Гарри Поттер и Принцесса Слизерина

Тело Гермионы скрутило в комок визжащей плоти, а в следующее мгновение она уже очутилась в грязном переулке где-то в неизвестной ей части Лондона. Позади нее, все еще держа девушку за волосы, стояла Беллатриса. Одна. Далеко от друзей. От преподавателей. Наедине с Беллатрисой Лестрейндж. Гермионе показалось, что ее окатили ледяной водой. Она вырвала каштановые волосы из ее хватки, явно оставив прядь на память. Но Пожирательница смерти без особого труда, даже как-то лениво, схватила ее за горло и резко прижала к кирпичной стене. — Далеко собралась, деточка? — прошипела она и взмахнула палочкой, едва Гермиона открыла рот. Девушка в панике пыталась кричать, но без особого успеха — изо рта не вырвалось ни звука. — Это был риторический вопрос. Уверена, ты знаешь, что это такое. После издевательской ремарки женщина схватила Гермиону за руку и затащила в ближайший высокий дом. Он выглядел покинутым. Шкафы, кресла и столы были накрыты тканью, на которой лежал слой пыли. От камина через печную трубу шел ночной холод. Беллатриса молча швырнула девушку в середину комнаты. А затем слегка взмахнула палочкой. Гермиона зажмурилась, но с ней ничего не произошло. Вместо этого в палочку с ближайшего кресла устремилась пыль. Она проделала эту операцию еще несколько раз, пока комната не обрела подобие чистоты. — Ты, — она указала палочкой на Гермиону, — в кресло. Едва напуганная девушка села в кресло, Беллатриса рявкнула: — Инкарцеро! Из кресла рванулись веревки, удерживая Гермиону в пыльном тканевом плену. Беллатриса сунула руку под мантию гриффиндорки — у той возникло ощущение, что она сунула ледяную когтистую лапу прямо в ее тело — и вытащила волшебную палочку. Беллатриса придирчиво осмотрела палочку из виноградной лозы, хмыкнула и сунула ее между обтянутых корсетом грудей. Гермиона живо представила, как она ее оттуда достает, и покраснела. Что не укрылось от внимания женщины. — Что, завидуешь своей палочке, грязнокровка? — захихикала Беллатриса. — Отпусти меня! — потребовала Гермиона. — Заткнись! — Пожирательница смерти подскочила и дала ей пощечину. Голова Гермионы мотнулась в сторону. — О, — рот Беллатрисы очертил идеально круглое «о». — Пожалуй, не стоит пока тебя бить… Девушка посмотрела на свою похитительницу даже с большим страхом, чем до этого. — Ты ведь играешь по правилам, — продолжила бормотать Беллатриса, трогая подушечками пальцев лицо Гермионы, — правда же? Да, у нас было правило… только как мне объяснить это Темному Лорду… Беллатриса тут же забыла о девушке и принялась ходить по комнате взад-вперед. Гермиона слабо провожала ее мутным от слез взглядом. — Он не мог узнать, — бормотала она себе под нос, — нет, нет, конечно, не мог. Черт! Хвост мог. Он знает… они отправят его в Азкабан и он пропищит все этим уродам. Блять, блять, блять… Хотя нет, он знает только про зелье, он не знает… что я… нет, не знает. Я еще могу вернуться к господину… через несколько дней… да, могу. Только… Она бросила на Гермиону взгляд, исполненный такой ненависти, что девочка задергалась в кресле так, как будто к ней подступал кипяток. — Снова мне затыкать тебе рот?! — закричала Беллатриса, но внезапно начала хватать ртом воздух. Ноги ее подкосились, она завизжала и она рухнула на ковер, который забыла очистить от пыли, поднимая облачка белого дыма. Правой ладонью она сжимала левое предплечье. Гермиона знала — там Черная Метка. Все, что она знала о Черной Метке от Гарри — она горит, когда Пожирателей смерти призывают к Волдеморту. Но почему Беллатриса так страдает? «Какая разница», — сказал голос в голове Гермионы, — «она отвлеклась». Гермиона знала, что лучший путь к освобождению из Связывающего заклинания — не дергаться туда-сюда, а дождаться, пока заклинатель отвлечется, уйдет подальше, словом, ослабит связь с накастованным заклинанием. А затем сосредочит магическую энергию именно на том месте, куда заклинание было наложено. К счастью, Беллатриса так театрально и близко — едва не ткнув палочкой в лицо! — накастовала заклинание, что Гермиона точно знала, куда именно оно было наложено. Несколькими секундами позже она ощутила, что веревки ослабились и повисли на ней. Дернула сильнее, затем сползла и вывернулась из кресла. Ноги сами обогнули катающуюся по полу Пожирательницу смерти и бросились к выходу. Беллатриса особенно сильно взвыла. И Гермиона оглянулась, кляня себя. Ее как будто звало два голоса, пока третий умолял уходить, бежать, пока она медленно шла обратно, опускалась на колени и протягивала руку к женщине. «Это ради моей палочки», — сказала она себе. — «Я пока плохо трансгрессирую без нее». «Уверена?» — спросила она, бережно поднимая ладонью правой руки бьющуюся о пол голову Беллатрисы, касаясь мягких и пружинистых черных волос. «Ложь», — сказали подушечки пальцев левой руки, скользящие по жесткой поверхности корсета. «Ложь», — повторили они же, прикасаясь к ее груди. Она снова почувствовала запах начавших увядать роз. Жалость остановила Гермиону. Совершенно неуместная жалость. В иных обстоятельствах она, возможно совершенно спокойно оставила бы женщину биться головой об пол. Но сейчас та находилась под действием любовного напитка, и Гермионе казалось, что она за нее ответственна. Ей всегда казалась какая-то такая глупость, от которой вдруг приходилось заламывать руки прямо посреди школьного коридора — то она лично возомнила себя ответственной за судьбу эльфов, то за благополучие младшекурсников. Мягкая белая плоть была прижата к черному жесткому панцирю корсета, изредка вздымаясь — как бы напоминая, что даже под этим черным одеянием бьется живое сердце. Злая, черная магия, словно статическое электричество, ударила пальцы Гермионы — не сильно, но она отдернула руку. Беллатриса вдруг схватила запястье девушки и сжала его. Кажется, она приходила в себя. — Хоть бы подождала, пока я приду в себя, прежде чем руки к сиськам тянуть, — злым голосом сказала женщина. — Нужны они мне! — взвилась Гермиона и попробовала встать, но Беллатриса крепко сжала руку — до боли. — А что, нет? — осклабила больные почерневшие зубы Пожирательница смерти и резко села, заломив кисть и приблизившись к испуганному лицу девушки. — Я же видела, как ты на меня смотрела, грязнокровка. Я этот мутный взгляд из тысячи узнаю. — Ложь! — отчеканила Гермиона. Быстрее, чем успела взвесить последствия. Беллатриса резко вскочила на ноги, подняла с пола за руку Гермиону, словно та была ее тряпичной куклой, и поволокла за собой наверх по лестнице. Она вела кричащую и лягающуюся Гермиону мимо шкафов, мимо часов-маятника, который перестал двигаться. Пинком открыла дверь и втянула девушку в комнату. Один взмах палочкой — и с большой кровати исчезла