нежный голос.

«Poison tree - Grouper» Прошел год. Я до сих пор просыпаюсь каждую ночь от кошмаров, преследующих меня, а иногда и вовсе не могу уснуть – тяжелые мысли рушатся на меня быстрее, чем сон обволакивает мой мозг. Сам я стараюсь не думать об этом злополучном днем, да что уж там – я не могу об этом думать. Тело сразу бросает в дрожь, в горле пересыхает настолько, что даже моря или океана не хватит, чтобы утолить мою жажду, а руки начинают трястись, и я не в силах их контролировать. После того дня я стал неподвластен своему телу. Словно им управляю не я, а кто-то другой. И этот кто-то сидит во мне, сражается с настоящим «мной», желает занять его место, и пока «Я» - проигрываю. Возможно, уже завтра(или даже сегодня – я не был уверен ни в чем), эта тень внутри меня, этот неизвестный мне «кто-то» одолеет меня полностью, и слушаться не будет не только тело, но и мозг. И сам я. Нет, меня уже не будет. От меня осталась только та незаметная черта – крохотная морщинка меж бровями, появившаяся оттого, что я часто хмурюсь. Все остальное у меня забрала суровая метель. Буря. Я… не жаловался. По крайней мере, старался не жаловаться. Мне некому было. У меня не то что не было друзей, у меня даже вряд ли бы были знакомые, которые могли разделить со мной эту боль. Никто не желал меня слушать. Даже те медсестры, что перешептывались между собой, когда я проходил, а потом смущались и на их щеках выступал легкий румянец, вдруг бесследно исчезли. Я их понимал. Немного. Все же, никому не хочется нянчиться с глухим. Я вроде вырос, но все еще оставался маленьким. От меня будто за одну секунду отвернулся весь мир. Так чувствуют себя люди, которым мне приходилось ампутировать руку или ногу, чтобы спасти их жизнь? Так чувствуют себя люди, которые потеряли что-то очень ценное в жизни? Не то чтобы у меня в жизни было что-то ценное. Скорее, у меня не было ничего. Абсолютно. Я все потерял еще в детстве, после того, как лишился родителей. Я даже и не плакал – слишком маленький был. Позже я, конечно, вырос и уже понял, что когда они ушли – забрали частичку моей души, и тогда я лишился самого ценного. Будто бы лишился самого себя. И я просто… привык так жить.    Сейчас на часах около часа ночи, я сижу в гостиной на мягком простором диване, удивительно, но не белого цвета, перед ярким экраном ноутбука и выпиваю уже третью чашку кофе, но это кажется бесполезным делом. Смотрю на дату в маленькой панели, немного прищурив глаза – 28.12.2023 – отсвечивается на нем, будто кровью. Меня снова бросает в дрожь. Это уже не защитная реакция, это обычное состояние моего организма. Ровно год назад, я – Лань Ванцзи, по совместительству лучший хирург города, - попал в автокатастрофу, где лишился слуха. Не буду таить, по мне это ударило очень сильно.    Я тогда проснулся посреди ночи, еле открыв глаза, понял, что чертовски изнывает все тело, что даже больно пошевелится. У меня был перелом руки и вывих колена, но это последнее, о чем стоило бы переживать. Я оглядываюсь, а вокруг меня только больничные койки и белые, пропитанные ужасным запахом стены. Такой же белый потолок, с которого уже будто снегом в метель сыпется штукатурка, и оседает на линолеуме, что выглядит просто отвратительно. Меня пробирает холод – жуткий вид. Я ненавидел лежать в больницах даже будучи врачом. Меня будто кипятком ошпаривало каждый раз, когда я заболевал чем-то серьезным и врач говорил, что необходимо лечь в больницу. Я наотрез отказывался. Пичкал в себя таблетки, которые только было можно(и нельзя тоже), лишь бы поскорее моя «простуда» ушла туда, откуда пришла и не возвращалась. Я пытаюсь приподняться на локтях, но меня озноб пробивает. До ужаса дикий озноб. Такой боли я еще не чувствовал ни разу. Меня будто распилили пополам, а я все же остался жив. От меня будто отрезали все конечности, включая ноги, а я все пытался идти, наплевав на эти мелочи. В мою голову еще не шли соображения происходящего, передо мной будто раскинулась белая пелена; туман заполонил мой разум полностью, и я забыл, как