Просто не будет, верно?

Есть немалая вероятность, что сдохнуть предстоит уже на том этапе, где Мегуми уходит в душ, а затем возвращается в одежде Сукуны, которую тот для него нашел. Казалось бы – мелочь, правда? Несущественная ерунда. На это даже особого внимания обращать не стоит. Ладно, может быть, чуть-чуть и стоит, но исключительно в контексте некоторой степени доверия, которое все-таки удалось каким-то образом заслужить, раз уж – вот он, Мегуми, и впрямь здесь, даже переоделся, потому что собирается остаться на ночь. Что это еще, если не доверие? Это само по себе оседает внутри Сукуны теплым, трепетным благоговением, которое сжимает его уродливое и рубцованное сердце, кажется, заново научившееся биться только после их знакомства и исключительно ради одного человека. Не нужно уточнять, кого именно, верно? Осознание, которое могло бы немало ужаснуть, если бы не тот факт, что поздновато уже как-то ужасаться, хули. Хотелось бы сказать, что этим и ограничивается значимость того момента, когда Мегуми выходит из душа в его одежде. Такой вариант хотя бы звучит более-менее адекватно. Но – Сукуна и адекватность? Ха. Ха. Ха-ха-ха-ха-ха. Поэтому, конечно же, как только Мегуми появляется перед ним, ему нужно застыть, как гребаный отбитый еблан, который пытается судорожно поймать свою отвисающую челюсть и свое принявшееся оглушительно убивать себя о ребра сердце. Или попытается поймать, когда заново отыщет связь с реальностью в достойной для этого степени, если такое вообще случится. Гребаный пиздец, это не должно так на него действовать. Это же всего лишь долбаная одежда! …тем не менее – действует. Еще и настолько, что ни черта не помогает даже истеричный, разъяренный рык той здравой части сознания, которая напоминает быть нормальным и на деле звучит скорее, как предсмертный хрип и попробуй к нему прислушаться. Точно это не получается тогда, когда тут происходит такое. Если бы Сукуна был немного драматичнее, то, возможно, сказал бы, что слышит пение ангелов и видит освещающий Мегуми с неба божественный свет, когда смотрит на него, всего такого растрепанного, с влажными волосами и срывающимися с прядей капельками воды, продолжающего состоять из острых, способных изрезать в мясо углов, но чуть менее напряженного и закрытого, чем обычно, а в придачу ко всему остальному еще и одетого в его собственные футболку и штаны – этот факт, как контрольный в висок, основательно добивающий. К слову, одежда-то ему почти идеально подходит. Может, получилось на какой-то размер-другой больше нужного, учитывая, что у Сукуны мышцы более ярко выражены, но все равно они схожей комплекции и роста почти одного. А на Мегуми, который вообще часто таскает на себе какие-то мешки и редко носит одежду по размеру, это еще и смотрится, будто так и задумано. Думать об этом точно не входит в планы, но все равно не получается в такой момент не представлять, как здорово это было бы – видеть такую картину почаще. Смотреть на него, выходящего из собственного душа в собственной одежде, может быть, с каждым разом еще на небольшую толику менее напряженного, мягко утаскивать в свои объятия, учиться вызывать улыбки и смех, самому начать таскать эти его вечные безразмерные худи, как совсем уж безнадежный дурак… Черт. черт черт черт Ну и куда Сукуну вообще несет-то, а?! Даже не несет, а сносит! К хуям! С орбиты! Он на такое не подписывался, понятно? Какого хрена происходит?! Ему не понятно абсолютно, какого черта, почему это важно, откуда такая реакция. Но… Может, и не подписывался, может, и безнадежный дурак, может, и отбитый еблан – а все равно этот момент и это чувство ни на что не променял бы, даже если оно его уничтожит по итогу. Похоже, Сукуна совсем пропал. Не то чтобы это новость. Все равно он собирается эгоистично насладиться этим моментом, этим благоговением, этим трепетом, этой стелящейся внутри него разрухой, которая пока что ощущается обманчивым образом мягко и согревающе, чтобы постепенно превратить его в кровавое месиво, сделав это незаметно для него самого. Или, может быть, очень, очень заметно, там уж как пойдет. Даже если Сукуна почти уверен, знает, что так будет – не собирается от этого отказываться. Потому что, если до той секунды, когда сам развалиться на куски, удастся сделать Мегуми хотя бы на тысячную долю счастливее – оно будет того стоить. Но в эти секунды можно вообще не думать о том, что будет в каком-то там саморазрушительном потом для собственного нутра, потому что сейчас он здесь, в доме Сукуны, в его одежде, собирается спать в его кровати – они вместе будут в этой кровати спать. Просто спать. При этом речи о сексе совершенно не идет, исключительно совместный сон. По-настоящему. Без надежды на что-то большее и подразумевающего это контекста. Без какого-либо ощущения разочарования из-за этого. Очень наоборот. То есть, Сукуна всегда хочет Мегуми, это очевидно и вряд ли хоть когда-нибудь изменится, но мысль о том, чтобы просто спать рядом с ним, держать его в свои руках, ткнуться носом в его ключицу, заполнять им свои легкие с каждым вдохом, чувствовать тепло этого теплого, сильного тела рядом с собой – это так хорошо, что больно. Да даже если они будут находиться на противоположных краях кровати, никак не соприкасаясь – уже хорошо! Пусть и звучит, как немалое испытание для собственной выдержки. Одно дело удержаться от секса, особенно учитывая тяжелый, предшествующий этому разговор, который сам по себе любое настроение в этом направлении разрушает. Другое дело – удержаться вообще от каких-либо касаний, объятий. Ух. Звучит… сложно. Но если это будет то, чего захочет Мегуми, то, конечно же, именно так Сукуна и сделает. Через себя переступит, глотку себе выгрызет – но сделает. Ха. Не так давно он разве что поржал бы, если бы кто-то сказал, что однажды наступит тот момент, когда для ощущения настолько мощного благоговейного трепета ему будет достаточно простой перспективы спать с кем-то в одной кровати. Или что вообще научится испытывать благоговейный трепет, ебаный нахуй. Так точно было бы до знакомства с Мегуми. Даже какое-то время после их знакомства, когда Сукуна еще продолжал отрицать то, что испытывает к нему, пока оно не разрослось настолько, не стало таким мощным и ярким, что уже не до отрицаний. Раньше у него, наоборот, всегда вызывала отторжение, даже отвращение мысль о том, чтобы просто спать с кем-то, без какого-либо намека на секс. Всегда перед еблей ясно давал понять, что потрахались – и разбежались, сразу же, никакого проснуться после в одной постели. Фу. Даже представлять себе такое для него было мерзко. Ну, если честно, то все еще мерзко, если думать в таком контекста о ком-либо в принципе, кроме одного конкретного, единственного человека. Это лишь Мегуми – исключение. Только с ним, из-за него Сукуна и умеет этот долбаный благоговейный трепет ощущать, тем более из-за перспективы в одной кровати с ним просто спать. В одной кровати с ним проснуться. Каким он бывает по утрам, в свете еще совсем лениво заползающих в комнату солнечных лучей? Смягчаются ли его острые углы в такой момент? Как выглядят эти охренительные глаза, когда еще сонно хлопают веками? Каковы на вкус утренние поцелуи Мегуми?.. Вот блядь! Опять Сукуну куда-то сносит. Всего лишь увидел его в свой одежде, а сносит за какие-то считанные секунды все масштабнее и страшнее. Кто бы знал, что наступит день, когда в собственных уродских, мудацких, эгоцентричных правилах, даже законах жизни появится исключение из них, которое подпилит столпы, удерживающие все существование, и спихнет Сукуну с того пьедестала, на котором он всегда находился для самого себя, лишь о себе заботящийся. При этом Мегуми даже не знает, что сделал. Не понимает, что превратился в фундамент чужой вселенной, когда этого явно не хотел, не ставил это себе целью. Взобрался на пьедестал, стал божеством – и не заметил этого. Очень на него похоже. А Сукуна теперь готов возводить ему алтари и воздавать молитвы. Прямо сейчас пал бы на колени перед ним вот таким, все еще острым и сильным, то отдающим чем-то домашним, уютным. Никогда раньше не приходилось испытывать никакого гребаного благоговейного трепета, но с Мегуми, из-за Мегуми – это происходит снова, и снова, и снова. С каждым разом – все отчетливее. Черт возьми. О, он попал и пропал, а хочет попадать и пропадать только сильнее и сильнее. Но затем Мегуми наконец – спустя секунду или час? Сложно сказать, – переводит взгляд на Сукуну. Брови у него недоумевающе приподнимаются, в глазах появляется озадаченность – так они выглядят еще немного ярче и живее той тусклой безжизненности, которая поселилась в них на долгие месяцы, и от этого сжимается дурное, сходящее с ума сердце. Проблема в том, что следом чуть размывшееся, сдавшее позиции напряжение не только возвращается, но еще и усиливается, когда он хмурится и спрашивает: – Что-то не так? Сукуна моргает. Моргает снова. До него медленно начинает доходить, что он и впрямь так и застыл, просто пялясь и наверняка выглядя при этом не просто отбитым ебланом, а еще и стремным отбитым ебланом. Голос той здравой части сознания, которая вопит быть нормальным наконец усиливается, принимается горланить во всю свою рычащую мощь. Ну заебись просто. Почему рядом с Мегуми ему настолько сложно не быть придурком? Но даже после осознания того, как по-уебски себя ведет, это все равно стоит Сукуне немалых усилий – заставить себя отвести от него взгляд. Когда сделать это удается, в голове немного проясняется, а способность мыслить