Просто не будет, верно?

Просыпается Сукуна под взглядом тех же глаз, но уже при утреннем свете, который яркостью и теплом заливается в комнату сквозь оконные стекла. Хотя эти глаза, даже усталые, тусклые, все равно кажутся ярче и теплее, согревают определенно куда сильнее. Первая реакция еще до того, как удается полностью избавиться от остаточной сонливости и включиться в реальность – это восторг и благоговение, затапливающие ему грудину. Потому что – проснуться, глядя в глаза Мегуми? Звучит, черт возьми, идеально. Даже слишком идеально, чтобы быть реальностью. Эта мысль немного выбивает из совершенства момента, заставляет что-то внутри встревоженно засвербеть. Может, Сукуна все еще спит и видит чудесный, несбыточный сон? Версия звучит куда правдоподобнее, чем то, что это может происходить на самом деле. Но мозг постепенно начинает включаться, искрить микросхемами, мощности которых, кажется, маловато для того, чтобы происходящее вот так сразу полностью осознать и принять, как свое настоящее. Тем не менее, события дня накануне он постепенно вспоминает. То, как Мегуми наконец, после всех этих месяцев напряжения и попыток держать свою боль внутри – разбился и разразился до страшного тихими в своей скорби и горечи слезами в руках у него, беспомощного, бесполезного, бессильного, но пытающегося хотя бы держать и быть рядом, раз уж не мог сделать ничего больше. Как, когда наконец немного успокоился и обрел какие-то крохи своего обычного равновесия, он попросил оставить его одного. Как после этого было тревожно и страшно, все сильнее хотелось сорваться и отправиться его искать, потому что настолько сложно оказалось Сукуне добровольно находиться в стороне и неизвестно чего ждать, не зная, как Мегуми, что с ним. Как по итогу сорваться на поиски так и не успел, хотя был к этому очень близок. Потому что он пришел сам. Весь их тяжелый, ломающий разговор, который произошел после этого. Все то, что Сукуна наконец узнал после месяцев, когда не знал ничего, видя только ужасающий результат, но в попытках помочь лишь продолжая напарываться на стены и шипы, как какой-нибудь бесполезный кусок шерсти вроде слепого котячьего отпрыска, умудряясь этим делать хуже не только себе. Но, что куда хуже, и Мегуми. По мере того, как воспоминания всплывают в голове и складываются единым пазлом, Сукуна понимает, что полноценно может увидеть его впервые за все это время – до сих пор ему были открыты только какие-то отдельные куски и фрагменты, из которых и делал выводы, пока все остальное тонуло во тьме. А картинка-то выходит ужасающая. Куда более ужасающая, чем были любые догадки. Сейчас, когда остатки сонливости уходят и все начинает устаканиваться в нем на уже более светлую, ясную голову, осознание этого становится только сильнее. Но… было же вчера среди тонн боли и горечи и едва заметные отблески чего-то хорошего, правда? По крайней мере, каким бы сложным этот разговор ни был для Мегуми, а Сукуне все же кажется, что по итогу все это пошло ему на пользу. Хотя бы в перспективе. Потому что нельзя же, нельзя столько всего внутри держать и рассчитывать, что оно по итогу не ебнет отдачей по самому себе. Даже сейчас, когда смотрит в тусклые, усталые, но при этом и впрямь теплые, даже мягкие глаза, ему кажется, что они выглядят не настолько безжизненными и убитыми, как было на протяжении долгих, кошмарных месяцев. Конечно, они и не стали такими бьющими своей пронзительной, проницательной яркостью, как когда-то, но ничего такого Сукуна и не ждал. Было бы глупо ждать, что всего лишь один искренний разговор возьмет – и все исцелит. Это так не работает. Но, возможно, это можно считать первым шагом на пути к исцелению. Правда, сколько бы люди вокруг ни пиздели о важности именно первого шага, он знает, что сделать второй зачастую куда сложнее. Потому что первый-то делают многие, пытаясь «с понедельника начать новую жизнь» или еще какая хрень в этом духе, а вот на втором, вторнике, уже спотыкаются. Легко давать громкие обещания. Сложно их выполнять. Правда, Мегуми совсем не похож на большинство умеющих только трепать языком распиздяев, уж если он пообещал… Только вот он ничего и не обещал, верно? Напротив, исходя из всего их вчерашнего разговора, кажется, уверен в том, что никакого исцеления, ничего лучшего и не заслуживает. Грудину неприятно сжимает, так, что хочется разломать себе ребра и выдрать то, что не позволяет легким полноценно наполниться кислородом. Но Сукуна все-таки поминает себе, что Мегуми пришел. Мегуми рассказал. Мегуми наконец позволил себе отпустить часть своей боли в тяжелых, горьких словах, которых никому до этого не озвучивал, а это должно что-то значить; не может не значить. Мегуми даже остался вчера с ним!.. …да, точно. Остался. Не для очередного сеанса ебли, призванной позволить ему забыться от всего, что сжирает изнутри. А для того, чтобы просто спать вместе, в объятиях друг друга, с флером боли, нависшим над ними, но уютно, тепло, безопасно. Сукуна уже давно так хорошо не спал, таким полным сил после пробуждения себя не ощущал – обычно утро приходит для него с таким ощущением, будто вместо отдыха всю гребаную ночь грузчиком работал, успев тонну каких-нибудь тяжестей перетаскать, блядь. Вот это уже точно должно что-то значить, верно? То, что Мегуми остался. То, что сейчас его глаза кажутся чуть менее безжизненными, чем было на протяжении месяцев, и это действительно похоже на первый шаг к чему-то хорошему. Или, как минимум, в направлении, противоположном от той пропасти, над которой он завис на такое продолжительное время, чуть туда не провалившись. Конечно, путь предстоит еще долгий, тяжелый и сложный. Но это уже начало.