пыль. Беллатриса толкнула на нее девушку. Та попыталась развернуться и отползти спиной, но женщина тут же вскочила на кровать, прижала ее ногу коленом, и, пока Гермиона пищала от боли, силой уложила ее на живот. — Не надо! — взмолилась девушка. — Ложь, значит? — пропыхтела Беллатриса. Она торжествующе достала палочку и потянулась ей к одной из рук гриффиндорки. — Инка… Гермиона умудрилась вырвать руку, махнуть ей и выбить кривую палочку из грецкого ореха. — Ах так? — невозмутимо сказала колдунья. Уголки ее губ устремились внизу — в почти одобрительной ухмылке. — Ничего… Она достала палочку Гермионы, спрятанную между грудей. — Инкарцеро! — каркнула она. Веревка опутала руку Гермионы и соединила ее с одной из ножек кровати. Гермиона в панике задергала рукой, чем только упростила работу Беллатрисе. Та снова взмахнула палочкой — и вот уже вторая рука девушки оказалась привязана к следующей ножке кровати. — Миссис Лестрейндж! — надрывно крикнула Гермиона. — Я умоляю вас. Вы не можете… — Что? — буркнула та и встала с кровати, чтобы присесть рядом с лицом Гермионы, бессильно прижатым щекой к одеялу. — Что не могу? — Пытать меня, — содрогнулась девушка. — Миссис Лестрейндж, вы под действием Амортенции… вы блефуете. Пожалуйста, если вы отпустите меня сейчас, я обещаю, что скажу им… Беллатриса закатила глаза и схватила левой рукой девушку за лицо, сжав щеки так, чтобы рот стал узкой вертикальной щелью. — Ты очень-очень-очень плохая студенточка, — медленно оскалилась колдунья, — и ты плохо выучила урок. Полагаю, Снейп забыл рассказать о потенциально неудачных применениях этого зелья, да? — Профешшор Шнейп не вел зеля в этом году… — прошамкала Гермиона. — Вот всезнайка, даже сейчас не можешь не поправлять? Все равно мне, кто их ведет, — нетерпеливо прервала ее Беллатриса. — Кто бы их ни вел, он забыл предупредить тебя: Амортенция никак не мешает причинять вред объекту одержимости. Люди переживают страсть и похоть по-разному. Беллатриса встала и медленно, покачивая бедрами, сняла юбку. — Поэтому очень опасно давать зелье тому, кому нравится чужая боль. Ой, — округлила глаза колдунья, медленно проводя палочкой Гермионы между ног, по черной ткани подъюбника, — это же как раз я. Гермиона завопила, но Беллатриса взмахнула палочкой, и одна из подушек сжалась, уменьшилась и трансфигурировалась в черный шарик с кожаными ремнями. Колдунья ловко запихнула его в рот девушке. — Вообще-то можно и заклинанием убрать крики, — прошептала она, застегивая сзади замочек, — но это на удивление скучно. Хочу слышать, как ты стонешь и давишься от слез, грязнокровка. Флагеллум! Из светлого цвета палочки Гермионы выросла светящаяся, почти невесомая плеть с семью кожаными хвостами. Беллатриса взяла палочку в ладонь, как будто это была рукоять, и щелкнула пальцами свободной руки — ее собственная кривая палочка подскочила с пола и прыгнула в руку. — Диффиндо! — она указала на спину Гермионы. Девушка на мгновение сжалась и перестала хныкать и ворочаться, ожидая боли. Но боли не было. Вместо этого мантия и футболка спали по бокам ровными половинками бесполезной ткани, а спину захолодило сквозняком — и тут девушка завопила сквозь кляп еще сильнее, понимая, к чему все идет. — И не надо так кричать, — в голосе колдуньи послышалось легкое недовольство. — Я и так из-за тебя заморачиваюсь на все это. Было бы куда проще использовать Круциатус… но из-за зелья я не хочу причинять тебе вред. От этого идут мурашки по телу… совсем не такие, как от мысли раздеть тебя и провести в одном ошейнике по Косому переулку. Она замахнулась и нанесла первый удар. Гермиона ощутила жгучее, жалящее прикосновение к коже спины и закричала сквозь кожаный кляп. Ей показалось, что удар не только причинил боль, но еще и испачкал ее. — Не стесняйся, грязнокровка! — подбодрила ее Беллатриса, замахиваясь для второго удара. Беллатриса явно не жалела девушку и била так сильно, как могла. Кожа восстала против Гермионы — она требовала немедленно освободиться, вырваться. Гермиона напрягла руки до белых следов в кистях — но бесполезно. — Зря стараешься. Все вы, грязнокровки, такие, — фыркнула Беллатриса. — Так сильно увлекаетесь заклинаниями, движениями палочки. Причем чем смышленее маленькая грязнокровочка, тем хуже со стихийной магией. А ты ведь одна из самых смышленых, не правда ли? Еще один удар заставил Гермиону вжиматься в кровать. Она что-то вопила сквозь кляп, но сама не понимала, что. — Что-что? — издевательски улыбнулась колдунья и высунула кончик языка между зубов. — Хочешь еще? Получай! Гермиона уже не могла кричать — только мычала. Удар. Удар. Еще удар. Издевательская пауза. И когда девушка только-только перестала дергаться, ожидая нового удара — снова обжигающее касание плетки. Беллатриса взмахнула палочкой, и раны Гермионы защипало. Она застонала, выгибая тело вправо и влево. — Терпи, — жадно сказала колдунья. — У меня с целительной магией так себе. Но хотя бы не придется возиться с возможным заражением. Гермиона вздохнула. Садняще-жгущее чувство испарялось, словно капли воды на разгоряченном теле. — Боль уйдет, но воспоминания останутся, — хихикнула Беллатриса. — Так что сильно не радуйся. Ну что, дадим твоей спине отдохнуть? Она еще раз применила заклинание Ножниц — на этот раз разрезав юбку и тут же отбросив разрезанную ткань в сторону. Гермиона уже просто тихо плакала. Каждое невесомое касание пальцев Беллатрисы казалось ей пачкающим, оставляющим на ней след. Беллатриса неожиданно присела рядом, уставившись на девушку своими черными глазами из-под таких же черных завитков волос. — Не надо реветь, — грубо сказала она и вцепилась когтистыми пальцами в спутанную каштановую копну волос, приподнимая голову. — Зелье не даст мне тебя убить. Пока. Так что не волнуйся. Я позабочусь о том, чтобы через несколько дней, когда оно перестанет действовать, ты сама хотела умереть. Она произнесла это почти с великодушием. Глаза Гермионы расширились от ужаса. — Продолжим? — весело хохотнула Беллатриса и вскочила на ноги. — Посмотрим, понравится ли тебе, когда я займусь твоей задницей, грязнокровка. И она снова взмахнула светящейся плетью. Левую половинку попы обожгло. «Да как же это остановить?» — кричала про себя Гермиона. — «Думай, думай, Гермиона, это просто смешно!» — Штоп, штоп! — промычала она, как только второй удар коснулся правой ягодицы. — Что? — недовольно спросила Беллатриса и села рядом. С миг послушала мычание Гермионы, явно пытающейся сказать что-то осмысленное, фыркнула и вынула кляп. — Ну, что такого важного? — Один поцелуй, один секрет, — выпалила Гермиона, едва освободился ее рот. — Так тебя учили в детстве? — Ну и что? — подозрительно пожевала губы колдунья. — А на порку это