возвращается, если больше не смотреть прямиком на свое божество. Хотя сложно сказать, хорошо это или плохо. Потому что после этого начинает понемногу накатывать паника на тему того, не испортил ли он сейчас чего, а это, в свою очередь, подталкивает к тому, чтобы приняться немного лихорадочно частить, пытаясь объясниться: – Э-э-э… Все так. Все очень так. Все настолько так, что ты себе даже не представляешь. Я просто немного… задумался, – пробует выкрутиться Сукуна, а дальше слова просто вырываются из него, пока он перестает контролировать и отслеживать то, что несет. – Да, задумался. В этот момент как раз смотрел на тебя. Вот так и совпало. Дело совсем не в том, что мне немного сорвало крышу от вида тебя в моей одежде. Это же так тупо звучит, да? Но неважно, насколько тупо, потому что это все равно неправда. Ебаный нахрен. Кажется, с каждым сказанным словом я только закапываю себя все глубже и глубже. Обычно я не такой, клянусь. Но ты отлично знаешь, какой я обычно. Так что, может быть, на фоне обычного для меня ядовитого сарказма это не так уж и плохо – вести себя с тобой, как нелепый придурок. Или, наоборот, это очень и очень плохо. Когда ты уже наконец скажешь мне заткнуться? – чуть не скулить Сукуна обреченно, едва удержавшись от того, чтобы приложиться лицом к ладони в порыве стыда за себя – а таким образом удобно спрятать взгляд. Но не сделать так помогает тот факт, что по периферии зрения он замечает, как с каждым все более нелепым и лихорадочным словом напряжение Мегуми понемногу уходит, он совсем чуть-чуть, и все-таки расслабляется, а уголки губ у него дергаются – не улыбка, конечно, но хотя бы что-то. Ради такого можно и выставить себя нелепым придурком. Что Сукуна делает полностью осознанно. Ага. Ну конечно. Найдется ли в мире такой тупица, который в это поверил бы? Когда ему наконец удается усилием воли захлопнуть свой идиотский рот, сжав губы так плотно, как это возможно, чтобы еще какой чуши не вырвалось – брови Мегуми опять приподнимается, и он флегматично, с легким намеком на беззлобную насмешку интересуется: – Зачем мне говорить тебе заткнуться, если ты такой забавный, когда ведешь себя, как нелепый придурок? – Да-да, смейся надо мной, засранец, – ворчит в ответ Сукуна. Но его попытка изобразить раздражение даже близко не серьезная, получается тепло и ласково, а мысленно он заканчивает: ...я был бы только рад, если бы ты и правда надо мной посмеялся. Хорошо, что удается не сказать это вслух – явно плохая идея. В неправильно тусклых глазах Мегуми появляется что-то едва уловимо мягкое, когда делает шаг по направлению к Сукуне, который, когда он вышел из душа, как раз сидел на диване и рассеянно листал телефон. Тот, полностью забытый, так и остался зажат в пальцах – когда в голове мелькает смутная мысль о нем, остается только удивляться, как удалось не уронить. Загадка сродни появлению египетских пирамид. Зачарованно глядя на Мегуми, который продолжает приближаться к нему – еще один шаг, еще и еще, – Сукуна все-таки откладывает телефон на диван рядом и опять о нем забывает, сосредотачиваясь на том, что единственно-важно. Или на том, кто единственно-важен. Наконец, расстояние между ними сокращается. Мегуми останавливается перед ним и протягивает руку, самыми подушечками пальцев касаясь виска запрокинувшего голову Сукуны, который то ли дышит через раз, то ли не дышит вовсе – сам не поймет. Оказывается не в состоянии вспомнить, как дыхание вообще функционирует, когда он вдруг наклоняется и делает то, чего меньше всего можно было бы ожидать. Прижимается губами ко лбу. В этом касании нет ничего сексуального, даже близко никакого такого подтекста. Оно едва уловимое, такое, что моргни – и упустишь, поэтому Сукуна предпочитает не моргать вообще, игнорируя начинающую появляться в глазах резь. В этом ощущается что-то грустное, но светлое, горькое, но теплое, и он осознает, что дышать все-таки перестал, когда легкие перехватывают управление и из горла вырывается шумный, рваный выдох вместе с хриплым и немного надломленным, абсолютно бессознательным: – Мегуми. Если твоей целью было сломать мне мозг, то поздравляю. Думаю, у тебя получилось. А, нет, подожди. Как раз не думаю. Разучился. Хотя я не жалуюсь. Вот вообще. В ответ слышится сухое фырканье – в этом звуке нет ни намека на веселье, но Сукуна не собирается требовать многого или, тем более, невозможного, так что уже за это благодарен мирозданию. Когда касание исчезает с его виска и распрямившийся Мегуми отстраняется, едва удается не заскулить тоскливо в голос и не потянуться следом, но все-таки удается. Как-то. Чудом, наверное. Сукуну так и тянет спросить, что это сейчас было. Почему. За что. Чем заслужил. Но он прикусывает язык и запрещает себе это – ну не хватало еще испортить момент идиотскими вопросами! Без того, кажется, уже его испортил, когда разрешил своему идиотскому рту открыться. Возможно, его нужно зашить. Для верности. Не так важно, почему-за-что-чем-заслужил. Главное, что это было – факт, который уже никто не отберет. Но Мегуми не кажется раздраженным из-за его идиотских слов. Только интересуется ровным голосом: – А сломанный мозг помешает тебе пойти и принять душ? Мне кажется, ты планировал. Чтобы удержать себя от ответной, без его на то желания вспыхнувшей в голове реплики, Сукуне приходится сжать челюсть так сильно, что кажется – сейчас зубы начнут крошиться. Но взгляд Мегуми становится внимательнее, его глаза чуть прищуриваются и вместо того, чтобы дождаться ответа, он продолжает сам: – Ты же сейчас очень хочешь сказать, что еще как помешает, и спросить, не собираюсь ли я тебе с принятием душа помочь, раз уж виноват в этой поломке. Да? Да. Да, именно так. Черт. Либо Сукуна был совсем уж очевиден, либо Мегуми успел неплохо его узнать – вторая догадка нравится особенно сильно. Хотя учитывая, хм, особенности всех их взаимодействий до сегодняшнего вечера, даже странно, как именно ему это удалось. Наверное, дело просто в том, что он удивителен абсолютно во всем – даже в том, чтобы узнать одного татуированного мудака, с которым они либо срутся, либо бездушно трахаются. Конечно, Сукуна не предложил бы такое всерьез! Просто поддразнил бы. Но, если бы поддразнивание сработало и обратилось обращением сказанного в жизнь, то, конечно же, ничего не имел бы против. Ох, как же сильно не имел бы ничего против. – Я уже упоминал, что ты засранец? – хмыкает по итогу Сукуна, и не подтверждая, и не опровергая слова Мегуми – по крайней мере, прямым текстом. – Было что-то такое несколько реплик назад, – небрежно отмахивается он. Как ему это удается? Подшучивать даже тогда, когда лицо ничего не выражает, голос звучит ровно и сухо, а в глазах виднеются мили боли и выжженых пустынь, которые ему, может, и удается скрыть от мира, но точно не от Сукуны? Тем не менее, во взгляде у него также виднеются пусть не веселые, но дьявольские, хитрые вспышки, и в этот момент поцеловать Мегуми хочется так, что до боли. Вот блядь. Надо сваливать прежде, чем и впрямь дел натворит. – Э-э-э… Но да. Мне надо сходить в душ. Чтобы помыться. Чем обычно в душе и занимаются. Точно не для того, чтобы на тебя подрочить, – Сукуна моргает. Осознает. Что?.. Какого… Нахрена он это сейчас сказал?! Действительно же ничего такого не собирался… Даже не думал!.. Ну, точно не сегодня… Блядь! – Я сказал так не потому, что собираюсь это сделать и заранее пытаюсь замести следы! Правда! – немного панически выпаливает Сукуна. – Вообще не знаю, какого хера это ляпнул! Я просто… Уф. Я – мыться, – наконец, припечатывает он, пытаясь остановить этот поток собственной чуши, пока Мегуми лишь флегматично все это слушает и невозмутимо на него смотрит. – Только мыться. Правда. А ты устраивайся. Будь, как дома. Ложись спать, если хочешь. Можешь здесь хоть все перевернуть. У тебя есть мое разрешение. Обещаю, ты не найдешь ничего компрометирующего, вроде стопки твоих фотографий под кроватью или посвященного тебе алтаря, который нашелся бы в шкафу. Потому что их нет, а не потому, что я их перепрятал. Правда. Так я и есть. Я клянусь. Да какого ж хуя я это несу?! – почти в отчаянии выпаливает Сукуна. Ничего же такого действительно нет! Даже если у него в мыслях и мелькнуло раз, или два, или чуть больше, что он мог бы возвести посвященный Мегуми алтарь, или что здорово было бы иметь коллекцию его фотографий, это еще не значит, что собирался так делать! Или тем более, что все это действительно имеется. – Так. Все. Я пошел, пока еще чего-то не ляпнул, – наконец решительно произносит Сукуна и тут же рот захлопывает, старательно следя за тем, чтобы эта мразь опять не открывалась. – Зачем же так невовремя уходить? Мне вот интересно, что еще за откровения ты можешь выдать, – по-прежнему ничего не выражая ни лицом, ни голосом, отвечает Мегуми, но чуть ярче вспыхнувшие дьявольские огни в его глазах выдают тот факт, что он не считает это и впрямь откровениями. Просто угорает над Сукуной. Который очень, очень пытается скорчить как можно более оскорбленную и обиженную физиономию, но не выдерживает и все-таки смеется. Впрочем, параллельно этому поднимаясь с дивана и делая шаг по направлению к ванной, по пути прихватывая с собой вещи, чтобы переодеться – потому что ему правда надо валить, пока не сказал чего-то еще в том же духе или все-таки не притянул Мегуми к себе. – Ты все-таки засранец, – фыркает Сукуна, заставляя себя отвернуться от него – потому что иначе никогда не сможет уйти. Уже в спину ему доносится монотонное: – Стараюсь.