думать. Забыл, что такое думать. Никто не поверит – врач и боится больниц. Но никто и не знает почему. Я тщетно бью себя по щекам, пытаюсь проснуться, убедить себя в том, что это просто сон, что я пришел уставший, вновь ничего не съел и упал на кровать прямо в одежде(что мой дядя никогда не одобрял) и был настолько обеспокоен, что приснился такой несуразный кошмар. Сейчас раздастся рингтон в моем телефоне, я протру сонные, никогда не высыпающиеся глаза, недовольно возьму трубку, чуть отведя её от уха, потому что орут слишком громко, а до кнопки уменьшения звука я в полусонном бреду додуматься не могу, проводив все это тяжелым вздохом поеду на работу, оперировать очередного больного. Ведь так…?   Я еще раз оглядываю все вокруг. Пытаюсь построить цепочку событий: я просыпаюсь, слышу в трубке голос Сичэня, одеваюсь, сажусь в машину и еду… А что дальше? Дальше свет фонарных столбов, снег, бьющийся в окно, темнота… Крик. Я слышал крик. Чей он был? Точно не мой. Я напрягаюсь, хмурю лоб – всегда так делаю, когда думаю, хотя окружающие считают, что я чем-то недоволен.   Наконец, среди кромешной тьмы и легкого света луны через шторы, я замечаю, что моя нога в гипсе. Если перелом, значит я в хирургии. Если в хирургии, то где-то поблизости должен быть Сичэнь. Это первое, о чем я подумал. Меня почему-то вовсе не волновало, почему именно моя нога в гипсе. Может, я все еще думал, что это сон, может, я просто заболел и слег с температурой, такой высокой, что даже забыл, где я вообще нахожусь – дома или в больнице. И в целом разницы никакой – что там, что там все белым бело, разве что запах у меня более приятный, и потолок не осыпается. Ну и, лампы не жужжат так противно, что от напряжения их хочется разбить голой рукой.   «Сичэнь!» - кричу я, наплевав, что в палате помимо меня находятся еще два человека. Они-то крепко спят, а вот я места себе найти не могу в этом ужасном помещении, от которого меня уже хотело тошнить. Моя голова шла кругом, перед взором все расплывалось, и, честно говоря, я сначала даже ничего не понял. Прошло около десяти минут моего томительного ожидания, и я зову его снова. Снова. И снова…   Я не привык быть нуждающимся в чьей-то помощи, и потому мне даже было стыдно и неловко. Конечно, любой бы на моем месте поступил бы точно так же, но я не мог. Я из семьи Лань, где на каждое твое слово тебе парируют миллионами правил. Я из семьи Лань, где ты, едва ли вздохнув от усталости, можешь сомкнуть глаза и прилечь хотя бы на полчасика, потому что вся твоя жизнь – одна сплошная работа, где ты пашешь без продыху. Но я привык к такому и смирился. Позже уже не говорил ни слова и все терпел, но, кажется, я вообще единственный в этой семье, кто может испытывать хоть какие-то чувства, ибо мне сейчас до безумия страшно и я не могу думать на холодную голову. Страшно и стыдно. Стыдно и страшно. Меня будто разрывают мои чувства, будто сердце изливается кровью, и мне проще убежать и жить где-то далеко в лесу, в полном одиночестве, чем встречаться хоть с кем-то из моей семьи.   И в один момент я вдруг понимаю, что сам не слышу своих криков. Мои губы просто беззвучно двигаются. Я пробую еще раз крикнуть, но не слышу ничего. Абсолютно ничего. Я чувствую, что мое горло разрывает от любого звука, изданного мной, будто я ору настолько сильно, что мои связки вопят от боли и перестают работать, но на деле, лежа на больничной койке с гипсом на руке и ноге, я не слышу ничего. Это ужасное чувство. Это когда ты маленький, а дядя ругает брата за стенкой за твою же шалость. Это когда ты лежишь холодной ночью на кровати, смотришь в потолок, после того, как тебя наказали за то, что пришел домой с полными ботинками снега, и ты остаешься без подарка на новый год(с этими правилами позже я научился мириться). Это когда ты глазами, полными слез, пытаешься что-то выкрикнуть, но тебя не слушают. Это чувство полное противного и болючего опустошения. Я не знаю, действительно ли я кричал, потому что, вполне вероятно, что я просто прошептал имя брата, а потому никто, абсолютно никто меня не слышал. Да что уж там - я сам себя не слышал. Мое тело вновь пробирает колючая дрожь. Да когда же это все закончится?!   