распространяется? — Гермиона была в отчаянии, когда смотрела снизу вверх. И, кажется, это отчаяние как-то подействовало на Беллатрису. Она засмеялась. — Гораздо веселее, когда жертва еще на что-то надеется… и не сдается так быстро, — облизнула губы Беллатриса и одним мягким прыжком залезла на кровать, где села на поясницу девушки и склонилась к ее уху. — Ты права. Меня учили, что у каждой игры должны быть правила. Хотя для порки у меня обычно другие правила… но, так и быть, я разрешаю тебе задавать вопросы, — добавила она. — Сколько? — кротко спросила девушка, робко исподлобья глядя на жестокое, словно вытесанное из камня лицо колдуньи, скрытое черными завитками волос. Беллатриса снова оказалась достаточно близко, чтобы девушка могла ощутить ее сладковатый, с примесью гнильцы, запах старых роз. — Ты выдержала один участок тела — спину. Один вопрос, грязнокровка. Гермиона задумалась. Один вопрос… и прежде чем она задаст второй, ей придется вытерпеть еще одну экзекуцию. Она вздохнула. Ей придется начинать сначала. — Зачем ты это делаешь? В смысле, зачем тебе меня… пытать? — торопливо уточнила она. — Пытать? — фыркнула Беллатриса. — Если бы я хотела пытать, я бы использовала Круциатус. Или наколдовала кнут — я могу одним ударом снять мясо с кости. Гермиона, несмотря на всю свою гриффиндорскую храбрость, ощутила, как по ее телу пошли холодные липкие мурашки страха. — Тогда зачем? — едва слышно сказала она. — Ты сказала, что тебе интересна чужая боль. Чем она может быть интересна? — Мне это нравится, — очень буднично сказала Беллатриса. — Возбуждает. — Но как, как это может… что произошло, чтобы ты стала такой, больная ты сука? — закричала и задергалась Гермиона, чувствуя, как ее охватывает липкий страх. На ней как будто бы сидел гигантский тяжелый паук, и девушка начинала понимать Рона с его паническим страхом пауков. — Это уже второй вопрос, грязнокровка, — пропела Беллатриса, чмокнула Гермиону в щеку и вскочила с кровати. Замах, звук визжащей в воздухе кожи — удар пришелся на правое полупопие. Гермиона вскрикнула — ей вдруг показалось, что все до единого нервные окончания переместились в ее пятую точку. Она не чувствовала ничего — даже натягивающихся вокруг кистей веревок — кроме горящей от ударов задницы. — Раз уж на тебе нет кляпа — займи рот чем-нибудь полезным, — посоветовала Беллатриса. — Например, считай удары. Досчитаешь до тридцати — позволю задать еще один вопрос. И подними задницу вверх! И она хлестанула девушку еще раз. — Один! — в отчаянии выкрикнула Гермиона. Она с ужасом начала понимать, зачем у игры должны были быть правила — иначе она бы сошла с ума, не зная чего ждать. Ждать тридцати ударов было лучше, чем не ждать ничего хорошего. — Не считается! Я приказала поднять задницу. Гермиона всхипнула и подтянула к телу колени, упираясь ими в матрас. Беллатриса ударила ее снова. — Один! И снова. — Два! Гермиона стала закусывать губу перед ударом. — Три! Стараясь не думать о том, в какой позе она стоит. — Ай! Четыре! — Сначала считаем, грязнокровка, потом вскрикиваем. Заново! — И она нанесла еще один удар. — Один… Два! Три! Четыре! Прошла добрая минута, прежде чем Беллатриса остановилась. Она присела рядом с девушкой. Гермиона подняла уставший и разбитый взгляд и увидела, как вздымается над линией корсета тяжелая грудь колдуньи. Беллатриса вдруг издала свой безумный лающий смех и взмахнула своей палочкой. Веревки, извиваясь, сползли с кровати. Гермиона была свободна. Она недоверчиво села на кровати, прикрывая голое тело руками. — Я уже все рассмотрела, — довольно сказала Беллатриса и засмеялась, просовывая кончик язык между зубов. А затем вдруг резко рванула на кровать, перелезла через остолбеневшую Гермиону, обхватила ее руками сзади и повалила на кровать. Гермиона хватанула ртом воздух. Касания Беллатрисы жгли и без всяких плеток и кнутов. Хотелось отмыться. — Какой вопрос ты хотела задать? Гермиона подумала. И даже начала успокаиваться, несмотря на горящую боль внизу и на то, что пальцы Беллатрисы больно впивались в тело. Несмотря на то, что ее обнимала сумасшедшая Пожирательница смерти, которая убивала и пытала людей. И только что ее выпорола. Она начала паниковать. В голове не было ни единой умной мысли. Только «больно», «хоть бы не убила» и «какая у нее все-таки здоровенная грудь». Думать над тем, какой вопрос мог бы вытащить ее из передряги, дать ей нужную информацию… это успокаивало. — Хорошо, — наконец придумала она и слегка повернула голову назад. — Почему ты… вы так реагировали на жжение в Черной Метке? Почему вообще ее так жгло? — Это, по-твоему, один вопрос? Преподаватели тебя наверняка любят… — Просто я думала, это просто штука, — настаивала Гермиона, — которая призывает к Во… Сама-Знаешь-Кому… ну… — Пожирателей смерти? — прошептала Беллатриса на ухо девушке. Та промолчала и Беллатриса фыркнула. — А говорят, ты умная. — Что это должно значить? — холодно осведомилась Гермиона. Настолько холодно, насколько могла, находясь голой в объятиях врага. — Черная Метка — это кондуит власти Темного Лорда, — почти с трепетом сказала Беллатриса, сжимая холодные костлявые объятия вокруг Гермионы. — Она не только призывает нас к нему. Она еще и служит проводником его гнева. Она горит у тех, кому адресован его гнев. — И почему же Темный Лорд на вас разгневан? — А это уже точно не второй вопрос, — мрачно ответила колдунья. «Она не знает», — поняла Гермиона. Даже страх отступил — она лежала и напряженно размышляла. Приступ Беллатрисы сошел, когда Гермиона до нее дотронулась. Возможно, конечно, это совпадение. Но метка на лбу у Гарри горела гораздо дольше, когда у него случались приступы по ночам. Если это, конечно, показатель — все-таки это совсем разные метки. Но если приступ ярости Волдеморта было проще терпеть из-за ее, Гермионы, близости… Могло ли это быть влияние Амортенции? Она, конечно, не творит любовь. Но что, если испорченной насквозь душе Беллатрисы оказалось достаточно и этого? Через некоторое время Гермиона поняла, что Беллатриса уснула. Прямо в корсете и подъюбнике, вцепившись в живот девушки ногтями. Она попробовала выскользнуть из удушающих объятий, но колдунья только сильнее сжала их и заворочалась. Гермиона замерла. Какими бы удушающими и колкими ни были объятия колдуньи, она вдруг почувствовала успокоение. Как будто мысль о том, что такой монстр способен обниматься, перевернула ее восприятие. — Ты спишь? — раздался хриплый голос Беллатрисы. — Нет, — осторожно ответила девушка. — Я уж думала, ты собиралась сбежать, — через некоторое время угрожающим тоном сказала Беллатриса. — Нет, — соврала Гермиона, надеясь, что волшебнице будет лень использовать легилименцию, — просто хотела укрыться. Ей и правда было