***

Кто бы знал, каких усилий ему стоит не обернуться. Не вернуться. Не укутать Мегуми в себя или себя в него и не пропасть в нем полностью. Но вновь рассмеявшийся Сукуна все-таки открывает дверь в ванную и скользит внутрь, захлопывая ее за собой. А если там он прижимается лбом к кафелю и немного обреченно в него скулит, едва удерживаясь от того, чтобы начать биться головой… Что ж. То только его собственные проблемы. Да и вообще, раз у этого не было свидетелей, то можно считать, что ничего никогда не случалось. Если твой крик совсем никто не слышит, то его вроде как и нет, верно? Ага. Очень убедительно.

***

Но Мегуми точно не до того, чтобы разбираться еще и с этим совершенно неуместными, восторженными реакциями Сукуны на него. Так что надо держать себя в руках. В ногах. В границах собственных ребер, не позволяя из-под них вырваться всему, что там скопилось к нему. А то ведь так можно и утопить.

***

черт черт черт

***

Наконец Сукуна возвращается, приняв самый невинный, обычный, призванный исключительно служить поддержанию чистоплотности душ. Никаких дрочек на Мегуми. Вот правда. Да почему он продолжает это повторять и оправдываться, если действительно ничего такого не делал?! Хорошо хоть, на этот раз только мысленно, а не вслух! Мегуми обнаруживается, уже лежащий в кровати, но не спящий, а просто листающий что-то в телефоне. На появление Сукуны он реагирует, как нормальный, адекватный человек, в отличие от некоторых – просто поднимает взгляд, принимает этот факт к сведению и вновь смотрит на экран. Даже обидно. Совсем чуть-чуть. Мог бы залипнуть хоть на секунду. Стоило ли выйти с голым торсом, например, чтобы попытаться отвоевать себе немного его внимания?.. Нет, стоп! Это еще что такое?! Вот так себя вести точно было бы неуместно, так что эти мысли решительно выметаются из головы. Но вот, с другой стороны… От вида его, лежащего в собственной постели, у Сукуны дыхание к хуям перехватывает и для него самого это оказывается охренеть, как сложно – не позволить себе опять залипнуть, зависнуть, начать вести себя, как стремный отбитый еблан и нелепый придурок. У него это разные режимы, но рядом с Мегуми зачастую включаются оба. Сначала ебланящий отбитый еблан, а потом оправдывающийся нелепый придурок. Зато хоть какая-то логика в последовательности, ха. Но он все-таки спешно заставляет себя взгляд отвести, а затем, пару мгновений поколебавшись, наконец скользит в кровать, игнорируя свое дурное сердце, сбивающее с ритма от осознания того, что отправляется не просто под холодное одеяло, как обычно, а к уже лежащему там Мегуми, успевшему согреть простыни собой. Сукуна опять напоминает себе не ебланить. Не быть странным. Приказывает своему идиотскому сердце уже угомониться наконец! Ну сколько ж можно так кошмарно себя вести?! Мегуми точно спасибо не скажет, когда эта срань все-таки выскочит из грудины прямо ему в руки и перепачкает всего в крови! …сердце шлет своего владельца далеко и нецензурно – и продолжает истерить. Да чтоб его. Хотя нет, постойте-ка. Своему сердцу Сукуна уже давно не владелец, это очевидно, а как раз к владельцу оно так отчаянно и стремится. Да. Чтоб. Его! Стоит ему оказаться под одеялом, как Мегуми тут же откладывает телефон на тумбочку, и поворачивается к нему, обращает на него свой тусклый, но все еще пронзительный, сильный взгляд, и хотя это охренительно само по себе, все-таки нихуя не помогает с тем, чтобы быть, сука, нормальным. Но с силой сглотнувший Сукуна заставляет свой голос оставаться таким ровным, как может – выходит все равно хрипло и сдавленно, – когда спрашивает: – Свет нужен или?.. – Выключай, – легко подтверждает Мегуми, и он тянется к выключателю лампы, стоящей рядом. Когда комната погружается в темноту, Сукуна бессмысленно надеется, что это хотя бы немного поможет. Конечно, ему всегда в радость видеть то лицо, которое сейчас находится напротив, но, может быть, если его не видеть, это поможет лучше себя контролировать и не включиться опять в режим нелепого придурка. Рассчитывает ли он, что это правда сработает? Нет. Но можно же в кои-то веки понадеяться на что-то, а? Требуется секунда-другая-третья, чтобы адаптироваться к полутьме, разбитой только светом луны и звезд за окном, но вот уже у Сукуны получается выхватить силуэт Мегуми и блеск его глаз, которые почему-то даже в темноте сияют для него ярче долбаного солнца. Какой-то невозможный феномен, который, тем не менее, кажется вполне логичным, когда речь заходит об этом невозможном засранце. Они принимаются устраиваться на одноместной кровати, где действительно вполне могут уместиться вдвоем, но только соприкасаясь друг с другом. Так что мыслил о том, чтобы держаться на расстоянии и противоположных краях, если это нужно, просто неосуществимы в реальности. Зато, если понадобится – Сукуна вполне может переместиться на пол, например. Ему этот вариант нравится куда больше, чем идти на диван, из-за чего они окажутся слишком далеко друг от друга. Но Мегуми напрягается сильнее лишь на секунду, а затем возвращается к предыдущему своему состоянию, не выказывая никаких признаков того, чтобы отстраниться. Учитывая, что они этот вопрос уже обсудили, спрашивать опять, не нужно ли оставить его одного, вряд ли уместно, да Сукуне и самому не хочется этого делать, если совсем честно. Запоздало он думает о том, что, наверное, стоило поменять простыни – они чистые, конечно, но несколько раз сам на них уже спал, так что… Хотя Мегуми не высказывает никакого дискомфорта на эту тему, поэтому, наверное, все нормально. – У меня только одно одеяло, прости, – по итогу лишь хрипит Сукуна, пытаясь отвлечься от этого момента и не позволить себе провалиться в восторг от сознания того, что они двое и впрямь в одной кровати лежат. Казалось бы, несущественная мелочь. Но сколько в ней на деле невероятно существенного. – Вряд ли нам понадобятся два, – флегматично отзывается Мегуми. Они к этому моменту оба уже укладываются и Сукуна через раз дышит, потому что по итогу они лежат лицом друг к другу, пока его собственная рука оказывается у Мегуми на пояснице, а сам он ощущает его руку у себя на бедре, и их ноги переплетаются между собой. Теоретически это черт знает, должно ли вообще быть удобно. Все равно ощущается охренительно удобно. Черт. Но… Не должно быть никакого но. Потому что все здорово. Круто. Вау. Сукуна повторяет себе это снова и снова, пытаясь вышвырнуть все лишнее из головы и радуясь тому, что сейчас темно – так Мегуми вряд ли заметит, что он успел на какую-то тему загнаться. А затем до ушей вдруг доносится тихое: – Что не так, Сукуна? Вот черт. Сейчас в нем ощущается меньше напряжения, чем когда задавал схожий вопрос чуть раньше, выйдя из душа – но больше осторожности. Правда, не настороженной, а, скорее, деликатной, какой-то бережной. Нужно было понять, что он все равно уловит и догадается, верно? Все-таки Мегуми очень проницателен, хотя не всегда верно истолковывает то, что замечает – почти всегда это происходит тогда, когда дело касается его самого. Похоже, ему свойственно интерпретировать все в свой адрес негативно, тогда как в случае Сукуны это очень, очень далек от реальности. Несколько секунд он колеблется, затем вздыхает с безнадежным смирением. Ему не очень хочется произносить это вслух, но, кажется, лучше уж сказать правду, чем позволить Мегуми решить, будто что-то и правда не так. – Все так. Все правда очень, очень так, Мегуми, – отвечает Сукуна тихо, на этот раз не сбиваясь в лихорадочный речитатив и не выставляя себя нелепым придурком, о чем даже жалеет – лучше уж этот расклад, чем та грусть, которую против воли улавливает в собственном голосе, и ощутимое недоверие Мегуми прежде, чем продолжает: – Просто… Это так глупо, вообще-то, – хрипло и невесело смеется он. – Вот я, вроде бы, уже взрослый ебланище, а сердце у меня сейчас колотится так, будто опять стал пубертатным подростком, мелким пиздюком, который нервничает рядом с понравившимся мальчишкой. Блядь, да я даже в том возрасте таким не был. Тогда не нашлось того, из-за кого у меня вот так сердце ебашило бы. Думал, я вообще от такой херни