***

…правда, при условии, что происходящее сейчас Сукуне все же не снится. Или что ему вовсе не приснилось и то, что Мегуми вчера решил остаться. Может, их болезненный разговор вымотал настолько, что попросту и вырубило после его ухода, а? Мозг все еще не соображает настолько хорошо ясно, чтобы быть полностью в этом уверенным. Так что…

***

– Ну и что это за самовредительство с утра пораньше? – поморщившись, интересуется Мегуми по-утреннему сипловатым голосом и выбрасывает руку вперед, осторожно перехватывая пальцами запястье Сукуна, когда тот с силой оттягивает себе кожу на предплечье. Больно, между прочим. Значит, по крайней мере, не сон точно. Да и тепло кожи Мегуми на собственной не может быть сном. Конечно, это было бы далеко не впервой, когда Сукуна снились бы сны с его участием, но все они всегда отдавали горечью, болью. В основном строились на равнодушно-бездушной ебле, как и их реальность, чуть реже на холодном безразличие взглядов тех пронзительных глаз, к которым тащит магнитом, на фундаменте удаляющейся стальной спины, которую видеть уходящей больнее всего. Все они неизменно оставляли после себя ощущение опустошения, поэтому собственное воображение вряд ли могло породить что-то такое хорошее, как тепло касания Мегуми. Да. Точно. В целом все, происходящее сейчас – слишком хорошо не только для правды, но и тем более для подсознания Сукуны, которое даже со снах мечтать себе о таком никогда не позволяло, попросту не верило в возможность этого. Можно было и сразу догадаться. Хах. Но реальность этого касания подтверждает и то, что Мегуми не какой-нибудь мираж, а иначе его невозможно было бы физически ощутить. Не галлюцинация… Или?.. Ну нет, хотя бы галлюцинации должны были бы породить реальность лучшую, чем их, а тогда эти глаза смотрели бы так, как смотрели месяцы назад, до всего, с ним случившегося – ярко, мощно, так, будто все еще способны отразить в радужках счастье. Это все-таки настоящее. Наконец Сукуна разрешает себе в это поверить. Ебать докатился, конечно. Нужно провести целое гребаное утреннее расследование, чтобы убедиться – нет, он не ловит какой-то сраный трип, отвали, мозг, прекрати хуйню надумывать. – Ты такой прекрасный по утрам, что я не сразу поверил в твою реальность. Подумал, может, снишься. Надо было проверить, – расплывается в ухмылке Сукуна, и хотя технически эти слова полностью правда – просто по возможности исключающая из себя болезненную часть, – он пытается сделать их по возможности шутливыми, дразнящими. Чтобы не взваливать вот так с утра на Мегуми еще и хрень из своей головы. Будто бы ему собственного груза недостаточно. Тем более, что это была какая-то совсем уж паническая, тревожная ерунда, но даже сейчас Сукуне все еще сложновато поверить, что это реально. Но верить он все же начинает, и ощущает, как возвращается восторг и благоговение, лишь усиливаясь, трепетом вздрагивая в районе сердечной мышцы. Мегуми и правда вчера