холодно. — Ааа, — оживилась женщина, — это можно. Она притянула к себе ойкнувшую Гермиону, выпростала из-под них двоих одеяло и накрыла им их обеих. Вскоре девушка поняла, что ее глаза слипаются. *** Когда Гермиона проснулась, она поняла, что рядом уже никого нет. Холодно не было — Беллатриса подоткнула ей одеяло. Беллатриса Лестрейндж. Подоткнула одеяло. Гермиона содрогнулась. Все-таки Амортенция — страшная штука, и прав был профессор Слизнорт, который заявил, что это самое опасное зелье из всех, что он приготовил на первое занятие. Пусть Беллатриса и сопротивлялась, пусть она и заявляла, что была самым неудачным объектом для воздействия Амортенцией, — зелье все-таки влияло и на нее. Гермиона запоздало поняла, что у нее все еще нет палочки. И одежды — черт знает, куда ее дела Беллатриса, возможно, сочла, что даже Репаро ее не починит, и выкинула. Девушка замоталась в покрывало и спустилась вниз. Беллатриса сидела в гостиной, мрачно пялясь в огонь с кружкой черного-черного кофе в руках. — Еды нет, — объявила она. — Остался только кофе. — Чей это вообще дом? — зябко повела плечами Гермиона. Беллатриса недовольно вздохнула, выкатила глаза и цыкнула, высунув язык. — А мне откуда знать? — Ну, я подумала, раз вы сюда трансгрессировали… — Я приметила эти дома именно потому что они пустые, грязнокровка, — закатила глаза колдунья. — Пожиратели смерти не делают штабов. У нас есть сейфхаузы, где можно затаиться, переночевать, зализать раны. Много мест. Гермиона промолчала — ответить на это было нечего. Она переварила новую информацию — безопасный дом, выбранный лично Беллатрисой исключительно потому что он заброшен… ну да, черта с два ее кто найдет. Особенно после атаки на Хогвартс. Она даже не знает, насколько плохи оказались ее последствия. Прямо сейчас мальчики могут с равной вероятностью собирать чемоданы на Хогвартс-Экспресс или искать ее по всему Лондону, без толку тыкаясь в места, хоть как-то связанные с Пожирателями смерти. — Надо добыть еды, — заявила Беллатриса. — Интересно, как вы планируете это сделать, — съязвила Гермиона, — учитывая, что вас разыскивает вся магическая Англия. — Я не собираюсь красть жареную курицу у волшебников, деточка, — сощурила глаза Беллатриса и встала. — Сиди здесь. А не то… — А то что? — не удержалась Гермиона. — Какие у меня причины оставаться? — У меня твоя палочка, — моргнула колдунья. — Палочку можно купить. — Маггловское отродье, — прошипела Беллатриса, вонзая в обивку кресла ногти. — Нормальные волшебники так просто с палочкой бы не расстались. — По сравнению с жизнью палочка все же менее значима, — холодно ответила Гермиона. — У тебя нет одежды, — облизнула губы колдунья. — Зато есть покрывало. Магглы одолжат одежду, когда услышат, что меня похитили. — Если ты уйдешь, — Беллатриса быстрым шагом пересекла гостиную и схватила Гермиону за щеки, — я убью случайную маггловскую семью на этой улице. — Это будет ваша ответственность, а не моя, — Гермиона сглотнула комок в горле, глядя в глаза колдуньи. И вдруг впервые поняла, что они не черные, а чернильно-синие. — Ага, — саркастично отозвалась Беллатриса, — давай еще раз, поувереннее, и я поверю. Она больно сжала ее щеки и оттолкнула, тут же наступая на нее, заставляя Гермиону кружить по гостиной. — Ну так что? Повторяй за мной: «Мне насрать, что из-за меня погибнут какие-то магглы». Давай. Что не так? — Отойди от меня, — голос Гермионы против воли дрогнул. Она закуталась в покрывало и рухнула в кресло. — То-то же. Беллатриса самодовольно хмыкнула, накастовала на себя Дезиллюминационные чары и вышла наружу — Гермиона только заметила странную тень, мелькнувшее за закрывающейся дверью движение. Ее голова тут же, как обычно, погрузилась в ворох мыслей, которые заполняли собой все и не давали дышать. Как там мальчики? Что с атакой на Хогвартс? Зачем Беллатрису звал Волдеморт? Куда едет Гарри после учебного года? А куда Дракия? Ей казалось, что она должна была быть причастна к решению этих проблем. Быть рядом, давать советы. Даже сейчас, когда ей самой угрожали пытки и смерть, она могла думать только о том, что подвела кого-то. Иногда она ненавидела то, как работал ее мозг. Гермиона подняла ноги в кресло и подтянула колени к груди. Только сейчас она сообразила, что села в кресло Беллатрисы, которое еще сохранило ее тепло. Она поежилась. Мысль даже об опосредованной близости с темной волшебницей ее не успокаивала. «Это всего лишь иллюзия тепла», — сказала она себе. Именно так — иллюзия. Тепло Беллатрисы не могло греть, мертвая хватка ее объятий — не успокаивала, а ее прикосновения и без всяких плеток заставляли кожу гореть. И все же… Гермиона нахохлилась на кресле, словно воробей, замирая в попытках экономить силы и тепло. И обостренное обоняние снова почуяло запах. Сладкий, удушающий запах уже гниющих роз. Какого черта он ей нравится? Может, это обратное влияние Амортенции? Нет, глупость. Ничего подобного не бывает, она бы уже прочитала где-то об этом. Может, тут какая-то магия Беллатрисы Лестрейндж? Кто знает, какие умения у этих чистокровных… да нет. Какие бы умения не передавались в роду Блэков, Беллатриса была не из тех людей, кто стремился очаровать собеседника, зачаровывая собственный запах. Может, ей просто нравится Беллатриса Лестрейндж? Гермиона рассмеялась вслух. Кажется, безумие заразительно. Нет, этого быть уж точно никак не могло. Память услужливо подбросила ей спасательный круг: Стокгольмский синдром. Ну да, точно. Заложники иногда начинают идентифицировать себя с агрессорами. В конце концов, угождать своему похитителю, чтобы его не «расстраивать», — довольно логично. Вот это наверняка у нее и есть. Она ищет у Беллатрисы какие-то… приятные черты, потому что так проще думать, что все будет хорошо. Что она каким-то образом убедит ее. Может, отпустить. Может, пощадить. Ее тут же накрыла с головой паника, и она прислонилась холодным лбом, на котором выступила испарина, к коленям, закрытым черным покрывалом. Думай, думай, Гермиона. Сейчас кроме тебя думать некому. Действие Амортенции закончится примерно через пять дней. «Что мы знаем?» — спросила она сама себя. Как будто рассуждала о пяти магических способах изменения агрегатного состояния вещества перед Гарри и Роном, которые опять не знают, с чего начать домашнюю работу по заклинаниям. Во-первых, Беллатриса любит насилие. Она сказала, что ее буквально возбуждает чужая боль. Ей понравилось прошлой ночью плеткой срывать с Гермионы маски — одну за другой, пока не осталась только мычащая и рыдающая плоть. Во-вторых, обычно она бы предпочла использовать Круцио. Или кнут. В общем, что-то пожестче. Что-то, причиняющее реальный вред или приносящее максимум страданий. Но она вылезла из кожи вон, чтобы этого