далек. А вот мы здесь. Просто лежим рядом, а я счастлив настолько, что это, сука, больно. Но… Ага. Ну да. А вот и гребаное но. Голос становится еще тише, в нем появляется что-то болезненное и горькое, когда Сукуна произносит: – Но так только для меня, да? Ты вот совершенно спокоен, наверняка твое сердце ни на секунду не сбивается и вообще вся эта ситуация для тебя ничего особенного не значит, – мимолетно он задумывается о том, что, может, больно не от силы счастья, а от того, насколько оно неполноценное, кривое, изломанное, если исходит только от него самого. А затем до него доходит, что со стороны эти слова могли прозвучать, как довольно жестокая претензия, учитывая все, что сегодня услышал и узнал, поэтому Сукуна спешно добавляет: – Это нормально. Правда. Я все понимаю. Тебе и не нужно… – Ну и дурак же ты иногда, Сукуна, – перебивает Мегуми, когда он все-таки сбивается в лихорадочные и немного панические, рубленные фразы. Следом вдруг тянется вперед. Перехватывает свободно лежащую руку Сукуны своей и устраивает в небольшом расстоянии между их телами так, чтобы прижать внутренней стороной ладони к своей грудине. Тот застывает. Перестает дышать. Считывает глухое тук-тук-тук, оседающее пульсацией на его коже. Биение, конечно, не такое рваное и лихорадочное, как его собственное, совсем рехнувшееся, но все-таки поспешное, несущееся вперед куда быстрее нужного. – Ну как, Сукуна? Все еще думаешь, что я совершенно спокоен? – сухо хмыкает Мегуми. Нет. Нет, больше не думает. За секунду внутри него вспыхивает и принимается нарастать восторг – так он не единственный, на кого вся эта ситуация влияет. Это же хорошие новости, верно? Должны быть хорошими. Только вот… Почти сразу Сукуна мрачнеет, чувствуя, как восторг сменяется беспокойством, и тихо выдыхает: – Но… Продолжить свое но он не успевает. Мегуми опять прерывает его, на этот раз более твердым голосом: – Давай сразу проясним, Сукуна. Я далек от спокойствия не потому, что мне рядом с тобой плохо, неуютно, дискомфортно, страшно или что там еще ты успел надумать. Именно в таком направлении и начали уноситься догадки Сукуны. Как только Мегуми смог понять все раньше, чем ему самому удалось это сформировать даже в связные мысли, не упоминая уже слова? Наверное, дело просто в том, что он охренительный и уже продолжает: – Я не буду лгать, поэтому не могу сказать, что счастлив, – голос становится тише, глуше, и хотя у Сукуны от услышанного болезненно сжимается сердце, он иного и не ожидал, так что продолжает слушать. – Но это потому, что я не уверен, умею ли еще быть счастлив. Или заслуживаю ли это уметь. Наверное, для нас все сейчас ощущается по-разному. Для тебя намного ярче. Я всегда неплохо умел скрывать эмоции, а в последние месяцы они все для меня приглушились, кроме боли, скорби и чувства вины. Но тебе все лучше удается будить их и вытаскивать наружу. Так что… Сердце у меня так бьется потому, что прямо сейчас мне хорошо, Сукуна. Настолько хорошо, что страшно. Первая, инстинктивная реакция Сукуны – оспорить любые сомнения в том, что заслуживает Мегуми счастья. Конечно, заслуживает. Абсолютно. Безоговорочно. Так, как никто больше в этом уродливом мире. Но он понимает, что это бессмысленно. Слова все равно ни в чем не убедят, как не убедили и никакие предыдущие – это должен быть долгий, кропотливый процесс осторожного доказательства, к которому Сукуна готов. Если только Мегуми его от себя не прогонит. Поэтому он концентрируется на остальном. Многое из этого не новость, конечно – ему известно и умение скрывать эмоции, в целом было понятно и то, что на первый план в последние месяцы вышли негативные, перекрыв собой остальные. Хотя слышать подтверждение этого все равно больно. Несложно догадаться и о том, что для Сукуны все ярче. Это нормально. Он понимает. Все в порядке – действительно в порядке, а не просто как фраза-отмашка. А вот подтверждение Мегуми, что ему хорошо… От этого становится хорошо самому. Собственное счастье вдруг перестает быть таким болезненным – оно все еще давит, отдает грустью и горечью, но становится яснее, чище. Потому что для Сукуны куда важнее его хорошо, чем свое счастье, которое от этого условия напрямую зависит. Напрямую зависит от освещающих для него ночь глаз напротив, в которые сейчас смотрит. Все бы хорошо. Если бы не… Стоит Мегуми это сказать, и он почти моментально застывает. Вдруг напрягается весь и вытягивается стальной струной под руками Сукуны, одна из которых так и лежит на его пояснице, а вторая осталась у грудной клетки, считывая успокаивающий, чуть спешный ритм, даже когда чужая ладонь, увы, ее уже не удерживает. Не нужно много времени, чтобы понять, в чем тут дело, и любой намек на счастье приглушается тревогой. …суть не в том, чтобы мне было хорошо. Проносятся эхом в голове давние слова Мегуми, а следом за этим и все его фразы о том, что не заслуживает нежности и осторожности, только что высказанное сомнение, а заслуживает ли счастья. А сейчас он признает – ему хорошо. Есть подозрение – впервые с тех пор, как в его жизни случилось то, что случилось, не только произносит такое, но и испытывает. Позволяет себе испытывать. Увы, но нет ничего удивительно в том, что Мегуми тут же напрягается из-за собственных слов. Не нужно быть гребаным гением для возможности срастить, что к чему. Ауч. Больно. До него Сукуна и не подозревал, что может так сильно болеть за кого-то. – Хорошо, что тебе хорошо. Я очень этому рад. Это делает меня куда счастливее, чем что-либо еще, – шепчет он в ответ убежденно, мягко и искренне. Хоть и понимает, что так лучше, ему стоит немалых усилий не позволить себе в этот раз вновь повторить слова о том, как сильно Мегуми, заслуживает, чтобы ему хорошо было. Или о том, как сильно он не заслуживает наказывать себя и запрещает себе чувствовать хоть что-то положительное. Но у него есть немалые опасения на счет того, что такие слова не просто не помогут, но еще и заставят напрячься сильнее. Не хватало только превратить это в совсем ненужный и неуместный спор, где Сукуна безоговорочно прав, но у него пока что нет возможности и сил по-настоящему это доказать. Так он лишь вымотает без того выжатого всем происходящим с ним Мегуми и все испортит, а этого еще не хватало. Поэтому остается выбирать другой вариант. Рассказать о том, как сам рад, что ему хорошо – потому что действительно рад. А еще… что ж. Сукуна никогда не претендовал на звание хорошего человека и осознает, что это, возможно, немного походит на манипуляцию. Но учитывая, что в нынешних обстоятельствах такой вариант кажется единственным возможным способом хоть немного помочь, то почему бы и не попытаться? Он надеется: может, если Мегуми запрещает для себя что-либо положительное и испытывает дискомфорт из-за самого факта признания этого – ему хорошо, то разрешит себе это хотя бы в виду того, что его хорошо становится радостью и счастьем для Сукуны. Потому что очевидно, что у Мегуми есть идиотская привычка думать о других больше, чем о себе. Для начала было бы неплохо, верно? Уже потом, постепенно, шаг за шагом, можно будет попытаться привести его к тому, чтобы он заново научился быть счастливым ради себя самого. К сожалению, такое невозможно в одночастье, не после всего, что ему пришлось пережить, как бы сильно Сукуна этого они хотел. Еще несколько мгновений он боится, что не сработает. Что Мегуми сейчас вырвется из рук и в лучшем случае просто попытается даже на небольшой кровати создать дистанцию между ними, в худшем вовсе попробует на диван уйти. Зная его, он наверняка сделает именно это, а не уйти потребует. Тогда, конечно, уж лучше Сукуна самостоятельно переберется на пол. Ему же разрешено будет остаться хотя бы там, правда? Как преданной псине у ног, которой готов безоговорочно быть ради Мегуми. Вот он слышит рядом с собой шумный выдох, следом за этим хмыканье. А затем тихое и приглушенное: – Ты сказал сейчас это, потому что думаешь, что раз уж я не разрешаю себе чувствовать что-то хорошее, то смогу сделать это хотя бы ради тебя? Если буду знать, что так ты ощущаешь себя счастливым? Сукуна мысленно матерится. Да чтоб