Requiem

      Ей едва хватило сил на то, чтобы разуться. Она упала на диван, зарылась руками в волосы, с силой их сжала. Голова раскалывалась. Дорога до дома забрала у Эстер последние силы. Она закрыла глаза — на чёрном фоне плясали разноцветные круги. Музеи, картинные галереи всегда влекли за собой перегруженность сознания. Сейчас Вамми слабо себя контролировала. Не могла переключить внимание на что-то ещё. В памяти всплывали картины, десятки картин, они были навязчивые, они мешались в голове в нечто бесформенное, бессмысленное.       Она стиснула зубы, чувствуя, как черепушка раскалывается. Ей хотелось изогнуться от этой боли, впечатать ладони в веки, не то закричать, не то взвыть. Выпятить грудную клетку вперёд, лёжа на диване — это могло походить на детскую истерику. Мышцы тянуло. Вамми вспомнилось, как она точно так же лежала у себя дома, выкладывая Джону Доу всё-всё. Всё то, что копилось, было закупорено внутри, терзало её, а потом нашло свой выход через слёзы.       — Пап, я не хочу жить! Не хочу! — она ревела тогда, слёзы катились по щекам, голос срывался на хрип от крика. Ей было тринадцать. Это худший возраст. — Не хочу, не хочу, не хочу!       Всё тогда навалилось одномоментно. Школа, Барбара, гормональный всплеск. Она не знала, кого во всём винить. Она устала. Эрин хотелось сбежать — и неважно, куда. Она ненавидела всё на этом свете. Вамми утопала в Барбаре всё больше, она грызла её по частям, клевала, будто хищная птица, дырявя грудную клетку, сдирая кожу. Слёзы застилали взор, Эстер царапала себе лицо, дрожала от каждого всхлипа, кричала, заикалась так, что слова едва ли можно было разобрать. Не могла сделать вдох, задыхалась, затем снова кричала. В пустоту, в никуда.       — Не говори так, — голос отца утопал в напускной строгости, но Эрин знала — происходящее его пугало. — Ты очень хорошая девочка, — он сел рядом, — скоро приедет мама и…       — Мне сейчас надо, — она перевернулась на бок, зарываясь руками в волосы. — Сейчас! Я не могу больше! Не хочу!       Горло рвали всхлипы, грудная клетка дрожала, Вамми была громкой, не такой, как обычно. Барбара расширила границы. Она больше не делала то, что обычно. Эрин не знала, что отдувалась за своих родителей. Мисисс Марш сказала, что их отлучат от опекунства, если кто-то узнает про это. Что их заберут у Вамми. Что она будет предательницей. Что нужно терпеть, чтобы их сохранить. Потерпеть. Она могла терпеть. Могла ведь? Могла!       — Эрин, милая, прошу, расскажи, что случилось, ну пожалуйста, — повторял отец, удерживая её за плечи, чтобы в порыве истерики Вамми не вывернула себе конечности. — Прошу. Говори.       Она не могла. Не могла рассказать. Никому не могла рассказать о Барбаре. Ни единой душе на этой земле, ведь знала, что если расскажет, то будет хуже. Будет ужасно. Это будет катастрофой. Если она всё расскажет — её жизнь обернётся только в больший ад. Она — подопытная крыса, лягушка, которой оторвали голову и дёргают за лапки, проверяя рефлексы. То, что она испытывает сейчас — это «отрубить палец, чтобы спасти руку». Её никто никогда не поймёт. Все над ней будут издеваться. Измываться. Бога нет. Нет его, и всё тут. Ей хотелось сейчас содрать крест, задушить себя цепочкой, избавиться от испытания, которое ей не по силам.       Хотелось закричать: «она трогала меня». Она трогала-трогала-трогала. Тело Эрин никогда не имело какой-то ценности, она — лишь манекен, ничего больше. Эстер подставляют под холодные руки врачей, под холодные руки Барбары. Вертят, трясут, кружат. Так всегда было, есть и будет. Всегда! Вот бы она была ядовита, покрыта тонкой плёночкой отравы, чтобы стоило к ней прикоснуться — люди падали замертво. А у Джейн и Джона был иммунитет.       Крепче вцепившись в отцовские руки, Эрин заползла на колени к Джону, прижимаясь лицом к широкой отцовской груди.       — Я не могу… — выла она. — Я хочу умереть, пап. Я не хочу…       — Не говори таких вещей, ты же наша девочка, как мы можем тебя оставить? — от каждого слова было только больнее. — В школе что-то?       На школу ей было плевать. Но она быстро закивала, чувствуя, как каждый кивок не приносит ничего, кроме обиды. Лучше б она была немой, чем говорящей, но неспособной высказаться. Не способной найти защиту. Не способной найти спасение. Всё гнало её, как зайца, а её жизнь была безумным хищником. Она дрожала, трепыхалась, но клыки уже прокусили шею, она мучилась в агонии, она хотела исчезнуть, буквально мечтала об этом.       — Ты больше туда не пойдёшь, — голос отца был твёрд. — Не пойдешь, слышишь? Мы со всем разберёмся. Будешь учиться тут, дома. Никто тебя не тронет, понятно?       Ей не сбежать. Ни за что. Не спастись. Ну вот никак. Джон и Джейн обязаны водить её к врачу. Она даже не товар, так, договор купли-продажи. Всё будет так, как написано в бумажках. Вамми сдали в аренду семье Доу. Но у любой аренды есть свои условия. Джейн будет возить её на машине в тот центр. Она будет продолжать видеться, беседовать с Барбарой.       Плач сменился на тихий скулёж. Вамми больше не кричала. Она цеплялась за отца, как утопающий за спасательный круг. И пусть ей никто не поможет. Пусть. Вамми знала обо всём, что оставалось за кулисами. Помнила. Подслушала. Сложила два плюс два. Джон и Джейн Доу оставались с ней не только потому, что любили. Это была их работа. Они работали её родителями. Единственная, кто был с ней по своей воле — Барбара. И та — лишь для того, чтобы мучить, терзать.       На тонких детских ногах Вамми были синяки. Но самая крупная гематома была не снаружи. Она отпечаталась в сознании всеми теми вещами, которые ей приходилось делать. Вещами, которые её просили делать. Вещами, от которых она не могла отказаться.       И она никому. И никогда. Об этом. Не расскажет.       Мысли вернулись к настоящему моменту.       Голову всё ещё колола боль. Вамми отняла руки от лица, чувствуя, как любой порыв рассказать хоть что-то застревает в горле, на него повесили замок, повернули ключ и бросили его в море. Она не может, нет. Её жизнь — цепочка событий, и одно вытекает из другого. Нельзя рассказывать один факт без второго и третьего. Как она может сообщить что-то подобное Мэтту и Мелло, если даже произносить такое вслух — страшно? Нет-нет, так нельзя. Вамми унесёт свои тайны с собой в могилу.       — Ты как? — прозвучал робкий голос Мелло рядом.       Вамми повернула на него голову, смотрела, глаза не наполнялись слезами. Во взгляде плескалась смесь жалости и просьбы о помощи. Она чувствовала то же самое, что рядом с Джоном Доу. Друзья, родители — никто из них никогда не узнает правду. Это так тяжело. Это так неприятно. Ох, как бы она хотела раскрошить свою черепушку об стену и всё забыть. Всё-всё.       Мелло смотрел напряжённо, не отрываясь. Мэтт громко чертыхнулся на фоне, пока пытался совладать с одной-единственной конфоркой. Эрин не знала, что отвечать. Она устала. Нужно отринуть всякие эмоции, отдохнуть и продолжить работу. Сейчас всё совсем иначе. Она далеко от дома, далеко от Барбары. В ней уже нет тех ярких, рвущихся наружу эмоций, которые могут выражаться исключительно в истерике. Она стала старше. Спокойнее. Тише.       Хотя, может, Эрин просто «заглохла».       — Я… — она запнулась, — я… — голос понизился до шёпота, она чуть привстала на локтях, подавшись ближе к Мелло. — Я хочу стать призраком.       Друг какое-то время смотрел на неё с каким-то нечитаемым выражением лица, после чего отвёл взгляд, кашлянув себе в кулак:       — А если серьёзно?       Это было серьёзно. Между прочим, она поделилась с ним секретом. Можно было бы и отнестись с уважением…       — Нормально, — Вамми снова упала на диван, раскинув руки. Она всегда старалась не врать, так пусть же ей простят эту маленькую ложь. Она не «нормально». Ей плохо. Не так сильно, как в музее, конечно, но далеко от слова «хорошо».       Взгляд устремился в потолок мансарды. Она думала о том, что давно не видела хороших, добрых снов. Что-нибудь про родителей, про дом. Что-то, не вызывающее тревогу и страх. Непонятно, чего стоит бояться больше: реальности или снов. На всякий случай Вамми будет бояться всего понемногу. Как маленький загнанный зайчик. Сердце быстро билось в грудной клетке, она часто дышала через нос, руки колотила мелкая едва сдерживаемая дрожь. Пусть же она найдёт спасение в своём бегстве. Пусть.       Она чувствовала выжидающий взгляд Мелло. Диван прогнулся с другой стороны от того, что на него сел Мэтт. Под их пристальными глазами Эрин хотелось скукожиться в маленький комочек. Это было бы так славно. Вот она есть — и вот её почти не видно. Она могла рассказать своим друзьям лишь жалкую полуправду. Ничего большего.       А достойны ли они знать всё? Конечно, ещё как. Но Вамми хотела уберечь их от лишних, тревожных мыслей, которые им явно ни к чему. Ей казалось, что если она начнёт говорить правду — впервые в своей жизни, между прочим — то не остановится. Слова польются рекой, Эрин треснет, сковырнет старую рану, и кровь будет не пережать. Так зачем себя лишний раз калечить? Это глупо. И небезопасно.       — У меня хорошая память, — начала она, не отводя взгляда от потолка. — Фотографическая в каком-то смысле. Но я не особо её контролирую. Я изучаю каждый объект, который попадается мне на глаза. Анализирую слишком подробно. Но из-за… — Вамми силилась подобрать слово, но вспомнила формулировку Барбары: — …некой расщеплённости я не могу сопоставлять факты с друг другом. Элементарная глупость. У меня в голове куча информации, но я не знаю, что с ней делать. Как её сортировать, как забыть или как выбить из своей головы. В итоге мои мысли скачут туда-сюда. С моей стороны это даже может походить на галлюцинации. Когда я теряю фокусировку, всё, что я успела увидеть, мелькает перед глазами, как воспоминания. Или быстро меняющиеся картинки.       Заикание значительно стопорило процесс объяснения, но Вамми стучала пальцем по рёбрам каждый раз, когда пластинка заедала, стараясь снова войти в ритм.       — Из-за этого мне становится плохо. Как эпилептический приступ после яркого мигающего света.       Да, Эрин по сути своей была неидеальным механизмом. Накопителем информации. Щёлкающей камерой, неспособной исправлять дефекты реальности, неспособной наложить какой-то фильтр. Она могла лишь сортировать фотографии по цветовой палитре, приблизить и изучить изображение. Глупый-глупый накопитель информации. Такой бесполезный в сравнении с компьютером. Ведь компьютеру есть замена, если его сломать. А Вамми переломить так просто, будто сухую ветвь. Она никогда не демонстрировала чудеса смекалки, всего лишь феноменальную память. Могла заучить Шекспировскую пьесу наизусть, могла с точностью описать увиденное. Но работать с полученной информации не имела возможности.       Эстер — биологический мусор.       — Интересно, — Мелло задумчиво прижал согнутый палец к губам. — Получается… Всё то время, пока мы ходили по Лувру — ты успела сопоставить все картины с паззлом? Всего за долю секунды? — в его глазах мелькнуло восхищение.       Эрин захотелось поморщиться. Сказанное Мелло было правдой. Но вот восхищаться чем-то таким… Нет. Как любой скупой — Вамми платила дважды. Щёлк-щёлк фотоаппаратом — и её черепушка трещала по швам. Щёлк-щёлк — и глаза застилала пелена из мелких деталей. Щёлк-щёлк — накопитель памяти бездонен. Её башка — бесполезная мусорка. И перерабатывающего завода не наблюдается. Гиппокамп играется с ней.       Она слабо кивнула.       — Это же значительно упрощает дело! — Мэтт довольно улыбнулся. — Мы сможем найти картину… За неделю максимум! — он перевёл взгляд на Вамми. — А ты прям всё-всё запоминаешь?       Запоминать — процесс произвольный. Что-то, что человек делает осознанно. Эстер не «запоминала». Воспоминания заползали через уши и глаза, как тараканы, почуявшие гниль.       — Оно само, — робко пробормотала она.       Но объяснять такое — слишком сложно. Да и не поймут. Никто не поймёт.       — В любом случае — это круто, — не унимался Мэтт. — Неудивительно, что ты дочка Ватари. С такой-то супер-способностью.       Супер-способностью? Всегда всё запоминать — больше походит на печать зла. Но, вопреки мыслям, первое, что сорвалось с губ, это жгучее:       — Он мне не отец.       — А кто, если не он? — спросил Мелло, не отводя взгляд от глаз Вамми. Вамми неуютно под таким пристальным вниманием.       «Никто» — ответ неверный. Просто Никто не будет оставлять Эрин столько наследства, не будет руководить всей её жизнью, не будет подбирать ей школу, учителей, родителей. «Никто» бы так не делал. А вот некто — может быть.       — Так, — Эстер лениво пожала плечами, чуть склонив голову. — Бог из машины…       Действительно ведь. Он сидит за кулисами, он смотрит и следит, а потом, когда развязка очередного её жизненного периода близко — резко появляется. Но не лично, нет. Такое его график позволить не может. Он толкает её в новом направлении. Ватари переводит её под руки других врачей. Ватари назначает ей нового терапевта. Ватари вводит новую дисциплину для обучения. Более того — он даже подбирает литературу, которую ей стоит прочитать. Для чего? Чтобы потом она рассказывала о своём мнении каким-то дяденькам в халатах. Он невидимой рукою лепил её взгляды на мир. Человеческая жизнь — высшая ценность. И Вамми покорно, без эмоций, следовала всем предписанным ей законам. Воскресная школа — тоже отчасти его идея. Потому что зачем было бы Барбаре писать разговор о религии?       Странно всё это.       Ответа Эстер друзья не поняли. Лишь пожали плечами, списав всё на очередную причуду. Возможно, это она и была. Вамми и не ожидала, что её поймут. Она никогда этого не ждала. А ударяться в объяснения для этого… Слишком много энергии в ничего.       — В любом случае, мы вернемся в Лувр завтра, — подвёл итог Мелло, скрещивая руки на груди. — Ты как?       — Ты уже спрашивал, — Эрин улыбнулась.       Мелло будто бы подавился воздухом, резко отведя взгляд и прикрыв половину лица ладонью. Он поднялся с места, гневно выпалив:       — Я в магазин! — И начал сражаться со шнуровкой обуви.       Вамми недоумённо захлопала глазами, искренне не понимая: чем могла вызвать подобную реакцию. Мелло и так странный, но в последние сутки ведёт себя… как-то не так. Эрин не могла сказать точно, что изменилось, но кажется, будто она стала раздражать своего товарища в несколько раз больше. Это немного удручало.       Входная дверь хлопнула, оставляя Эстер наедине с Мэттом. Они столкнулись глазами, и во взгляде товарища причёлся немой вопрос, на который Вамми осталось только пожать плечами. Без Мелло тут же сделалось по-странному тихо. Будто с собой за дверь он забрал все бушующие эмоции.       Головную боль в том числе.       Может быть, голова у неё болела из-за Мелло? Такая своеобразная аллергическая реакция на шумный раздражённый-раздражитель. Узнай друг об этом — без сомнений, взбесился бы ещё больше. Эрин слабо чувствовала атмосферу, но с Мелло определённо что-то «не то». Он будто обижен. Или зол. Или всё сразу, но причиной явно является Эрин.       — Я переживал за тебя, — тихий голос Мэтта рядом вывел из мыслей.       Эрин повернула голову на друга.       — Прости, — проронила она, не зная, что тут ещё можно ответить.       — Расслабься, — отмахнулся Мэтт. — Не хочешь проветриться? — он кивнул головой в сторону выхода на крышу и на его лице появилась улыбка предвкушения.       — Это не опасно?       Джейн бы вряд ли одобрила прогулку по отвесной крыше.       — Я ж рядом, — уверенно заявил друг, потянув Эрин за руку.       Аргумент не слишком-то убедительный, но Вамми повиновалась и подошла к единственному окну в помещении. На Париж опускались сумерки, естественного освещения уже практически не хватало, и комнату потихоньку окутывал мрак. Но стоило открыть окно и выглянуть на улицу — в глаза ударил контраст. Алый закат. Утро будет морозным.       Мэтт оперся руками на парапет и подтянул тело, переступая на поверхность крыши. Сидя на корточках, он протянул руку внутрь комнаты, чтобы помочь Вамми. Она неловко помялась на месте, чтобы затем глубже уйти в комнату за небольшой табуреткой. Поставила её вплотную к окну, затем снова вернулась к входной двери, чтобы обуться. Мэтт, в отличие от неё, и не разувался, стоило им прийти домой. Только после этого она аккуратно ступила на шифер, чувствуя, как сердце учащает свой ритм от тревоги. Мэтт взял её за руку и отошёл в сторону, открывая обзор.       Всё освещение казалось неестественно розовым, ярким. Вамми чуть прищурилась, закрыв лицо рукой от порыва холодного ветра. Дышать стало удивительно проще, будто бы до этого на таком простом действии необходимо было сосредотачиваться. А сейчас — всё шло само собой. Глаза заслезились. Эстер часто заморгала, привыкая к свету. Мэтт вытянулся рядом во весь рост, пока Эрин боялась, что если она сделает то же самое — у неё закружится голова.       — Дай лапу, — он снова вытянул руку, чтобы Вамми могла за неё ухватиться.       — Я не собака, — обиженно пробормотала она, берясь за конечность и неуверенно поднимаясь.       — Знаю, — на лице у Мэтта была беспечная улыбка, он сделал шаг выше и потащил за собой Эрин. — Просто шучу…       Вамми сделала широкий шаг по шиферу, чувствуя, что ноги слегка подрагивают от волнения. Она очень сомневалась, что Мэтт, если что, сможет удержать вес её тела, но тёплая ладонь всё равно обнадёживала. Эрин внимательно следила за своими ботинками, стараясь ступать устойчиво. Когда они наконец добрались до вершины — более или менее ровной поверхности — Эстер тихо выдохнула и наконец смогла бросить взгляд на город. Пятиэтажка не могла подарить головокружительных видов, но что-то в этом спальном тихом районе её цепляло больше, чем вид на Лондон с высоты Биг Бена. Небо украшали всполохи заката, Вамми поражалась: месяц назад в это время было бы уже совсем темно. Но пришла весна. Дни становятся всё длиннее.       А у Эрин, как у порядочного психа, обострение. Чем больше оттаивает климат — тем хуже ей становится.       — Садись, — Мэтт потянул её вниз, но Эрин засопротивлялась.       — Мама говорит не сидеть на холодном.       