вреда не нанести. Гермиона положила ладошки под попу, словно убеждаясь, что это так, и реального ущерба она не понесла. В-третьих, Беллатриса… сумасшедшая. Этим словом бросались легко и ученики Хогвартса, и члены Ордена Феникса — как будто сумасшествие было достаточно четким, понятным и избыточным диагнозом. Но оно им не было. Гермиона нахмурилась, как будто это могло помочь ей поймать за хвост ускользающую мысль. Волшебники недооценивали маггловскую медицину. В частности, понятия не имели о психических расстройствах, которые магглами были удобно классифицированы и даже относительно хорошо изучены. Гермиона вскочила с кресла и стала ходить перед огнем. Что же это значит?.. что?.. Значит, что Беллатриса, скорее всего, не была просто жестоким человеком. Она физически была другой. На что в мире колдовства никто просто не обращал внимания, потому что уровень понимания психологии здесь застрял на уровне прошлого столетия… и это еще говоря мягко. Если бы только она могла заставить колдунью пройти парочку тестов… и если бы здесь были книги маггловской психиатрии… Гермиона очень хотела найти хоть что-то, хоть одну зацепку. Хоть что-то, что сказало бы ей, что она не подцепила безумие, как бациллу, и не пытается найти в Пожирательнице смерти то, чего нет. «Один поцелуй, один секрет, грязнокровка. Так нас учили в детстве». Гермиона замерла спиной к камину. Кто, черт возьми, стал бы учить такому в детстве? Ее мысли прервала дверь, которая с грохотом распахнулась. — Агуаменти! — холодно сказала Беллатриса. Из палочки колдуньи ударила струя ледяной воды, и Гермиона завизжала. — Какого… — Ты горела. Я подумала, что ты предпочла бы не заниматься следующий месяц лечением ожогов, — ровным тоном сказала женщина. — Или это была неудачная попытка самосожжения в знак протеста? — Нет, — огрызнулась Гермиона, глядя на тлеющий кусок черной ткани внизу. Похоже, что она и впрямь залезла частью своей накидки в огонь. От ледяной воды быстро стало холодно. Покрывало липло к телу, но девушка все еще стеснялась его сбрасывать. — Я принесла еду, — торжествующе заявила Беллатриса, кидая на столик между кресел хлеб, масло, молоко и еще какие-то продукты. Она тут же оторвала кусок хлеба и отправила в рот, падая на кресло. — Так и быть, можешь поесть, — милостиво сказала она. Гермиона была слишком напряжена. Она изучала жующую Пожирательницу смерти, часть лица которой закрывали черные завитки, и понимала — нужно что-то решать. Что-то предпринять. Может, ее желание помочь Беллатрисе продиктовано стокгольмским синдромом, а может нет. Но не зря его еще называют «синдромом здравого смысла» — если Гермиона хочет выжить, для начала ей нужно убедить Беллатрису продлить действие зелья, которое сохраняет Гермионе жизнь. — Миссис Лестрейндж, — начала она. — Фу, — поморщилась колдунья. — Давай просто Беллатриса. — А… ну ладно. Беллатриса. Вы, кажется, упоминали, что Волд… Беллатриса тут же с возмущением проглотила кусок и уставила на девушку черные глаза. — Прошу прощения — Темный Лорд, — быстро поправилась Гермиона, — он зол на вас? — Ну? — буркнула Беллатриса, откусывая следующий кусок. — Вы не боитесь к нему вернуться? — Темный Лорд милосерден, — сказала Беллатриса, но Гермиона отметила, что в ее голосе не было прежней уверенности и раболепности. — Он уже был зол на меня и простил. — Значит, Темный Лорд прощает и второй, и третий раз? — невинно спросила девушка. Беллатриса смерила ее тяжелым взглядом, но ничего не сказала. — Ладно, — Гермиона попробовала другой подход. — А почему вы вообще хотите к нему вернуться? — Он единственный, кто меня понимает, — растянула губы в улыбке Беллатриса. Но улыбка быстро смазалась. Что-то, что понимает только Волдеморт? Гермиона вспомнила, как Гарри пересказал им с Роном воспоминания о Реддле и слова Дамблдора: «Он не в состоянии ощущать любовь». Настолько, что не смог вселиться в тело Гарри во время битвы в Министерстве магии. Тогда ей пришло в голову, что Том Реддл мог быть клиническим психопатом. Она, разумеется, о них читала в какой-то маггловской энциклопедии. Еще когда заподозрила, что сама — сумасшедшая, и старательно искала, что с ней может быть не так, пока не пришло письмо из Хогвартса. Это многое бы объясняло — его поверхностный шарм, склонность к манипуляциям, недооценку любви и неспособность ее ощущать, конечно. О какой любви может идти речь, если ты вообще не имеешь эмпатии? И как принимать ее в расчет, если тебе буквально кажется, что все разговоры о любви — сплошное притворство? Но тогда она промолчала. «Какое это имеет значение?» — сказала она себе. Жалеть Волдеморта было поздно. Реабилитировать его — тем более. Сердце стянула невидимая рука. Многие сказали бы, что Беллатрису жалеть поздно. Особенно Невилл. Но… Гермиона вспоминала полные, жадные губы. То, как она прикусывала ее губу, как вторгалась языком в рот Гермионы. Как наивно крепко прижимала ее к себе после целого вечера истязаний, словно любимую игрушку. И понимала, что ищет возможность исправить женщину, которую исправить было наверняка невозможно. Плевать. Сейчас у нее задача попроще — сделать так, чтобы Беллатриса продолжала ее худо-бедно слушаться. Девушка прокашлялась. — Что именно понимает… Темный Лорд? — То, что понимает только он, — рявкнула Пожирательница смерти и подалась вперед на кресле. — Вы уверены? — Гермиона начала чувствовать отчаяние. — Может, кто-то еще… — Если бы это было так, — процедила Беллатриса и тут же умолкла. Как будто боялась закончить это предложение. Она закинула ногу на ногу и фыркнула. — Драко говорил, что ты всезнайка. Ну давай, попробуй представить, что я чувствую. «Дракия», — мысленно поправила ее Гермиона, но придержала язык за зубами. Вздохнула. — Ну, я думаю… — Я дуууумаю, — передразнила ее колдунья. — … что вас возбуждает чужая боль… — Я сама это тебе и сказала. — … и ощущение власти над человеком. — А что, кого-то не возбуждает это? — подняла бровь Беллатриса. — Родольфус так точно в восторге… — Еще вам трудно сдерживать свои эмоции, — нахмурилась Гермиона. — Любой дурак скажет это, даже если знает обо мне только из газет, — покачала головой колдунья. — Вам не нравятся законы и правила, — прикусила губу Гермиона. — Вы думаете, что их придумали слабаки, чтобы держать в узде сильных людей. Беллатриса слегка нахмурилась. — Я — и половина других Пожирателей, — сказала она, но не очень уверенно. — Вы находите, что людьми очень легко манипулировать, даже если изначально вы это делать и не планировали, — голос Гермионы, наоборот, обрел силу, — и вы не понимаете чужих эмоций. У вас нет эмпатии. Беллатриса явно злилась — она сжала челюсть, на скулах у нее заходили желваки. — Вам кажется, что люди то слишком сильно поддаются