его! Ну как, как он понял?! Даже в полутьме ничего от него не утаишь! – Иногда ты умен настолько, что это тебе даже вредит, – ворчит Сукуна, надеясь хотя бы на то, что раз Мегуми его еще не оттолкнул и не напрягся сильнее, то, может, все не так уж плохо. – Всегда считал, что наличие интеллекта переоценивают, – доносится в ответ флегматичное. На это Сукуна глухо и сипло, с облегчением смеется – пусть Мегуми и догадался, но, похоже, все-таки не злится, так что можно выдохнуть. Наверное. Хочется на это надеяться. Хотя ему все еще нужно прояснить кое-что важное, поэтому он поднимает руку с поясницы, но только для того, чтобы потянуться выше, опустить ладонь на острую скулу, ласково, благоговейно оглаживая большим пальцем линию челюсти и считая положительным признаком уже то, что под его касанием нет напряжение и от него не пытаются отшатнуться. – Даже если ты прав, Мегуми, а я ничего не опровергаю и не подтверждаю, – ворчит Сукуна, и, когда Мегуми в ответ только издает беззлобный скептичный звук, продолжает серьезнее, глядя в глаза, которые продолжают для него сиять, какими бы тусклыми и безжизненными они не стали. – Но мои слова все равно правда. Я только запоздало понял, что неосознанно кое в чем тебе солгал: это не я счастлив настолько, что больно. Это просто мое счастье никогда не будет полноценным и настоящим, пока ты не счастлив со мной. Так что мне действительно хорошо, когда – и только когда – хорошо тебе. А если ты разрешишь себе хотя бы немного внутренне согреться для того, чтобы согреть меня, я точно не буду жаловаться. Лучше, чтобы ты делал это ради себя, конечно, но для начала можно и так. Из Мегуми вырывается шумный выдох, а различие даже в темноте оттенки его пронзительных глаз становятся сложными и начинают отдавать уязвимостью. Когда Сукуна вновь мягко, успокаивающе оглаживает скулу под своими пальцами, он не уверен, то ли ему мерещится, то и прямо чувствует почти неуловимое движение навстречу. Ему хочется верить во второе. Эту веру прячет себе за ребра, чтобы хранить ее там, как дракон сокровища. Но, чтобы немного сбавить тяжесть момента из-за серьезности своих слов, Сукуна фыркает и добавляет уже более легким тоном: – Я никогда и не утверждал, что являюсь хорошим человеком. Так что мне можно побыть манипулятором. Немного. Это срабатывает. Закативший глаза Мегуми хмыкает ворчливо: – Манипулятор он, – беззлобно передразнивая слова заухмылявшегося Сукуны. Вместо с тем он на этот раз длинно, размеренно выдыхает и явно пытается расслабиться рядом с ним, в его руках. Получается, конечно, далеко не сразу, но тут уж скорее было бы странно, если бы и впрямь вот так моментально все вышло. Но постепенно, медленно-медленно, в накрывшей их уютной тишине, часть его напряжения все же уходит, а, учитывая все условия – это уже очень много. Так что Сукуна выдыхает. Выдыхает. Выдыхает. Болезненные, мрачные тени в глазах Мегуми чуть-чуть смягчаются, становится не такими горько-давящими, когда он тихо добавляет: – Если все твои манипуляции будут такими, то можешь смело мной манипулировать, Сукуна. Сукуна давится следующим вдохом. Захлебывается им. Это можно было бы принять за шутку или насмешку, но ему неплохо научилось распознавать иногда мрачноватый юмор Мегуми, учитывая даже то, что в последние месяцы не слышал и не видел его улыбок и смеха, которые и без того были явлением редким. А сейчас в нем, спокойном и серьезном, нет ни намека на юмор, ни следа дьявольских и хитрых вспышек в глазах, по которым можно распознать, когда он дразнит или шутит. – Мегуми, – хрипло произносит нахмурившийся Сукуна. – Не произноси такого всерьез. Ты должен понимать, что я совсем нехороший человек… – Поверь мне, я отлично это понимаю. Если ты вдруг решил, что каким-то образом смог случайно меня обмануть и убедить в своей хорошести, то это не так, – следует за этим серьезный ответ, и, как бы странно и нелогично это ни было, но Сукуна чувствует облегчение. Он никогда не пытался проверять что-то такое с Мегуми и хочет, чтобы тот осознавал, с кем имеет дело. Так для него будет лучше. Безопаснее. Потому что Сукуна иногда сам себе не доверяет. Есть то, в чем он уверен без каких-либо сомнений – например, в том, что никогда не поднимет на руку Мегуми, даже если заточку под ребра от него получит. Но при этом знает, каким мудаком может иногда быть на словах; понимает, что не всегда умеет контролировать свой ядовитый, язвительный язык, особенно в те моменты, когда ощущает себя уязвимым. Потерянным. Слишком открытым. Чаще всего такое случается именно рядом с этим конкретным упрямцем. Или, может быть, всегда случается только рядом с ним. Но Мегуми явно еще не закончил, потому что он, не дожидаясь никакой реакции, твердо продолжает: – Я знаю, что ты не какой-нибудь там ангел, Сукуна. Если бы мы жили в каком-нибудь альтернативном мире, где такое возможно, то ты скорее уж был бы демоном. Каким-нибудь королем проклятий, – абстрактно взмахивает он рукой, тут же возвращая ее обратно на бедро Сукуны, который как раз расплывается в ухмылке. Звучит-то неплохо! Он точно предпочел бы этот вариант каким-нибудь там гребаным пернатым крылышкам и сраному нимбу над головой. – А трон из черепов у меня был бы? – немного развеселившись, спрашивает Сукуна. Хмыкнувший Мегуми сухо отвечает: – Даже не сомневаюсь. Но не отвлекайся, суть не в том, – добавляет он, пытаясь изобразить легкий намек на строгость, а когда Сукуна фыркает, произносит уже серьезнее: – Я знаю, какой ты, Сукуна. Но еще за эти месяцы я понял, каким ты можешь быть, даже если только сегодня это признал. Иногда ты мудак, злой, оскаленный и ядовитый. Проклятие для всего мира, а временами, возможно, и персонально для меня. Но я знаю, что ты не причинишь мне вреда. Остальным? Наверное, если тебя до этого доведут. Но не мне. По крайней мере, осознанно. А неосознанно… Что ж. Мы с тобой просто люди, Сукуна. А люди иногда делают друг другу больно, даже если этого не хотят. Сукуна хочет оспорить это, потому что нет у него права боль причинять, как осознанно, так и нет, только не Мегуми, и к этому нельзя так легкомысленно относиться. Но не может. Не только потому, что само по себе последнее утверждение верно, но и потому, что слышит в словах, видит в глазах напротив невысказанный подтекст. Если попытается спорить, наверняка Мегуми припомнит последние месяцы и то, как, пусть и не хотел этого, не осознавал, имел на то свои, очень существенные причины, но все-таки сам боль причинял. Хотя Сукуна все понимает и ни секунды не винит, но, увы, это факт. А Мегуми не из тех, кто будет факты игнорировать, даже если это удобно ему самому. Поэтому остается только недовольно поджать губы и слушать дальше. – То, что ты недавно проделал со мной, было настолько мягко и заботливо, что я даже манипуляцией назвать это не могу. Но раз уж ты сам так называешь… Тогда – да. Вот тебе карт-бланш. Так ты можешь манипулировать мной, сколько захочешь. Поверь, я все равно это замечу. Не беспокойся и не сомневайся, если вдруг твои манипуляции выйдут за грань дозволенного, я это пресеку. Хотя уверен, что до такого никогда не дойдет. Может, ты и не хороший человек, но явно и не такой плохой, как сам о себе думаешь, Сукуна. Просто разный. А ко мне необоснованно добр и я не знаю, чем это заслужил. Что ж. Они в какой-то степени сейчас находятся в равных условиях, потому что Сукуна вот, в свою очередь, не знает, чем эти слова заслужил. Смаргивает неожиданное и странное жжение в глазах, которое решает проигнорировать. Но он думает о том, с каким недоверием и скептицизмом реагирует Мегуми, если пытаться доказать ему, что он хорошего заслуживает. Поэтому прикусывает язык прежде, чем начнет спорить. Не хочет причинять ту боль, которую испытывает сам, осознавая, насколько бесплодны попытки что-то на этом поприще доказать. По итогу все, что Сукуна отвечает – это сиплое и искреннее: – Тебе и не нужно ничего заслуживать, Мегуми. Я добр к тебе настолько, насколько умею, потому что хочу и потому что ты уже этого заслуживаешь. Просто потому, что существуешь. Мягкость в глазах Мегуми почти его убивает. Потому что…