Первой моей мыслью было то, что на деле я просто сплю или, может, у меня шок после аварии(я предположил, что она, возможно и была, а не просто причудилась мне), поэтому организм блокирует попытку услышать что-либо. Я пытаюсь встать, чтобы самостоятельно найти хоть кого-то, кто мог бы мне доходчиво объяснить, что вообще происходит, но мое тело не поддается. Оно просто бездвижно валяется на постели, не давая мне и попытки пошевелить им. Неужели я и двигаться больше не смогу? Ни слышащий, ни двигающийся? Бред.   Перед глазами все начинает кружиться только сильнее, глаз дёргается даже от света луны, падающего мне на слегка оголенные плечи. Мне становится трудно дышать. Я, вдруг почему-то, боюсь. Не таким страхом, каким обычно я в детстве стоял перед дядей, отчитывающим меня за то, что я заговорил о запрещенной в семье теме(я спросил, почему Бог вдруг решил как я могу жить). Не таким страхом, каким мое тело покрывалось, когда я слышал лязг ремня на старинном официальном костюме дяди. Это был непривычный мне страх. Такой, что кожа покрывалась красными пятнами, сердце обливалось кровью, желудок отвратительно гудел. Не такой жизни я себе хотел. Никогда не хотел. Вот уж — лишиться слуха и тела в свои двадцать ради и почему? Потому что спешил спасти жизнь другому человеку! Интересно, его все же смогли спасти или меня можно считать «везунчиком» в сравнении с ним? Не знаю, но себя никаким «везунчиком» я не считал и пусть только хоть кто-то попробует мне сказать, что я должен благодарить Бога за то, что я вообще выжил. Моя жизнь и до этого не имела особого значения. Я жил, потому что нужно было жить. Я жил, потому что жили все остальные. Я жил, но я не знал для чего мне жить.   Сейчас все мое тело – не мое, мной будто завладели. Даже мои руки оказываются неподвластны мне; они тянутся к ушам, касаются, чтобы убедиться, что они вообще на месте, и, может быть, мне действительно все кажется.   « — Ты слишком мало молишься, Лань Ванцзи. Бог тебя покарает! »     Видимо, этот момент настал. Ты прав, дядя, я молюсь не так часто(видимо, три раза в день, вместо завтрака, обеда и ужина, было слишком мало, а моя вера была не так сильна, опять-таки по словам дяди) и, судя по всему, пришел черед моего покаяния.   Я сам не понял, как уснул, но мой организм ослаб настолько сильно, что я, оказывается, проспал до часу дня. Проснулся оттого, что меня неугомонно трясли за плечо, с явным желанием разбудить как можно быстрее. Я хмурю брови и не спешу открывать глаза. В голове всплывает образ дома, моей белоснежной постели, мягкого домашнего халата, звона будильника, и мне просто хочется распластаться на этой самой кровати и забыться. Наблюдать, как медленно плывут облака в направлении чего-то. Но они знают, куда направляются. А я не знал своего нужного течения никогда.   Спустя около пяти минут, что я провел в полудреме, представляя свою пусть и нелюбимую, но теплую постель, трясти за плечо меня не перестают, поэтому я вынужден всё-таки открыть глаза, что сделать мне было достаточно трудно, ибо недомогание все же овладело мной довольно-таки сильно, и оглядятся вокруг.   Я тут же вскакиваю, а после чувствую, как чья-то рука меня приостанавливает, жестом указывая на то, чтобы я лежал дальше. Я покорно выполняю это действие, хотя все ещё не понимаю, что происходит. Где я был вчера? Точно. В больнице. Я прикусываю щеку изнутри, чтобы мое волнение не увидели – но сердце предательски выбивается из грудной клетки - , и вопросительно смотрю на подошедшего человека. Сичэнь. Ну наконец-то. Я собрался было что-то сказать, но брат серьезно и как-то неодобрительно качает головой. Он не произносит ни слова. Хотя по его лицу все можно прочитать — он явно обеспокоен чем-то. И чем это только? Неужто мной? Вот ещё! Я полностью здоров, Сичэнь, смотри! Мне только... только чего-то не хватает. Я, кажется...ничего не слышу...   