эмоциям, то — что они лишь притворяются, а на самом деле ничего не испытывают, — спокойно закончила девушка. Хотя под мокрым холодным покрывалом ее потряхивало. — А я смотрю, про тебя не врали, — медленно сказала Беллатриса и опустила ногу. — Сообразительная грязнокровка. «Вот черт», — лихорадочно подумала Гермиона, ощущая холодок в спине, — «неужели я правильно все поняла и она и правда социопат?» — Признавайся, где ты научилась такой легилименции? — спросила Беллатриса. — Я отличный окклюмент, и даже я ничего не почувствовала. В ее глазах мелькнула искорка интереса — на миг ее глаза как будто стали светлее, превратились из черных в темно-синие. — Я не владею легилименцией, — честно сказала Гермиона. — Да ну? — спокойно спросила колдунья и палочка в ее пальцах слегка шевельнулась. Гермиона почувствовала липкое щупальце, тыкающее и переворачивающее ее недавние мысли, точно кубики на полу. — Хм, и правда. Ты и окклюмент хреновый. Откуда тогда у обычной грязнокровки такие мысли? — Из маггловской медицины. Она далеко не так бесполезна, как вы думаете. — Ага, конечно, — засмеялась колдунья. — Зря смеетесь. Я могу знать даже больше, чем уже сказала. Например, я думаю, что вы и наполовину не так сильно любите Волдеморта, как думают другие, — расхрабрилась Гермиона, — просто уважаете его за силу и власть, с которой даже вы не можете ничего сделать. Беллатриса взмахнула палочкой, не вставая с кресла, и Гермиона ощутила мгновенный ожог. Она взвизгнула и рухнула на ковер. — А вот Темного Лорда своим поганым языком обсуждать при мне не надо, — прошипела Беллатриса, поднимаясь с кресла. — Простите! — крикнула девушка. Ее заколотило — она поняла, что зашла далеко. Если бы Беллатриса не была под Амортенцией, это было бы последней фразой, которую она произнесла. — Может мне отвести тебя к нему, чтобы ты в лицо ему рассказала, какая я предательница? — рявкнула Беллатриса. — Или ты считаешь, что я слабачка, а ты бы против хозяина выступила? — Нет-нет-нет, — заголосила девушка, но колдунья снова взмахнула палочкой, и что-то обожгло спину Гермионы. Она взвизгнула. — Или, может, ты моего наказания захотела? — Да! — отчаянно выкрикнула Гермиона, поднимаясь на колени. Она сделала это по наитию — после прошедшей ночи она поняла, что умолять бесполезно. — Что? — Беллатриса зависла. Ее длинные ногти пробовали обивку кресла на прочность. Гермиона закусила губу. Не то чтобы она все знала про социопатов. Но одно помнила хорошо: им всегда скучно. Беллатриса в этот портрет вписывалась идеально: она была как взбалмошный и жестокий ребенок, который бросается на любое развлечение по душе, — и плевать на последствия. В том числе для других. Особенно для других. Если Гермиона права… Беллатрисе скучно. Она хочет видеть, как Гермиона плачет. А Гермиона хочет жить. Она на миг прикрыла глаза и попыталась убедить себя, что все будет хорошо: Амортенция держит Беллатрису в узде. Она не в себе. Что в случае Беллатрисы — прекрасно. Амортенция повлияет на колдунью, заставит ее залечить нанесенные раны, как и вчера. Когда она открыла глаза, то взглянула на лицо Беллатрисы: в ее чернильно-синие глаза, на скривленные в издевательской усмешке губы. И сбросила мокрую черную простыню с плечей. Беллатриса попыталась сделать вид, что ей все равно. Что она не замечает наготы, отмеченной синяками, которые она забыла или не захотела убрать. Но Гермиона с затаенной радостью заметила, что женщина напряглась, а ногти слегка вонзились в обивку. Она мягким шагом приблизилась к ней. Нужно дать ей то, чего она хочет. Гермиона опустилась на колени перед колдуньей. Мягко прислонилась лбом к коленям, потерлась о ее ноги, взглянула на нее снизу вверх. — Пожалуйста? — чуть хрипло, едва разжимая губы попросила она. — Неправдоподобно, грязнокровка, — хмыкнула Беллатриса. Она сидела в кресле, спокойно положив руки на подлокотники, и не шевелилась: только ее голова время от времени наклонялась то на один бок, на другой, как будто она изучала Гермиону. — Не забывай, я вижу твои мысли. Черт. Гермиону накрыла паника. Что делать? Закрывать сознание? Ладно. Как там Снейп учил Гарри? Она не могла вспомнить: страх отсек какие-то нейронные связи. Гермионе стало стыдно — она упрекала Гарри столько времени, а сама даже не попробовала изучить окклюменцию вместе с ним. Это было непохоже на нее. Нет-нет-нет, это не подходит. Но что? — Вот так куда лучше, — раздался шипящий голос Беллатрисы; она улыбалась и даже облизнулась. Гермиона с непониманием посмотрела в темные глаза — это было все равно что смотреть в пропасть. На издевательски изогнутые губы — две толстые змеи, прижавшиеся друг к другу. На скрюченные вокруг подлокотников пальцы, которые вот-вот сомкнутся либо на бедре, либо на шее Гермионы. И ее барьеры начали ломаться. Те самые барьеры, которые мозг построил за годы дружбы с Гарри: если что-то начало происходить — надо быть сильной, не жалеть себя, не плакать. Поплакать можно и потом — в спальне, где не будет мальчиков. Все годами возводимые стены рухнули. Ужас затопил ее с головы до ног. О чем она думала? Это не роль в спектакле. Ее выживание не гарантировано. — Пожал-луйста, — всхипнула она, — накажите меня, только… только не убивайте… Глаза Беллатрисы стали темнее от удовольствия. Правая рука дрогнула и пришла в движение, точно змея двигаясь к намеченной цели. Женщина взяла Гермиону за волосы, заставила выгнуться и отвести голову назад. Другой рукой она взяла ее раскрытой пятерней за плоской живот, слегка сжав его коготками, и девушка затаила дыхание. — Я могла бы раздавить тебя как подгнивший фрукт, — оскалилась Беллатриса. Адреналин поджег вены и артерии в теле Гермионы, и ей пришлось использовать всю свою силу воли, чтобы подавить желание оттолкнуть Беллатрису, встать, вырваться, убежать. Инстинкт кричал, нет, умолял ее спасаться бегством — а она вместо этого заставила себя остаться на коленях, раскрыть глаза пошире, держать руки на бедрах и выгнуться посильнее. Как будто она и правда хочет. Рука Беллатрисы двинулась вверх, то лаская кожу подушечками, то царапая когтями, и вскоре достигла груди. Гермиона задышала чаще — ей не хватало воздуха. Ладонь не была тяжелой, да и колдунья не давила ей, но дышать вдруг стало нечем, как будто на грудь положили могильную плиту. Девушка начала краснеть. Кажется, ее телу забыли объяснить, что все это — на самом деле не ее идея. Женщина провела ладонью по одной из грудей, намеренно задев сосок коготком. Это было похоже на разряд тока, который моментально вскружил голову, а пальцы сделал ватными. Гермиона дернулась — молча, не отрывая глаз от лица Беллатрисы, которое обещало ей, что это только начало. И колдунья, видя ее нелепое движение