Друг снял с себя в ветровку, оставшись лишь в одной полосатой водолазке. Вамми поёжилась от этой картины. Пусть и пришла весна, но холодный ветер никто уносить с собой в марте не собирался.       — Тебе… — она резко кивнула головой, — … не холодно?       — Нормально, — он снова потянул Вамми за руку, на этот раз успешно сажая на черную ветровку. — Скажи, романтично, а?       Эрин неопределённо пожала плечами:       — Наверное.       — Эх, с тобой каши не сваришь, — тянет Мэтт, отмахнувшись.       — Я умею варить кашу.       Мэтт цокнул, упираясь локтём в колено и водружая на ладонь голову:       — Эр, ты гений, знаешь?       — Знаю.       — Как скромно.       — Стараюсь. Папа говорит, что скромность украшает человека.       Мэтт улыбнулся уголком губ:       — Умный у тебя папа.       Эрин кивнула, продолжая смотреть на открывшийся вид. Сердце стучало в ровном ритме. Стоило воцарится молчанию — на плечи опять навалилась тоска. Всё казалось таким пустым, далёким. Будто всё происходящее вокруг не имело к Вамми никакого отношения. Она чувствовала себя под стеклянным колпаком.       — Эй, — тихий оклик.       Вамми вопросительно замычала.       — Как думаешь, в таких обстоятельствах — мы похожи на парочку? Если бы я привёл сюда девчонку — ей бы это понравилось?       Ответом ему служило молчание. Пожалуй, такие вопросы для Эрин сложнее, чем какие-то математические вычисления. Она была слишком от этого далека. Парочку? Зачем? В этом же нет абсолютно никакого смысла. Её мысли были… так отлучены от чего-то подобного. Слишком много проблем, чтобы задумываться о…       — Мне нравится проводить с тобой время, — наконец сообразила Эрин. — Но я не могу говорить за другого человека.       — Тебе не одиноко? Совсем?       Одиноко ли Вамми? У неё слишком странные понятия об одиночестве. Как может быть одиноко, если одиноко — это всегда? Одиночество — состояние. Если ты живёшь — это не состояние, а длительный процесс. Она всегда чувствовала себя отлучённой, оторванной. Настолько, что её очень вряд ли это беспокоит. Разве что в моменте периодически накатывает. Но лишь временно. Она смирилась, слюбилась с этим состоянием.       Ей одиноко без родителей. Ведь они — то привычное, что она сама у себя отняла.       — Одиноко, — кивает она. — Я скучаю по родителям.       — Я про другое, — Мэтт покачал головой. — Тебе не хочется… Типа, обычной жизни. Развлекаться в компании друзей, болтать… Ну, в твоём случае о мальчиках. Я думал, что когда уйду из Дома Вамми, то хотя бы приближусь к чему-то нормальному. Чуть-чуть. А вокруг нас вечно творится всякий треш.       — Я никогда не жила жизнью, о которой ты говоришь.       — И не хотелось?       Эрин сжала под одеждой крест.       — Я была частью религиозной общины… Именно того, о чём ты говоришь, у меня не было. Но я очень хотела стать частью… чего-то большого, значимого. Например, какой-то веры. Ведь вера — объединяющий фактор.       — И что?       — Я не смогла.       — Почему?       Губы искривились, на подбородке появились маленькие морщины. Эстер сама не заметила, как слегка нахмурилась. Это был один из тех вопросов, на который она едва ли могла ответить. Едва ли могла втолковать: почему такие, как они, никогда не смогут прожить ту жизнь, которую хотят. Ведь детство — это как основа большого конструктора. Как корабль назовёшь — так он и поплывёт. Их фундамент слишком другой, слишком отличается от привычного. Можно нарядить их в брендовые вещи, отправить в хорошие школы, но все механизмы взаимодействие с социумом будут отличаться от привычных. Люди любят «оригинальность». Но только если эта оригинальность — часть какого-то другого, условного «стада поменьше». Паззл может быть другого цвета, материала — но если его грани не подходят к другим — он рудимент этой системы.       Почему не религия? Потому что таким людям, как Эрин, она противопоказана. Если бы она примкнула к чему-то такому, то просто обязана была бы стать религиозной фанатичкой. Иначе никак. Она себя знает достаточно, чтобы утверждать — Вамми точно ударилась бы в крайности. А потому выбрала иной путь. Путь полной и бесповоротной без-на-дё-ги.       Ничего не существует за пределами её мира, сотканного из больниц, встреч с Барбарой и редких радостей с родителями. Ничего, кроме собственных воспоминаний. Космос пуст. Всё вокруг — далеко. Искажение перспективы, где Вамми сколько ни приближается — всё остаётся на одном расстоянии.       — Потому что… — она мысленно вернулась к вопросу, но заикание сковало любой ответ.       Если бог есть, то Эстер — не его дитя.       