***

…Сукуна не уверен, что вообще умеет быть добрым. Он не хороший человек. Никогда им не был. Никогда не будет. Это просто факт. Данность. Из него получается кто-то озлобленный, оскаленный, вечно пребывающий в режиме бей-или-беги – хотя в его случае это почти всегда бей. Исключение составляет только Мегуми, да и то… Сколько раз инстинктивно был мудаком по отношению к нему, а потом об этом жалел? Хотя сложно сказать, это бей или все-таки беги. Есть вероятность, что так выказывал себя его уебский способ бежать от своих чувств, которые заставляли ощущать себя уязвимым, а из-за этого срабатывала защитная реакция – включать мудака. Стоит признать, что не в привычках Сукуны лезть к людям первым. Подавляющее большинство из них он считает донельзя унылым, так что предпочитает держаться на максимально возможном расстоянии максимально возможное время. Была бы такая возможность, съебался бы куда-нибудь в безлюдный край, чтобы вообще ничьих рож не видеть. Но, увы, человек – существо социальное. Или, может быть, не совсем увы. Потому что иначе, наверное, не встретил бы Мегуми. А вот если к нему лезут первым? Тогда, конечно же, Сукуна отвечает на уровне. Ему въебут по роже? Он въебет ответно, увеличив силу удара как минимум раза в два в сравнении с тем, что получил. Из него никогда не получался тот, кто подставляет правую щеку, когда ебашат по левой, или еще какая библейская, кажется, хуйня. Нет уж, спасибо, оставьте себе. Но Мегуми… Это Мегуми. Исключение из всего. С ним Сукуна узнал, что, оказывается, может беспокоится о ком-то и ставить кого-то выше себя самого. Что умеет испытывать и копить в себе нежность. Что даже ему под силу быть добрым – или пытаться быть, потому что все еще не уверен, в числе ли его умений это. Но пытаться? Да. Хотя бы это он может. Потому что Мегуми заслуживает лучшего и побуждает хотеть быть ему лучшим. Остальной мир? Нахуй. Для него Сукуна станет самым жестоким гребаным проклятием, особенно, если этот мир обернется против того единственного, кого ему хочется защитить. Может быть, иногда этого достаточно – пытаться. По крайней мере, пока что. По крайней мере, если Мегуми не против.

***

Сукуна может сказать точно, что ради него точно никогда пытаться не перестанет. Даже если у него и правда это получится: начать становиться лучше, – он уверен, что никогда не будет доволен результатом. Не если речь идет о Мегуми, ради которого нужно – лучше, лучше и лучше. Нет никакого предела этому лучше, если во имя него. Так что… Да. Пытаться.