тела, засмеялась. Громко, безумно, откидывая назад голову, сжимая ее грудь в ладони. И гриффиндорка, к своему ужасу, поняла, что от этого смеха низ живота плавится истомой. Она несколько раз прерывисто выдохнула — еще не стон, но Беллатриса вряд ли захотела бы замечать разницу. — Нравится? — процедила она, смещаясь в кресле поближе к девушке. — Да, — выдохнула еще раз Гермиона. И, что хуже всего, она не совсем соврала. «Мерлин, Гермиона, что с тобой?» — Хорошая девочка, — прошептала Беллатриса на ухо девушке. От чего у нее по коже пошли мурашки — совсем не такие, как от угроз. Ей нравилось быть хорошей девочкой. Гермиона никогда не относила послушание к числу гриффиндорских благодетелей, и считала, что у нее скорее твердые принципы. Но от этого рокочущего голоса, который буравчиком вклинивался в мозг, все принципы сразу же разваливались гнилой трухой. — Заведи руки за спину, — сказала Беллатриса хриплым от возбуждения голосом, — и держи их там. Девушке казалось, что сердце стучит с перебоями. Она помедлила мгновение — не потому что искала другой выход или собиралась сопротивляться. Просто ей почему-то захотелось в полной мере ощутить и осознать, что она сделает это сама. А потом она убрала руки назад и схватилсь ими за предплечья. И предчувствие ее не обмануло — глаза Беллатрисы подернулись новой волной тьмы, а Гермионе показалось, что ее окатила волна мазута, который закрыл ей глаза и не давал больше дышать. — Я буду тебя мучать весь день, грязнокровка, — пообещала ей женщина. Низ живота приятно заныл. — Надеюсь, ты понимаешь, что меня надо умолять, даже когда ты знаешь, что я не прекращу. Она не торопясь, спокойно взяла девушку за соски и потянула их к себе. Гермионе показалось, что она разом ощутила и проследила каждый нерв от чувственных участков тела к мозгу, растворилась в собственном теле и перестала быть его хозяйкой. Она застонала. Дальнейшее она помнила с трудом. Беллатриса, контролируя девушку за соски, вынудила ее встать, забраться на кресло и сесть к себе на колени, лицом к лицу — все это с руками за спиной. А потом колдунья гладила, щипала, сжимала и кусала девушку, но Гермиона с трудом отличала одно от другого. Все ее тело горело и плавилось, словно она превратилась в шоколад, который бросили на сковороду. Когда Беллатрисе наконец надоело ее мучать, прошло несколько часов, Гермиона сидела на Пожирательнице смерти, мелко дрожа и вдыхая сладковатый запах роз с ее шеи. Ее руки были опущены — она не собиралась обнимать женщину, но и оттолкнуться, встать не было сил. — Вставай. Приготовь что-нибудь, — властно велела Беллатриса, шлепая девушку по заднице. Гермиона кое-как встала. Взяла продукты со столика и пошла на кухню. Пока она резала там хлеб, овощи, сыр и колбасу, ее наконец догнало осознание, чем она только что занималась. «Что подумал бы Гарри, увидь он меня такой?» — с тоской подумала она. — «А Рон?» Ей пришло в голову, что они бы наверняка сказали, что Гермионе полагалось умереть с гордо поднятой головой. Но их тут не было. Они не знали, каково это — смотреть в черные глаза, не зная, исчезнет ли из них остаток синего. «А что сказали бы родители, глядя на то, как ты стонешь?» — услужливо подбросил мозг новый вопрос. Гермиона чуть не отрезала ножом палец — так задрожали ее руки. Нет. Грейнджеры были самыми понимающими взрослыми, которых она знала… после Альбуса Дамблдора, пожалуй. Они бы не осудили ее. Они — врачи, пусть и дантисты. Они знают, что такое непроизвольная реакция тела. Она кое-как порезала все и собрала сэндвичи, разложила их на две тарелки и отнесла в комнату. Беллатриса тут же взяла один и откусила громадный кусок. — Во имя Салазара, что ты… как ты могла испортить сэндвичи?! — недоумевала женщина. — Я не умею готовить, — огрызнулась Гермиона. — По крайней мере, хорошо. Я не домовой эльф. — Оно и видно, — съязвила Беллатриса. — Ты хуже. Ну, по крайней мере, одежда подходящая. Она лениво повела палочкой — покрывало на полу тут же высохло и очистилось от пыли. — Надевай, маггловское отродье. Гермиона, краснея от унижения, подняла с пола покрывало и закуталась в него. — Мы еще сделаем из тебя эльфийку, — весело хмыкнула Беллатриса. — Можешь сесть, грязнокровка. Гермиона помедлила. Кажется, колдунья была в хорошем настроении. Сейчас или никогда. — Я хочу предложить кое-что, — поспешно сказала Гермиона, аккуратно присаживаясь на второе кресло. — Я готова… быть послушной. Беллатриса некоторое время смотрела на нее молча, даже с некоторым изумлением, а потом безумно расхохоталась, откидывая голову назад. — Ну ты даешь, грязнокровка! А мне-то это зачем? Я ведь могу заставить тебя быть послушной… — Вы можете заставить меня, да, — спокойно сказала Гермиона, — можете вынудить подчиниться со слезами на глазах. Можете причинить боль или запытать до смерти. — Вот именно. Могу, — довольно осклабилась колдунья. — Но не хотите, — повинуясь наитию, сказала Гермиона. — С чего такая уверенность? — склонила голову Беллатриса, нарочито удивленно моргая. — Я кое-что поняла, — Гермиона с трудом скрывала превосходство, даже стоя в одном покрывале перед похитительницей. — Тогда, на вершине Астрономической башни, вы сказали, что Амортенция не дает вам причинить мне реальный вред. Беллатриса молча сидела в кресле и глядела исподлобья. — Но при этом вы настаиваете, что Амортенция на всех действует по-разному, и что давать ее людям… ну, в общем, таким как вы, — опасно, — продолжила Гермиона. Все еще молчание. Ничего, Гермионе было не впервой: Гарри часто терпеливо ждал, пока она закончит драматические паузы и перейдет к следующей части объяснения. — Значит, Амортенция не заставляет всех вести себя одинаково — просто направляет наши настоящие желания на конкретного человека. Если бы вы захотели меня убить — убили бы. Вместо этого вы меня похитили и… и… выпороли. Гермиона порозовела. Беллатриса хмыкнула. — Ладно. Ты права. Круциатус всегда был моим любимейшим заклинанием из всей тройки, — пожала она плечами. — Остальные два заклятья скучные. Вжжух — и человек мертв. Вжжух — и человек подчиняется. Она скривилась, как будто вспомнила о каком-то деле, которое забыла доделать на выходных. Потом потянулась за куском хлеба и колбасы, кое-как положила одно на другие и откинулась на спинку кресла. — Говорите, что скучно убивать, а сами убили Сириуса, — не выдержала Гермиона. — Во-первых, мой кузен был отличным дуэлянтом, — возразила колдунья, кусая хлеб с колбасой и проглатывая кусок. — Сражаться с ним было весело. — И все? — пораженно спросила девушка. — Не все. Во-вторых — я же не убила его Смертельным заклятием. Мне было интересно, что будет, если толкнуть человека прямо в ту арку, от которой шли шепотки, — вдруг оживилась Беллатриса. — И, во