Он поджимает губы, и я чувствую, как нервно катится ком в его горле куда-то вниз, неприятно оседая в желудке. Он пронзает меня холодным взглядом, а я лежу на койке, не понимая ничего, что происходит. Хлопаю длинными ресницами, потупив взгляд куда-то вниз, пряча нелепый вид под длинными волосами. Я не мог выглядеть нелепо, но почему-то сейчас ощущал себя именно таким. Я чувствовал себя беспомощным ребенком, к которому никто не придет. В детстве я вынужден был мириться с тем, что всегда и везде я справляюсь в одиночку, что не будет того трепетного тепла от близких, не будет гордости за полученную пятерку или выигранную олимпиаду. Я — сильный человек, и оплошать я не имею права. Почему тогда сейчас мое тело так дрожит...? Почему никто, никто не может ответить на вопросы, что проносятся у меня в голове...? Почему никто...меня не слышит...   Брат достает телефон и с все таким же серьезным лицом быстро печатает что-то. Я уже было подумал, что он пишет дяде с оповещением о том, что я очнулся, и хотел попросить его напомнить привезти мне немного еды, ибо я уж очень изголодался.   — Сичэнь, не мог бы ты... - и в ту же секунду меня обдает жаром. Мое тело будто покрывается тысячью волдырями после самого сильно ожога; все отвратительно чешется, неприятно болит, ужасно колет, противно жжет, не даёт нормально дышать. В лёгких будто что-то осело, что-то забилось, что-то, что надо прокашлять, и я собираюсь это сделать, но вместо кашля слышу... Ничего. Я задыхаюсь.   В панике оббегаю глазами всю комнату, потом смотрю на брата. Он тихо и огорчённо кивает, уводя взгляд куда-то в сторону. Я же смотрю в белую стену. Сейчас во мне слишком много слов. Слишком. А я... ничего не могу сказать. Я будто поставил жизнь на паузу. Смутно помню, о чем я вообще тогда думал. Наверное о том, как я буду жить дальше. Хотя, признаюсь честно, меня это никогда не интересовало. Лишь потому, что я знал, что будет дальше. Работа, потом свадьба с какой-нибудь девушкой, под стать мне, медовый месяц, ребенок, второй, отпуск, сплошная головная боль, и... Сейчас даже то, что мне не приходилось по душе взяло и разрушилось. Кануло в бездну. С треском разлетелось. Я будто получаю свою самую сильную пощечину по лицу, каких не получал даже от дяди.   Я ни о чем не могу думать. Мои глаза бешено бегают по палате, пытаясь найти якорь, за который можно было бы взяться, чтобы не утонуть. Но я тонул с каждой секундой. Брат приободряюще берет меня за плечо и похлопывает по спине, мол, нестрашно, переживём. А мне страшно. И я не знаю переживу ли.     Я лишился работы почти сразу же. Нет, не потому, что меня уволили сказав, что глухие им не нужны, я сделал это сам. Во-первых, я понятия не имел, как буду помогать другим людям сохранять здоровье, когда не смог достаточно хорошо уберечь свое, во-вторых, просто представить себе не мог глухого хирурга в операционной. Ну и, в-третьих, не хотел себе напоминать об этом травмирующем событии, ибо дорога, ведущая в хирургию, навевала мне ужасные воспоминания, что меня сразу бросало в неприятную дрожь.   Я устроился в какую-то компанию, менеджером маркетплейсов. Мало что об этом знал, но они очень нуждались в сотруднике, поэтому не отказали даже глухому, поэтому я быстро освоил необходимые навыки и справлялся не так плохо. Для бывшего хирурга. Я недолго мирился с тем, что со мной случилось. Мне все ещё трудно просыпаться по утрам, с осознанием, что не слышу собственный будильник; все ещё трудно не слышать, как кипит чайник; трудно не слышать, как на телефон приходят уведомления; трудно не слышать вообще ничего, но я постепенно привыкаю к такой жизни.   