Мэтт терпеливо ожидал ответа, но Вамми решила не продолжать фразу.       — Ладно, — вздохнул друг. — Быть крутыми детективами — тоже не самый плохой вариант, если задуматься!       Крутыми? Навряд ли.       — Мы плохие детективы.       Мэтт цокнул:       — И почему же?       Вамми перевела взгляд на друга и набрала воздух в лёгкие:       — Во-первых, потому что мы дети, и на нашем счету нет ни одного раскрытого дела, — загнула один палец. — «Крутость» в этом направлении измеряется в насмотренности, которой у нас нет. Отсутствует опыт общения, взаимодействия с условным «преступником». Во-вторых, — загнула второй, — чтобы раскрыть какое-то, дело нужно оставаться холодным и беспристрастным. Я не уверена, что я смогла бы сохранять спокойствие при виде трупа. Или слушая свидетелей чьей-то смерти. Или осматривая мёртвое тело жертвы. Я не знаю: как я себя поведу. Скорее всего, меня просто стошнит.       Каждый факт будто придавливал Мэтта всё ниже и ниже к земле. Его плечи всё больше ссутуливались, а любое воодушевление пропадало по мере того, как Эстер диктовала будто заученную речь с периодически заедающей пластинкой.       — В-третьих — решать головоломки совершенно не похоже на распутывание дела. Головоломка не меняется в зависимости от того, насколько мы далеки от разгадки. А преступник может заметать следы. Менять своё местонахождение. Уничтожать улики…       — Да понял я, понял! — Мэтт всплеснул руками. — Но у нас же что-то получается! Мы, вон, аж до Франции доплыли, чтобы со всем разобраться! И что касается Киры… — тут он замолчал.       Кира. Он будто упомянул что-то, что сейчас совершенно не касается их мира, крутящегося вокруг загадки на флэшке. Словно бы существование этого убийцы — нечто само собой разумеющееся, а информация в газетах — словно бы колонка о погоде. Это совершенно другой уровень загадки. Уровень, который им пока недосягаем.       — Как думаешь, мы его когда-нибудь поймаем?       Эстер отвела взгляд. Почему-то в этот момент ей вспомнился Мелло. Такой уверенный и решительный. Такой готовый ко всему. Юноша, который бы, бесспорно, отмёл все аргументы Эстер об их несостоятельности как детективов. Мелло бы, вне всяких сомнений, хотя бы чисто из факта «назло», но сделал бы всё, чтобы достичь цели. Таким Вамми его видела. Ярким пожаром. Фейерверком.       — Мелло точно поймает, — на лице, будто случайно, появилась улыбка. — Он сможет. Я верю.

***

      И на кой чёрт он вообще пошёл в этот магазин? Наверняка выглядел со стороны как придурок. И Эрин подумала, что он придурок. И Мэтт. Да вообще весь мир определённо считает его придурком. Даже сам Мелло относит себя в эту категорию. Он побрёл назад медленно, не желая возвращаться. Этот день казался бесконечно длинным. Он тянулся, как жвачка.       Или Мелло намеренно растягивал его в своей голове. Он мусолил всё: каждое своё слово, действие, взгляд. И везде находил себя каким-то посмешищем. И Вамми наверняка думает о нём, как о каком-то идиоте.       Сделалось обидно, будто он прямо сейчас услышал от Эр эти слова. Это же неправда. Не было такого. Эр бы не стала. Она бы скорее… высказала всё прямо, даже не подозревая, что такие слова могут задеть. Она бы точно не стала обзывать его как-то за глаза. Господи, она даже за грёбанного «зануду» извинилась. Чистая душа.       Но легче не стало. Мелло засунул руки в карманы, понимая, что бредёт назад, так ничего и не купив. Ну не придурок ли? Он даже денег с собой не взял. Хотя, может, Эрин и Мэтт просто забьют. Забудут и всё тут. Какая разница, куда Мелло вообще ходил? Эр нет до этого никакого дела.       А вот Михаэлю до Эрин дело есть. Какова несправедливость-то. Ситуация из кошмара. Он запрещает себе мечтать, воображать варианты, где всё совсем не так, как в реальности. Хотя это, бесспорно, ему бы понравилось. Те варианты, где Вамми смотрит на него, улыбаясь, говорит какие-то глупости вроде: «Ты важен мне, Мелло. Ты нужен мне. Останься со мной». Михаэль бы подходил к этим фантазиям с ювелирной внимательностью. Вамми ни в коем случае не должна трансформироваться в кого-то другого, обычного. Она должна быть собой. Такой, какой Мелло её рисует в своей памяти.       Какова же ирония, что Эр, будучи собой, никогда не будет делать то, что могло бы нарисовать воображение Мелло.       «Могло бы». Но он не мечтает. Вот честное слово. Он вообще об этом не думает. Он цокает и закатывает глаза, когда в его мыслях мелькает эта девчонка.       Ага, конечно, потренируйся перед зеркалом, Мелло. Чтобы в следующий раз не сбегать, поджав хвост, в «магазин».       