имя Салазара, братец меня не разочаровал. Ну и зрелище было… Женщина захихикала. Гермиона была настолько потрясена, что, дрожа, продолжала кутаться в мокрую простыню и моргать. Она даже забыла, чего хотела достичь разговором. Беллатриса реально была социопатом — или Грейнджер не была сыном двух медицинских специалистов, которая выштудировала медицинские энциклопедии еще в десять лет. — Кое в чем ты ошибаешься, грязнокровка, — прищурилась Беллатриса и снова куснула хлеб с колбасой. — В чем? — девушка гордо задрала подбородок. Не очень эффектно, правда, — он трясся от нервов. — В том, что я не люблю правила. Я люблю правила, — Беллатриса дожевала кусок и проглотила, — когда их устанавливаю я. Побеждать без правил скучно, — она надула губки, — так что… если ты будешь выполнять все, чего хочу я, — я выполню что-нибудь, чего хочешь ты. В разумных пределах. Чего ты хочешь? — Я полагаю, нет смысла говорить «свободу», — криво и жалко улыбнулась девушка. — Нет, — широко улыбнулась Беллатриса, глядя на Гермиону своими глазами навыкате, — ведь тогда игра закончится. — Тогда… я хочу, чтобы вы выпили еще одну порцию Амортенции, — твердо сказала Гермиона. Если это еще немного подержит женщину в розовом тумане, который вынуждал ее ставить собственные желания выше приказов и желаний Волдеморта… Гермиона потерпит. — Идет, — как-то очень легко согласилась колдунья. — Тогда вот наша игра. Ты подчиняешься мне. И пока я удовлетворена, — она ухмыльнулась, — я продолжаю пить Амортенцию. — Идет, — выдохнула Гермиона. Но в голове само собой забегала и закрутилась мысль: почему так легко? Беллатриса засмеялась, скаля зубы и играя пальцем с кудрявым завитком волос. — Любопытно, да? То, как легко эта женщина вторгалась в сознание, — пугало. — Все просто, грязнокровка: удивить и удовлетворить меня очень и очень непросто. Даже не знаю, получится ли у тебя долго поддерживать мой интерес. Прямо сейчас я обдумываю, не отдать ли тебя Темному Лорду через недельку. Но врать не буду, тебе удалось заронить зерно интереса. А Темный Лорд так и так меня накажет... так что я подожду еще немного. Гермиона похолодела и вцепилась в свои же пальцы. — В любом случае, Амортенция перестанет действовать через несколько дней. И тогда я перестану испытывать раздражение при каждой мысли о том, чтобы отдать тебя ему. Так что тебе придется еще придумать, как сделать зелье, — равнодушно сказала Беллатриса и откусила еще кусочек сэндвича. — Но… у меня нет ни котла, ни ингредиентов… — беспомощно залепетала Гермиона, понимая, что к ней бесшумно подкрадывается паника. Снова. — Не моя проблема, грязнокровка, — жуя хлеб с колбасой, сказала женщина. — А вот на то, как ты будешь выкручиваться, я бы посмотрела. — Мне придется отправиться в Косой переулок, одной… — Исключено, — отрезала Беллатриса. — Но… — Никаких «но»! Куда ты, туда и я. Я не собираюсь оставаться без такой удобной заложницы. Думай… Грейнджер. Удивляй меня. Она впервые назвала ее по фамилии. Это было… необычно. Настолько, что Гермиона и впрямь заткнулась и думала остаток дня. К ночи Беллатриса загнала ее в спальню второго этажа, подгоняя невидимым обжигающим хлыстом. Повалила в постель и обхватила ее сзади руками и ногами, точно паучиха. Пока Гермиона лежала в объятиях этой страшной женщины, она много думала. Точнее, вспоминала. И воспоминания бросали ее в краску. Она не понимала твердо, что с ней происходило — какая-то смесь ужаса, нездорового восторга и, если быть честной перед собой, похоти. Все это смешалось в гремучий коктейль и заглушило множество голосов в голове, которые постоянно кричали Гермионе, что она ответственна за то и за се, что она должна быть сильной и умной, что на нее полагаются, что она не может подводить и заставлять волноваться других людей. Она даже не знала, откуда эти голоса взялись. Просто… они были с ней всегда. С детства. Именно поэтому она штудировала родительские медицинские энциклопедии. Это голоса так сильно наполняли ее голову шумом, что она иногда забывала, как дышать, и закрывала глаза — а когда открывала, то могла наткнуться взглядом на тетрадь, из которой исчезла неправильно выполненная домашка. Или в самом конце стометровки, которую надо было бежать на физкультуре после целой ночи подготовок к контрольным, к которым никто, кроме нее, не готовился, — потому что это была начальная, мать ее, школа. К концу начальной школы таких эпизодов стало меньше — Гермиона научилась справляться со стрессом. В частности — она иногда включала белый шум на радио. Позволяла ему вытеснить из головы все остальное. И Беллатриса сделала, как ни странно, что-то подобное. Гермиона кое-как забылась неспокойным сном. Руки Беллатрисы были все равно что две змеи, решившие отдохнуть на ее теплом теле, — она не могла их игнорировать, слишком чужеродным было их присутствие. Когда она проснулась, Беллатриса лежала рядом с закрытыми глазами. Гермиона попыталась было выскользнуть из-под темного одеяла, но женщина схватила ее цепкой когтистой рукой за кисть. — Вернулась, — приказала она. И Гермиона нехотя легла обратно. — Далеко собралась? — Приготовить завтрак… Ее прервала звонкая пощечина, которую отвесила колдунья, присев на кровати. — Я легилимент, забыла? — прошипела она. — Хотела поискать свою палочку и смыться? — Да, — пискнула Гермиона, держась за щеку. — Сдается мне, тебя снова надо наказать… Она резко прижала ее к кровати за горло. Коготками второй ладони она принялась водить по обнаженному телу девушки — то впиваясь ими в бедро или живот, то проводя ими по бокам, животу, под грудью. Гермиона, которая боялась щекотки, дергалась. Она выгибала тело в стороны, когда Беллатрисы водила когтями по ее бокам, поднимала спину и грудь, когда она трогала поясницу и напрягала таз, когда колдунья спускалась пальцами к икрам. Но, пока тело ее штормило, шея лишь крепче напарывалась на жесткую ладонь Беллатрисы, и потому девушка была вынуждена неотрывно смотреть в любопытное, как у ребенка, лицо Беллатрисы. Она явно наслаждалась ее реакциями. Наконец колдунья ее выпустила — Гермиона судорожно вздохнула. — Пока хватит, — спокойно сказала Беллатриса. — Теперь можешь идти готовить завтрак. — Я хотела сначала поговорить. — О чем это? — Я думаю, я знаю, что мне нужно, чтобы сварить Амортенцию. Котел и ингредиенты мне надо будет раздобыть в Косом переулке… и мне придется отправиться туда одной. — Исключено, — отрезала колдунья. — Но… вас разыскивают! — отчаянно убеждала ее девушка. — Мы и шагу не пройдем вместе. — Придумай способ, как сделать так, чтобы прошли, — пожала плечами Беллатриса. — Или найди другой способ добыть ингредиенты. Гермиона закусила губу. — Ладно, — сказала она. — Но нам придется поговорить с Гарри Поттером.