Моя семья не особо-то меня и поддерживала. Точнее, брат поддерживал, навещал меня довольно часто, а дядя словно исчез из моей жизни. Он как-то написал мне мелом на доске в его кабинете(специально издеваясь), что я сам себя к такому привел, и больше мы эту тему не поднимали. Я редко его видел - он был весь в работе, да я и не просил большего. Я стал чувствовать себя более одиноко, чем когда-либо. Понимал, что эту горечь, эту боль и обиду я вынужден разделить с собой сам. Я часто слышал, что Бог испытывает людей. Но сколько можно испытывать меня? Я и так лишился всего, чего можно было только – зачем тебе вдруг потребовалось лишить меня и слуха? *** Я мну под собой чистую простынь, пахнущую любимым порошком и кондиционером для стирки, утыкаюсь лицом в мягкую подушку из овечьей шерсти, лениво потягиваюсь и зеваю. Моя голова гудела после вчерашней недо-тусовки, которую мы с устроили с И Чэном и Хуайсаном(это тот барабанщик из группы, по совместительству мой лучший друг), решив отпраздновать годовщину моего выхода из продолжительного реста. Я и сам забыл, какого числа это произошло, и удивился, узнав, что ребята помнят.   Я пошутил, что видимо, они ждали этого события намного больше, чем я, а они серьезно закивали головой и сказали, что это действительно так. Я лишь рассмеялся, открывая виски и доставая из пакета колу.   Дальше я смутно помню, что было. Мы пели караоке, танцевали под рок-н-ролл и какую-то попсу, любимую Хуайсаном, потом играли в правда или действие(да-да, заезженное клише, но а кто не грешил этим?), И Чэн на спор со мной снял трусы и пробежался голышом по моему дому, а Хуайсан записывал все на видео и громко смеялся. Этот смех до сих пор осел в моей голове, даже до самого утра. Ну, если пятнадцать часов дня можно назвать утром.   Я быстро накидываю на себя футболку на два размера больше моего, что предательски скатывается с плеча и оголяет мои ключицы. Осматриваю себя в огромном зеркале во весь рост и неодобрительно покачиваю головой, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, иногда приподнимая футболку. Черт, а мне видимо правда стоит пойти в качалку – мое тело слишком худое, не каждого парня такое привлечет.   Я знал, какие слухи ходят обо мне, и никогда не отрицал их. Потому что это было правдой. Нет, с нарушителем закона я бы еще поспорил – я и мухи не обижу, а тут вдруг говорят, что я насильник или что-то еще! Я не углублялся в подробности, не хотел раздувать скандал, да и вообще не понимал, откуда слухи взялись. Я, конечно, люблю пофлиртовать, но дальше поцелуев в засос, стыдно признать, не заходил никогда. Хотя иногда хотелось добавить в жизнь страсти. Я тот еще любитель выпить, но до наркотиков не опускался – я еще не настолько убогий, а вот получить хоть какую-то эйфорию мне хотелось. Пиво, водка и не самые дорогие сигареты уже не справлялись, признаюсь честно. У меня не лучшая жизнь, но, по крайней мере, я сам такую выбрал и не жаловался. Мне хватало сполна, но назвать свою жизнь хорошей или, хотя бы, приятной я не мог. Язык не поворачивается сказать это, когда в голову проникает сигаретный дым и прожигает все внутри. Такими темпами прожжет и меня полностью, а я буду и не против.   Кофе варится слишком долго, и я бурчу себе под нос ругательства. Не дай боже эта машина девяностых годов еще и сломается! День будет испорчен, даже не начавшись. Я живу в съемной квартире и денег у меня не безмерное количество, поэтому добродушная бабушка, в чьей квартире я и поселился, отдала мне свою кофемашину, сказав, что больше не нуждается в ней, ну я и не думал отказывать. Каждый раз тратить деньги на покупку кофе в каком-нибудь заведении не особо хочется, так что пусть этот драндулет справляется как может.   Я вновь сонно зеваю и смотрю в заляпанное окно - снова придется отмывать его. Даже не помню, как мы умудрились так его испачкать. Плевались, что ли? Тихо смеюсь и прикусываю нижнюю губу. Да уж, вот что-что, а посидеть в компании своих друзей и хорошенько выпить я мечтал еще как. Это расслабляло, не больше, чем музыка и моя гитара, конечно, но позволяла прийти в норму после тяжелого дня. Я носился туда-сюда с бумагами, потому что мой продюсер что-то там напутал и ушел в отпуск на две недели. Хорошо ему там, на море, а ты – Вэй Усянь, иди работай!   