Он не постучался, когда зашёл назад. Разулся, даже не смотря в помещение, всеми силами стараясь изображать беспечность и безразличие. Раздражённо цокнул, когда тугая шнуровка ботинок упорно не хотела выпускать из капкана ногу. Показательно закатил глаза. И стоило ему развернуться лицом в сторону комнаты…       — Эй? — как-то неопределенно бросил он в пустоту. — Эрин? Мэтт?       Ответом ему послужила звенящая тишина.       Они ушли куда-то? Вдвоём? Мелло быстро осмотрелся и обнаружил, что ни обуви Мэтта, ни обуви Эр нет на месте. Сердце пронзила жгучая обида. Он стиснул кулаки и прошёл глубже, чувствуя, что его просто-напросто кинули. Куда они могли свалить? Гулять? Точно не в состоянии Вамми. Она хоть и сказала, что чувствует себя «нормально», но цвет её кожи скорее проходил на кожу вчерашнего трупа. Она бы не пошла. Мэтт силком потащил? Вряд ли.       В любом случае, их тут нет. Все вещи на месте, а их нет. Класс.       Он сел на диван и упёр локти в колени. Мелло воображал, как придёт и не будет ни с кем разговаривать, гордо заявив, что занят и ему нужно подумать. Довоображался, блять. Сиди, Мелло, и молчи в тряпочку, потому что разговаривать тебе тупо не с кем.       Стоило этим не радужным мыслям покрутиться в голове, как со стороны окна послышался шум. Затем голос Мэтта:       — Чудила, только не сигани!       Мелло вздрогнул и сделал шаг ближе к окну, заглядывая в него:       — О, Мелло, чё купил? — присевший на корточки Мэтт смотрел на товарища с беспечной улыбкой, слабо помахав рукой.       — Вы что там делаете?!       — Гуляем, — Мэтт пожал плечами, после чего буквально запрыгнул в помещение и чуть не сшиб стоящий вплотную к окну табурет.       — Где Эр? — выпалил Мелло, проигнорировав вопрос о покупках.       — На крыше.       — Что она там делает?       — Сидит.       — Эй! — Мелло подался вперед, хватаясь за парапет. — Эрин, ты там?       — Ты думаешь, я обманываю? — Мэтт скептически вскинул бровь.       — Я тут! — послышался голос Вамми, за которым последовал кашель.       — Спускайся! Ты болеешь!       Товарищ прошёл глубже в комнату, в сторону входной двери, чтобы скинуть с себя ботинки:       — Мелло, с тобой никакого веселья. Пусть сидит, если в кайф.       Тем не менее, вскоре показалась и сама Эрин. Так же присев на корточки возле окна и положив ладони на оконные рамы, заглянула внутрь. Она смотрела как-то растерянно, будто присутствие Мелло её удивило. Затем на губах появилась тонкая улыбка-ниточка:       — Хочешь со мной? — её тихий голос казался Мелло таким манящим.       Конечно, хочет. Очень-очень. От одного такого предложения он буквально подавился воздухом, почувствовав, как тот застревает у него в легких. Михаэль замер на месте, хотя сердце его рвануло куда-то в сторону прихожей, чтобы как можно скорее натянуть ботинки и поскакать вместе с Вамми на крышу.       По спине пробежала мелкая дрожь, он повел плечами, прогоняя наваждение и выпалил:       — Слезай оттуда, тебя никто второй раз лечить не будет. Откинешься от простуды — я плакать не буду.       Нет, всё же Мелло — полный придурок.       Вамми вздохнула, уголки её губ опустились вниз, а из глаз пропала та искра, что зазывала его вместе с ней. Ладони Эр спустились с рамы до парапета, она подалась ближе, после чего протянула руку:       — Помоги слезть, пожалуйста, — в голосе показалась обида.       Она вложила ладонь в ладонь Мелло и спрыгнула сначала на табуретку, затем на пол. Михаэль почувствовал, как по его руке пробежали мурашки от того, насколько её пальцы были холодными. У неё всегда такие ледяные руки? Или Мелло только сейчас начал это замечать?       Остаток дня прошел в атмосфере, которую Мелло не мог назвать иначе, чем как «непонятная». Никто не спешил заводить с друг другом диалог, что удивительно, учитывая, как Мэтту периодически горело поболтать. Эрин большую часть времени просто валялась на диване, уставившись обречённым взглядом в потолок. Она не спала. И это напрягало, потому что серый цвет лица и залёгшие под глазами круги явно говорили об усталости девочки. Но лезть в это он не решался. Михаэль поставил в голове блок на любые разговоры с Эр. Даже за ужином он всеми силами старался не смотреть в её сторону. Ему казалось, что тотальным игнорированием он сможет избавиться от глупых навязчивых мыслей.       