***

После этого они на какое-то время затихают, замирают в уютной, мирной тишине, пока Сукуна, продолжающий на Мегуми смотреть, наконец не замечает, что глаза у него начинают закрываться. Но он, очевидно, все еще не спит. Это можно отличить по уйме признаков. Даже по ритму дыхания или по тому, как продолжает заполошно биться его сердце под ладонью – хотя уже не так сильно, как прежде, и собственное постепенно успокаивается ему в такт. Не потому, что привыкает к моменту и начинает воспринимать его, как должное, без восторга – это невозможно. А потому, что начинает пересиливать ощущение уюта и умиротворенности, которое утихомиривать истерику за ребрами. Такой живой и настоящий ритм сердца Мегуми немало этому способствует. Правда, из-за того, что оно успокаивается, под рукой ощущается все хуже, и Сукуне становится только сложнее удержаться от желания прижаться к грудной клетке ухом. Это было бы уже слишком, да? Точно слишком. Но еще, помимо прочего, Мегуми остается слишком напряжен для спящего, даже до сих пор виднеется эта его почти извечная хмурая складка между бровей, которую Сукуна может отличить теперь, когда зрение достаточно к темноте привыкло. Интересно, исчезает ли она хотя бы во время сна? Ее всегда так сильно хочется разгладить пальцем и так сложно от этого удержаться. Теперь только еще сложнее обычного. Сейчас, в черноте ночи, когда тревоги, беспокойства, страхи догоняют и накрывают еще мощнее, чем при свете дня, позволяющем проще игнорировать, при взгляде на это прекрасное лицо с его острыми, напряженными углами – Сукуна против воли прокручивает весь их сегодняшний разговор. Все, что услышат, что сказал сам. Ему выборочно вспоминаются определенные слова Мегуми, за которые беспорядочно цепляется сознание, приводя в разную степень беспокойства или испуга и причиня разный уровень боли. Так до тех пор, пока оно наконец не хватается крепко за одно-единственное. То, от которого особенно страшно и больно. Момент, когда он упомянул то, что все же не дошел до черты, где стал бы сам себе причинять боль. Все же не дошел. Звучит почти, как пока что. Черт. Наверное, это не самый подходящий момент, чтобы думать о таком. Они наконец пришли к чему-то хотя бы относительно мягкому и тихому, не хочется портить все размышлениями в этом направлении. Но и остановить их уже невозможно. Или, возможно, в каком-то смысле это как раз самый подходящий момент. Потому что при свете дня Сукуна точно не рискнет о таком заговорить, возможно, станет всячески этих мыслей избегать, убеждая себя, что они бессмысленны. А обсуждать тему в разгар какого-то болезненного разговора, наверное, будет гораздо хуже, чем вот так, когда все более-менее мирно. Но избегать этого нельзя. Сейчас, когда все-таки подумал, он отчетливо это понимает. В горле тут же появляется тошнота, внутренности тут же скручивает ужасом. В голове против воли вспыхивает картина, где Мегуми стоит с зажатым в его руке лезвием, смотрит на собственное запястье, принимая решение, а затем лезвие движется, и… Вот же черт. Блядь. Да ну нахрен. Даже начать представлять себе это достаточно, чтобы уже немного рехнутся. А если такое и правда когда-нибудь случится… …прекрати. …все в порядке. …вот же он, лежит рядом с тобой, у тебя в руках. …не накручивай и не придумывай ничего, завязывай паниковать на ровном месте, Рёмен. …ты же знаешь – он сильный, такой невъебенно сильный, а если до сих пор, после всего пережитого, не дошел до этой грани, то и не дойдет. …но… …разве те, кто до нее дошли, обязательно были слабыми? …нет. …просто, возможно, у их силы был резерв, который закончился. …никакая сила не бесконечна. …даже его. Блядь. Блядь. Блядь. Ужас льется за край, топит Сукуну, а следом трамбует в илистое дно, наваливаясь бетонными блоками, и ему не удается удержать шумный вдох, пока он пытается эту долбаную картину из своей гребаной головы прогнать. Нет. Надо было все-таки запретить себе это думать, а теперь уже слишком поздно. Доказывая, что действительно все еще не спит, Мегуми тут же глаза открывает, явно реагируя на этот шумный вдох. Его пронзительный, проницательный взгляд тут же пришпиливает к месту, как бабочку за крылья – только за душу, за кости, за рубцованное сердце и уродливую гнилую душу. Складка между его бровей становится глубже, рука на бедре Сукуны принимается чуть поглаживать рассеянно в успокаивающем жесте – то ли осознанно, то ли нет. Но кажется, что скорее нет. Почти можно увидеть, как в его глазах загорается, на языке вертится очередной озадаченной и обеспокоенной вопрос, который с накатывающей паникой уже почти можно услышать. Но Мегуми колеблется. Какое-то время просто смотрит. Пока наконец не произносит тихо: – Кажется, я начинаю повторяться, но… что-то не так? На этот раз у него получается совсем уж бережно и мягко, будто он знает, что где-то здесь находится открытая, кровоточащая рана, и очень пытается осторожно ее обойти, чтобы не сделать больно. Или, скорее – еще больнее. Это особенно удивительно, учитывая то, насколько больно ему самому. Проблема в том, что в предыдущие два раза, хотя Мегуми и верно улавливал изменения, все было так, просто… Не просто. Сначала Сукуна – как нелепый придурок. Потом Сукуна – как придурок эгоистичный. Но сейчас, в третий раз, что-то действительно не так. Очень, очень не так. Каким-то образом Мегуми, похоже, это понимает на инстинктивном уровне. В нем совсем нет настороженности, а вот беспокойство все нарастает, и пока Сукуна сомневается, не зная, что на это ответить, как подступиться к кошмарной, вспыхнувшей в голове теме, которую совсем, совсем не хочет обсуждать – он добавляет еще тише: – Тебе не обязательно рассказывать мне, в чем дело. Но ты можешь, если хочешь, Сукуна. Тактичный. Осторожный. Бережный. Предоставляющий выбор. Мол, если хочешь, то вперед. Если нет… Что ж. Можем полежать так, пока не успокоишься. От этого ужас чуть-чуть притихает и внутри становится теплее. Это поразительно. Откуда у него силы на такое, когда сам едва-едва удерживается от того, чтобы развалиться на куски? Но ведь удерживается. Каким-то невероятным усилием воли – удерживается. Еще и предлагает Сукуну удержать. Как минимум – попытаться. Но то, что Мегуми относится с таким пониманием и осторожность относится к тому, о чем он там загоняется, при этом даже не зная, в чем конкретно дело, только подталкивает вперед. Тем им это обсудить нужно. Слишком важно, чтобы умолчать. Хотя, конечно, даже с такими выводами Сукуна все равно мысленно материт себя за то, что побеспокоил его – да, он пока что еще не спал, но должен нормально поспать, хотя бы попробовать, явно уже очень давно этого не делал. Такие тени под глазами и общий выжатый, изможденный вид от хорошего, здорово сна не появляются. А Сукуна продолжает его от попыток уснуть отвлекать, да еще и заставляет за себя переживать. Ему, возможно, стоило бы сказать, что все в порядке. Лишь бы Мегуми поспал. Возможно. Вот только… – Ты когда-нибудь думать о том, чтобы… сделать что-то с собой? …вырывается из Сукуны почти бесконтрольное, почти против его гребаной воли. Почти, потому что он все-таки мог бы себя остановить, если бы попытался. Но не пытался. Это нужно произнести, как бы больно и страшно ни было. Разбитое и отчаянное. Потому что – когда еще, если не сейчас? Хватит ли смелости в каком-нибудь эфемерном потом? Конечно, это вряд ли простая тема для Мегуми, что делает ситуацию во многие разы хуже. Но какая из тем о том, что он переживал за последние месяцы, вообще простая? Таких нет по определению, но это еще не значит, что о них не нужно разговаривать. Скорее уж наоборот. Так что… Да. Сукуна все-таки спрашивает. Вырывает слова из себя, кажется, вместе с кусками своего гнилого нутра. Но даже так, когда они вылетают изо рта почти бессознательно – полностью осознанно вообще вряд ли хватило бы сил, – все равно Сукуна прерывается на полуслове и до металлического привкуса во рту прикусывает язык, потому что оказывается не в состоянии сказать это. …ты когда-нибудь думал о том, чтобы убить себя? Даже произнесенные мысленно – эти слова что-то в нем к чертям уничтожают. Вероятности этого не должно существовать в их мире по определению. Это же неправильно. Кошмарно. Ужасающе. Но… Но Мегуми – все еще человек, а не божество. А у людей резерв сил ограничен, и после всего, что он пережил, Сукуна не представляет, как ему удается все еще стоять на ногах, поднимать себя по утрам и куда-то тащить, дела делать, жизнь жить. Или, скорее, ее существовать. Чем вызывает восхищение и уважение только сильнее, чем если бы и правда был божеством. Даже если вопрос задан не совсем прямолинейно, Сукуна уверен – Мегуми и так поймет, о чем речь. Стоило произнести это вслух, и узнать ответ становится жизненно необходимым. Кажется, даже вдохнуть не получится, пока не узнает. Ему отчаянно необходимо убедиться, знать точно, понять… Понять, как помочь? Какова степень опасности? Что делать дальше? Получится ли теперь отпустить его от себя хотя бы на минуту, преодолев страх потерять? Какой именно реакции ждет, он не уверен. Может быть, того, что Мегуми опять станет напряженным, нахмурится, не захочет отвечать и уйдет в оборону. Возможно, даже злости, слов о том, что вот здесь Сукуна точно перешел черту и это его нихрена не касается. Даже от мысли о вероятности последнего варианта – больно. Но на деле он просто становится… каким-то понимающе-грустным? Может, немного беспомощным, бессильным. Смотрит с той тихой, обреченной мягкостью, с какой может смотреть кто-то сочувствующий на того, кому собирается подписать приговор смертельно-опасной болезни. Это кажется нелогичным. В теории, если кто-то из них двоих и должен смотреть так – то это Сукуна. Но на практике, конечно же, все иначе. От этого гораздо хуже, чем если бы Мегуми и впрямь разозлился. Потому что ощущающий вновь начавшую накатывать тошноту Сукуна уверен – он уже знает ответ. Так что не удивлен – разбит, сломлен, ощущает, как гортань пережимает удавкой, но не удивлен, – когда слышит осторожное: – Я очень хотел бы сказать, что нет. Очень, Сукуна. Но тебя вряд ли устроит ложь, а мне и самому не хочется тебе лгать. Думаю, ты и сам уже знаешь ответ, а иначе вообще не задавал бы этот вопрос. Так что… да. Да, я думал, – наконец выносит вердикт Мегуми – себе, ему, им обоим разом, и если бы Сукуна стоял, то ему, наверное, пришлось бы за что-нибудь ухватиться, чтобы не упасть. Еще одна причина, по которой было крайне предусмотрительно с его стороны спросить это именно сейчас, когда они лежат. Конечно же, он и впрямь изначально догадывался – может быть, даже знал, – каким будет ответ. Это довольно очевидно. Кто на месте Мегуми не задумался бы о таком хотя бы раз? А, скорее всего, и гораздо чаще, чем только раз. Хоть Сукуна и лежит, но ощущение у него все равно такое, будто сейчас упадет. …будет больно. …приготовьтесь, Рёмен Сукуна. …приземление предстоит летальное. …молитесь, чтобы только для вас. Из Сукуны тут же вырывает еще один шумный, абсолютно сломленный выдох, больше похожий на жалобный предсмертный скулеж. Ужас ломает ему ребра, травит внутренности, заливается в глотку так, что остается только захлебываться до тех пор, пока наконец не сдохнет… – Я не собираюсь действительно что-то с собой делать, – тут же спешно добавляет Мегуми, очевидно, реакцию Сукуны уловив. Рука его перестает поглаживать бедро, вместо этого чуть крепче сжимаясь на нем заземляющей, теплой хваткой, которая вместе с его спокойными, серьезными, искренними глазами и уверенными словами, дает силы медленно-медленно выдохнуть, постепенно переставая задыхаться. Только тогда Сукуна наконец осознает, что в какой-то момент переместил обе ладони Мегуми на спину