Солнце приглушенно освещает улочки города. Сейчас самый разгар дня, поэтому на дороге даже и прохода нет – люди толкаются, топчутся на месте, бегут, опаздывая на свой автобус, или, наоборот, идут размеренными медленными шагами, как например мужчина в белом. Смеюсь в мыслях оттого, как я его назвал – отличное название для фильма! «Мужчина в белом». А какой сюжет можно придумать? Это была бы фантастика, детектив или драма? Скорее романтика. Я отбрасываю эти мысли так же быстро, как они и появились. Но… почему-то я не могу оторвать от него взгляд. Его волосы – идеально расчесанные и уложенные - все-таки выбиваются из белой ленты, которой он их и завязал. Ветер играется с его спущенными темными прядями, он неловко, длинными пальцами, убирает их за ухо и ускоряет шаг. Он действительно облачен во все белое, что я задумываюсь – а не призрак ли он? Водолазка с широким воротом была заправлена в льняные брюки(мысленно завидую и хочу купить такие же), на плечи накинуто белое пальто, по виду на размер больше, на ногах белые осенние ботинки, хотя на дворе уже зима.   И как он так ходит? Неужели ничего никогда не пачкает? В моем гардеробе не было места таким светлым вещам, я очень неуклюж, а потому всегда что-нибудь пролью на себя. Я предпочитал носить темные вещи, черные, синие или бордово-алые, неважно. И меня всегда удивляли такие люди, как он – он выглядит идеально, будто сам ангел спустился с небес. Уже догадываешься, что у него в жизни так же идеально все. Большой дом в таких же выбеленных оттенках, престижная работа, возможно, свой бизнес, любящая жена и ребенок. Завидовал ли я им? Нет. Скорее хотел быть с ними. Конкретно с этим – тем более. Нет, ну правда! Он слишком привлекательный. Для такого, как я, уж точно. У него острые черты лица, но более мягкие глаза, будто бы кричащие «я божий ангелочек!», тонкая шея, выпирающий кадык, который мне бы, признаюсь честно, хотелось вылизывать, но при этом накаченные руки и тело, что виднеется через его облегающую водолазку. Он в наушниках, и в них, как мне кажется, играет Гарри Стайлс или что-нибудь ему подобное. В сравнении с ним – я дьявол, поднявшийся с самых глубин ада. Мои волосы не такие прямые, они неаккуратно вьются и чаще всего завязаны в тугой хвост. У меня впалые скулы и синяки под глазами, на лице смутно проскакивают пару родинок. Губы не такие пухлые, как у Анджелины Джоли, цвет у них мертвенно-бледный, как и у всего моего тела, к слову. Я худощав и не накачан, мои руки слишком худые и длинные, поэтому я смотрюсь скорее нелепо. У меня выпирают ключицы и это – единственное, что мне нравится. Не то чтобы я жаловался на свою внешность, но гены мне передались плохо. Моя мама лучше и красивее любой модели на навороченных журналах, отец в моем возрасте любую мог сразить наповал – полная противоположность Леонардо Ди Каприо, но еще куда более сексуальный. Я опираюсь рукой на подоконник, не отрывая взгляда от него, пока он скрывается за стенами торговых центров. Я почему-то расплываюсь в улыбке.   Кофемашина издает непонятные звуки, и мне приходится расстаться с тем самым «мужчиной в белом»(расстаться с самым приятным!), чтобы выругать этот никчемный прибор. Сломался все-таки.   Быстро сверив деньги на счету, я удостоверился, что мне вполне хватает на кофе, и, накинув на себя первый попавшийся свитер, выбегаю на улицу. Погода не такая теплая, чтобы я мог выбегать в одном свитере, но и не минус тридцать, к тому же мне буквально перейти через дорогу, чтобы прийти в первое же кафе и получить свой несчастный кофе. Это уже вошло в привычку – без него не мог начаться ни один мой день, иногда и закончиться тоже. Пусть я и скрываю это от других, но я очень нервный человек, если кому-то интересно, почему мои губы почти всегда в крови – не потому, что я целуюсь так много и часто(в последние полгода я не целовался ни с кем вообще…), а потому, что я сам довожу их до такого состояния, когда волнуюсь и обкусываю все до шрамов и незаживших ранок. В заведении целое столпотворение. Невовремя я зашел, конечно… Ну, а что остается? Далеко идти мне не хочется, а эта гребанная машина работать не хочет! Надо будет поднакопить и приобрести новую, я не смогу так вечно бегать сюда за одним только кофе.   - Большое латте, пожалуйста, - устало говорю я какому-то взбаламученному парнишке. Видимо, это его первая запара. Я мысленно сожалею ему и засовываю руки в карманы – все-таки замерзли.   - Здесь или с собой? – он смотрит на меня так злобно, будто хочет придушить, а я нервно улыбаюсь, вспоминая, как подрабатывал сам.   - С собой.   Но мой заказ почему-то был озвучен как «Вэй Усянь, Ваш большой латте здесь». Я удивленно поднимаю брови вверх, хочу уже начать ругань, но парнишка смотрит на меня так озлобленно и устало одновременно, что я оплачиваю заказ и думаю, что посидеть в кафе не такая уж и плохая идея.   Думал. Но свободных столов не оказалось вообще. Ни одного. Кто-то работал, кто-то пришел с компанией, кто-то так усердно пыхтел над ноутбуком, что я решил, что к таким подсаживаться точно не буду – вероятно, они пишут курсовую, а я, если подсяду, буду человеком, на который можно выпустить весь свой пар. Меня даже передергивает. Нет уж, спасибо.   Осматриваю заведение еще раз и замечаю, как в дальнем углу кофейни, на самом неудобном месте(зато возле окна!), сидит тот самый названный мной «мужчина в белом». Я нервно смеюсь и сглатываю ком в горле. Вот уж совпадение! Кто бы мог подумать?!   Он задумчиво смотрит в окно, обводя всех взглядом. На столике стынет кофе и официантка приносит ему десерт – шоколадный чизкейк -, а он сидит в наушниках и удовлетворительно хмыкает. Он такой надменный или мне просто показалось? Тогда на всю его красоту можно закрыть глаза. Ненавижу таких людей – ему что, сложно даже улыбнуться и сказать «спасибо»? Нет, я понимаю, он богатый, красивый, сексуальный и… и его длинные пальцы поднимают чашечку кофе ко рту, они слегка дрожат, что я даже вскидываю брови – ни разу не видел, чтобы такие люди дрожали, губы ошпаривает кипятком, но он с невозмутимым видом смотрит куда-то в окно, слизывая остатки пенки, и я… И мне так хочется слизать с его губ пенку самостоятельно. Я застываю в проходе и меня толкают в плечо, шипя что-то, но я не слышу, я только… только вижу, как его глаза резко обращаются на меня, испепеляют взглядом, и я будто таю. Плавлюсь, как пластилин, я становлюсь таким мягким, что кажется, ноги не выдержат, поэтому все, что мне остается сделать – подлететь к нему будто на крыльях и сесть на слегка пошарпанный красный диванчик рядом.   - Привет! – я неуверенно улыбаюсь и сразу же поджимаю губы. Ну какое еще «привет»? Вэй Усянь, тебе гребанных двадцать лет, а ты знакомишься с мужчиной своей мечты простым «привет!» Боже, ну какой позор.   Но мне ничего не отвечают. Его губы шевелятся в попытке что-то сказать, но он в ту же секунду отводит взгляд снова в окно. Видимо, «привет» было действительно лишним.   - Ам… Здравствуйте? – я чувствую себя полным идиотом. Чувствую, как мои щеки заливает румянец, начинаю кусать свои губы – снова волнуюсь. И чего меня так распластало? Я же Вэй Усянь, черт тебя дери! Да я таких, как он в первую же секунду в постель могу затащить!   Я мысленно даю себе пощечину. Нет, не могу. Таких, как он, я еще никогда не видел, и такие, как он, скорее меня в постель затащат, чем я их. Я робел перед ним, я чувствовал, будто он прожигает меня взглядом, хотя взгляд его на самом деле был обращен в другую точку. Я кричал, вопил, желал, чтобы он хоть на долю секунды посмотрел на меня вновь, но он был слишком недоступен. Его степенный вид разбивал мне сердце, а мягкий взгляд склеивал его вновь. Господи Боже, что же ты со мной творишь… Мои колени нервно трясутся, и я хватаюсь за них обеими руками.   «Мужчина в белом» медленно достает телефон и что-то печатает своими длинными пальцами, а я лишь смотрю на них, не осмеливаясь поднять взгляд, думая, как бы я хотел расцеловать каждый из них. Смаковать их губами, пробовать на вкус… Дерьмо. Вэй Усянь, куда делась твоя наглость и смелость в такой ответственный момент? Черт тебя дери, «мужчина в белом»!   Он протянул мне было телефон, но я слышу, как сзади раздается треск, и оборачиваюсь на звук.