Но результат был обратным. Большую времени он как раз думал о том, что не смотрит на Эрин, а не о чём-то отвлечённом. Мелло чувствовал, словно угодил в какой-то капкан. Это было… неприятно. Весь мир будто замкнулся на одном человеке. Желание разговаривать с Вамми напоминало страшный зуд. А любой физический контакт — яркую вспышку. Его мозг буквально закипал.       Ему хотелось смотреть. Но только тогда, когда Эрин точно не посмотрит в ответ. Потому что стоило их взглядам столкнуться — губы непроизвольно растягивались в тупейшую из всех тупейших улыбок. Это то, что он просто-напросто не мог контролировать.       «Спокойной ночи» со стороны Мэтта казалось насмешкой. Потому что как ночь может быть спокойной, если вот тут, всего в паре сантиметров от лица Мелло, её лицо? Безразличное, пустое. Михаэль жмурился до белых пятен, стараясь себя усыпить, но не мог. Не мог и всё тут. Неизбежно всё возвращалось к одному и тому же. Вамми казалось такой далёкой, как луна. Недосягаемой. Мелло мог лишь мечтать о том, чтобы её мысли сошлись на нём, таком обычном. Таком…       — Эй, — голос отдавал хрипотцой, Мелло тут же этого устыдился. — Почему не спишь?       И всё же он не мог удержаться. Его грызло разъедающее чувство тоски просто от того факта, что это он заговорил первым. Не позови он Эр — завела бы она с ним разговор?       Взгляд Вамми сфокусировался на Мелло. Юноша свёл брови к переносице, чтобы хмуриться, а не лыбиться.       — Мне… — её шепот звучит на выдохе, — мне плохо. И страшно.       Откровение? Или очередной ребус, какая-то загадка, лишь краткая форма миллионов мыслей. А Мелло заслужил лишь выжимку.       — Почему плохо? — он старался говорить как можно тише не для того, чтобы не разбудить Мэтта, а чтобы в голосе не звенели никакие эмоции.       — Я не могу спать.       — Не хочется?       — Я боюсь.       — Чего? Спать?       Вамми кивнула.       Да, ситуация. Он бы очень хотел решить хоть какую-то из её проблем, чтобы показать, каким Мелло может быть сильным, ко всему готовым. Это бы польстило его эго уж точно. Он правда хотел бы мочь примерно… всё. Вызвало бы у неё восхищение, решай Мелло все проблемы по щелчку пальцев?       Сама Эрин — и есть проблема.       — Как тебе помочь? — прошептал Мелло, смущаясь своего же вопроса.       Он ведь хотел, правда. Что бы она там ни сказала — хоть сорок раз присесть, затем хлопнуть в ладоши. Если после этого Вамми почувствует облегчение и благодарность — он готов. Эрин… Такая нелепая, нескладная, вечно с какими-то нерешаемыми проблемами. Одна сплошная головоломка.       Эрин ему не ответила. Она привстала на локтях…       Нет.       Она подалась к нему ближе, руки нашли опору по обе стороны от его плеч. Лицо Эр нависло прямо над лицом Мелло. Его прошибла самая настоящая паника. Он поджал губы, а в голове была только бегущая строка из повторяющегося «нет».       Нет-нет-нет!       — Я обниму тебя? — тихий вопрос.       Ни за что, чёрт подери! Никогда!       Но Мелло не мог выдавить из себя ни единого, мать его, звука. Он пялился, выпучив глаза, на Вамми, пока та расслабляла локти и… просто легла вплотную к нему, закинув ногу и руку на оцепеневшего Мелло.       Это. Полный. Пиздец.       По всем расчётам, он сейчас как минимум взорвётся. На него давило всё. Он ощущал вес тела Вамми на себе, чувствовал шеей ровное дыхание. Господи, запах. Запах шампуня, чужого тела, Михаэль буквально плавился. Он не то, чтобы боялся шевелиться — он не мог нормально дышать, чувствуя, что голос в голове срывается на фальцет. Повторял снова и снова, по кругу, как мантру или молитву: «мозг человека растёт до двадцати пяти, до двадцати пяти, префронтальная кора не готова, она просто не-го-то-ва».       В ход пошел счёт до ста. На цифре семь он сбился, сделал рваный вдох, когда дыхание девчонки коснулось его шеи. Снова раз. Снова два. Снова цифра семь. Какой вывод? Вамми дышит глубоко и выдыхает на седьмом счёте.       Префронтальная, сука ты конченная, кора.       Есть эксперимент, доказывающий, что все дети тупые по определению. Перед семилетками клали зефир и говорили, что если они просидят, глядя на него, десять минут, то им дадут целую упаковку. И дети ожидали, всячески отвлекаясь. Напевая песенку, болтая ногами и прочее. А потом пятилетки не выдерживали и будто бы забывали об обещанной упаковке. И съедали чёртову зефирину.       Префронтальная кора отвечает за усидчивость, контроль внимания, подавление импульсивных действий, контроль эмоций…       «Если у меня встанет — я убью себя».       Если префронтальная кора заканчивает формироваться к двадцати пяти, то терпеть весь этот кошмар в лице Эрин Мелло ещё лет десять-девять. Если, конечно, он не укокошит себя раньше.