и прижал его к себе сильнее, не настолько, чтобы до боли, но судорожно, отчаянно, словно в страхе того, что если достаточно крепко его не держать, то он спарится, исчезнет прямиком из рук. Так что заставляет себя хватку чуть ослабить, но полностью разжать ее и отпустить оказывается не в состоянии. Потому что даже если знал, понимаю, готовился к такому ответу – все равно готов не оказался и даже от мысли об этом страшно. До одури страшно, черт возьми. – Я думал об этом и… иногда думаю до сих пор, – признает Мегуми честно, глядя понимающими и грустными, немного виноватыми глазами – это неправильно. Сукуна здесь тот, кто должен утешать, а вместо этого ощущение, будто утешают его. Но все равно, как бы жалко и эгоистично это ни было – ощущает себя в утешении нуждающимся. В поиске его прижимается к Мегуми вновь чуть-чуть ближе, пытаясь найти свое утешение в близости к нему, в физическом ощущении его реальности, в доказательствах того, что он жив, жив, жив. Вопреки всему, назло всему – жив. Только вот вся его осторожность – она направлена лишь на Сукуну. Не на себя. По отношению к самому себе в словах Мегуми мелькают отстраненность и флегматичность, ничего особенного он при этом не выражает, будто о погоде гребаной рассказывает, а не о собственной долбаной жизни, и разве что сочувствует тем, кому предстоит столкнуться с надвигающимся тайфуном. При этом равнодушно констатируя тот факт, что сам живет в его предполагаемом скором эпицентре. А затем в его глазах вновь отчетливо вспыхивает боль, когда Мегуми продолжает с уже знакомыми разбитыми интонациями в голосе: – Но Сатору и Цумики не выбирали то, что с ними случилось, и это было бы ужасно с моей стороны по отношению к ним, убивать себя добровольно. Особенно… – он прерывается, рвано выдыхает, а затем все-таки продолжает тише и болезненней: – Особенно если я прав, а Сатору действительно лежит в коме потому, что пожертвовал собой ради меня. Мне нельзя сдаваться. Он должен очнуться. А я должен быть здесь, когда это произойдет, – в последних его словах наконец появляется что-то более твердое, сильное, та самая сталь, которая помогает Мегуми держаться до сих пор, но затем его сталь немного надламывается. – Даже если… Даже если он пожалеет о том, что сделал ради меня… Я все равно – должен. Сукуна поджимает губы, слыша прозвучавшую уязвимую, бессильную, виноватую неуверенность в этих словах. Он, конечно, лично с Годжо не знаком, но исходя из всех рассказов Мегуми, который точно не склонен что-либо приукрашать, уверен – это точно не тот, кто стал бы о таком жалеть. Да кто вообще стал бы жалеть, рискуя собой ради этого упрямца? Но именно потому, что в реальности они никогда не встречались, у него нет права рассуждать на этот счет. Но крайней мере, ради вероятности его возвращения Мегуми готов держаться. Это, конечно, облегчение, но совсем небольшое. Потому что – снова. Близких ему людей он упоминает с болью и разломом, как тех, которым должен прожить эту жизнь, даже если она превращается в ад и пытку. Но о себе – не думает ни секунды. О себе – не заботится ни секунды. О них, и мертвых, и в коме – да. Но не о себе. Абсолютно равнодушно, со страшной легкостью бросает… …убивать себя добровольно. От этого Сукуна непроизвольно дергается. У него в голове мелькает – если этот Годжо посмеет не выбраться из комы, а сдохнуть, то пойдет и лично въебет ему по мертвой роже кулаком. Или хотя бы помечтает о том, чтобы это сделать, потому что Мегуми такое точно не одобрит. Как этот уебок вообще до сих пор не очнулся?! Его тут так ждут, а он до сих пор смеет валяться в бессознанке! Этот тип уже бесит… Ладно, не так сильно бесит, как должен, учитывая все те пропитанные семейным теплом – пусть и смешенным по понятным причинам с болью, – рассказы, которые услышал от Мегуми. Сложно ненавидеть того, кто ему настолько важен. Но все-таки – бесит. Пора бы уже очнуться, сволочь, сколько можно своего ребенка мучить. Но мимо внимания Мегуми, конечно же, не проходит то, как непроизвольно дернулся Сукуна, который ощущает, что лежащая на его бедре рука вновь проходится по нему будто успокаивающим жестом. Движением, от которого ужас мешается с коротко вспыхнувшим трепетом. – Так что можешь не переживать об этом. Может, я и не заслуживаю жизни и предпочел бы умереть, но действительно не собираюсь сам приближать тот день, когда это случится, – вновь абсолютно флегматично, равнодушно по отношению к себе произносит Мегуми, но для Сукуны при этом пытается выдать какое-то кривое и ломаное подобие улыбки, от которой только еще больнее. Да чтоб его! – Не заслуживаешь жизни и предпочел бы умереть… – болезненным, надломленным эхом отзывается Сукуна, повторяя его слова и думая о том, что всегда тактичный, понимающий Мегуми пиздец, как плох в утешении, если речь идет о сохранности его собственной жизни, которую ни во что не ставит. – Черт, Мегуми, – чуть тверже произносит он. – У меня вообще есть шанс хоть когда-нибудь донести до тебя, как охренительно сильно ты заслуживаешь жизни? Получается отчаянно. Болезненно. Почти, как мольба. Нет. Без почти. Какое-то время Мегуми ничего на это не отвечает, его глаза мерцают в темноте чем-то внимательным, пронзительным, мерцают болью и разрухой, от чего отчаяние накатывает на Сукуну только сильнее и сильнее. Наконец, он тихо отвечает: – Думаю, я мог бы жить ради кого-то другого. Ради тебя, например. Если… Если, по какой-то непонятной мне причине, это действительно для тебя важно, – на последних словах Мегуми сбивается в редкую для себя уязвимую неуверенность, в его голосе отчетливо слышится то непонимание, которое озвучивает. Недоверие скорее не конкретно к Сукуне, а к самой возможности того, что это может быть правдой. Будто и впрямь понятия не имеет, с чего бы кому-то в принципе – ему в особенности – хотеть, чтобы этот восхитительный засранец жил. Черт возьми. Как кто-то до такой степени охуенный может этого не понимать?! Но то, что Мегуми сейчас сказал – это… это так на него похоже. Не ради себя – но ради кого-то. Вот же раздражающий упрямец. Как научить его ценить себя? – Ты даже не представляешь, насколько важно, – сдавленно хрипит Сукуна в ответ. – Конечно, я бы предпочел, чтобы ты жил ради самого себя, но... – он морщится, ощущает прилив горечи при мысли о том, что, кажется, для Мегуми это попросту невозможно – по крайней мере, пока что, и, увы, точно не в ближайшее время. Раз уж так… С силой втянув носом воздух, Сукуна заставляет себя продолжить настолько твердо и уверенно, насколько может: – Тогда ладно. Пусть так. Живи. Живи ради меня, Мегуми. Только, главное – живи. Наверное, это сейчас прозвучит, как какое-то манипулятивное дерьмо, и, может, им и будет – но я сдохну за тобой следом, если с тобой случится хоть что-то. Затем Сукуна подается вперед и утыкается лбом в лоб Мегуми. Заглядывает в его шире распахнувшиеся, чуть пораженные глаза – такого он явно не ожидал – и, не выдержав, договаривает все-таки тише, надломленее, отчаяннее: – В чем я абсолютно уверен, так это в том, что без тебя в нашем мире жить не смогу. Или в каком-либо еще мире. Так что живи ради меня. Живи ради того, чтобы я, мудак такой, твой мудак, жил вместе с тобой. Я знаю, что ты вечно о других думаешь больше, чем о себе. Так что думай обо мне и живи, чтоб тебя. Будешь жив ты – и я буду жив вместе с тобой. Это осталась в границах той манипулятивной херни, которую ты мне разрешил? – криво и невесело улыбается Сукуна, почти уверенный, что грань все-таки переступил. Разбитость в глазах Мегуми обретает какие-то новые оттенки, боль в его глазах становится несколько иной. Будто теперь, в эти конкретные секунды, его разбитость и боль не по тем важным ему людям, которых он потерял или почти потерял. А по Сукуне. Из-за его слов, из-за чего к ним отчетливо примешивается ужас. Лучше ли от этого? Да нихрена. Лучше будет тогда, когда в нем вместо боли поселится счастье. – Ты очень, очень опасно подступил к границе, но будем считать, что ее не пересек, – отвечает Мегуми хриплым голосом, недавний флегматизм которого основательно надламывается. – Не в последнюю очередь потому, что теперь я лучше понимаю, почему тебе не нравится слушать мои слова о том, настолько я не заслуживаю чего-то хорошего и жить не хочу. Так что поздравляю. Твои манипуляции успешно сработали, – хмыкает он невесело, на что Сукуна морщится. Он бы предпочел, чтобы можно было обойтись вообще без манипуляций, пусть и таких, о которых знают они оба. Но приходится справляться теми средствами и способами, которые есть в его распоряжении. А затем Мегуми шумно выдыхает и еще тише добавляет: – Но я все еще совершенно не понимаю, что ты вообще во мне нашел, почему тебе на меня не плевать. – Я мог бы гребаную многочасовую лекцию прочитать и несколько тысячестраничных трактатов написать о том, какой ты восхитительный, и был бы искренним в каждом своем слове. Но ты же все равно не поверишь, попросту по-настоящему не услышишь, даже если будешь внимательно слушать, так? – с горечью отвечает Сукуна, но это не тот вопрос, на который нужен ответ, все и так очевидно, так что он тянется вперед, поднимает руку, ласково опуская ладонь на скулу Мегуми, и сам продолжает тверже: – Может, тебе и не нужно понимать. Просто знай – ты мне нужен. Отчаянно нужен. – Ладно. Это я, наверное, могу, – сипит Мегуми в ответ, и на этот раз точно поддается на касание благоговеющего, затаившего дыхание Сукуны, прижимаясь щекой к ладони сильнее. – Значит, буду жить ради тебя, Сукуна. Это мне подходит. Что ж. Не идеально, но лучше, чем ничего. По крайней мере, сияющие в полутьме глаза напротив кажутся живее, чем за все эти месяцы, и хотя этому далеко до мощи того света, который был в них когда-то, Сукуна предпочитает думать, что это можно засчитать за положительный эффект. Затем Мегуми еще и подается ближе, на секунду замирает, заглядывает в его глаза пристально, будто что-то там ищет, и, кажется, находит. Потому что сокращает мизерное оставшееся расстояние, прижимаясь к его губам собственными, заставляя этим восторженно и ошарашенно замереть. В этом ничего большего, никакого продолжения, просто касание, мягкое и грустное, тоскливое, но согревающее, до болезненного искреннее, отдающее чем-то, похожим на разбитую, и все-таки нежность, без какого-либо намека на что-то сексуальное. А сердце от этого сжимается и пускает в истеричный ритм сильнее, чем от любой их самой горячей ебли. Благоговейный трепет оседает на внутренностях, не давая дышать. Да, боль никуда не уходит, но есть и что-то другое. Не исцеление, конечно, для этого слишком рано – но похожее на его возможность. Когда Мегуми отстраняется, пораженно, зачарованно глядящий на него, пропадающий в его глазах Сукуна жадно прячет только что случившееся себе за ребра, как самое свое дорогое сокровище. Бесценное. Точно лучше, чем ничего.

***

Больше они ничего не обсуждают. Тишина над ними становятся чуть более тяжелой, чем прежде, но не в ломающим, не позволяющем дышать смысле. Каким-то образом она все равно остается уютной и согревающей, в ней до сих пор можно дышать, а не задыхаться. Они переплетаются в объятиях, держатся друг за друга – и друг друга держат, опираются друг за друга – и становятся друг для друга опорой. От этого больно. От этого хорошо. Сукуна уверен, что уснуть этой ночью ему не удастся. Что он будет смотреть, и смотреть, и смотреть на Мегуми, не в силах от него глаз оторвать. Даже моргать – и то станет как можно реже. Но. В какой-то момент. Незаметно для себя самого, Сукуна все же наконец засыпает под взглядом внимательных, разбитых и прекрасных глаз напротив, согреваясь в этих объятиях. Проваливается в сон такой крепкий, какого не знал уже очень давно.