остался. Согласился просто спать с ним без чего-либо еще. Более того, раз он проснулся первым – у него был шанс уйти незамеченным… которым пользоваться не стал, вместо этого просто лежа рядом и дожидаясь пробуждения Сукуны. О. Ух ты. Благоговением разрастается за ребрами так, что кажется, вот-вот их проломит. Ну это-то должно что-то значить?! Ощутив отчаянную потребность в том, чтобы хотя бы часть его отпустить на свободу, Сукуна медленно и осторожно поднимает ту свою руку, которую все еще сжимает ладонь Мегуми. Продолжая взглядом следить за ним, чтобы тут же отступить в случае, если вдруг заметит хоть какой-то намек на негативную реакцию – он ласково и благоговейно прижимается губами к пальцам, обхватывающим внутреннюю сторону запястья, и замирает так, в ожидании. Они столько раз разнузданно, жарко, грязно трахались, что в сравнении с этим то, что происходит сейчас, вообще не должно ничего знать. Но все равно вот это короткое касание ощущается интимнее и важнее всего, что у них было когда-либо, и Сукуна понимает, что, наверное, чуть-чуть разобьется, если Мегуми сейчас вырвет руку и отшатнется. Так что готовится свою реакцию скрыть, если что. Готовится криво, виновато улыбаться, извиняться, пытаться перевести все в шутку и обещать, что такого больше не повторится – действительно не повторится, если причиняет дискомфорт. Но только бы не показывать, как самому хуево. Тем не менее, худшие опасения Сукуны не сбываются – напротив. Мегуми все их рушит, когда втягивает носом воздух чуть более тяжело и шумно, чем прежде, но не напрягается, даже не пытается отшатнуться, а глаза его становится еще мягче прежнего. – Для такого большого злого татуированного парня ты поразительно хорошо справляешься с ролью нелепого идиота, – произносит он тише и фыркает – не то чтобы сильно весело. Но не так горько и стыло, как этот звук в его исполнении звучал бы еще вчера утром. Для него Сукуна готов быть нелепым идиотом хоть целыми сутками. Как осознанно, так и не очень, потому что хотел бы он притвориться, будто это всегда целиком и полностью исключительно его собственное решение, а не следствие того факта, что Мегуми так влияет, делая идиотом, но в нелепом и достаточно безобидном смысле вместо того мудацки-разрушительного, какой с ним бывает обычно. Вот кто бы знал до него, что Сукуна в принципе так умеет? – Ты мог бы придумать какой-нибудь менее травмоопасный для себя способ проверять, не спишь бы? – следом вздергивает бровь Мегуми, совсем чуть-чуть, по-доброму насмешливый, и ответ вырывается изо рта раньше, чем успел бы его осознать или, тем более, остановить. – Думаю, утренний поцелуй от тебя был бы отличным способом, – брякает Сукуна, рассеянно трясь носом о пальцы, все еще сжимающие запястье. Он застывает. Лишь запоздало осознает, что именно сейчас ляпнул. Уже хочет отступить, извиниться, свести все к шутке, которой оно, конечно же, и является. Ну, почти. Так-то Сукуна был бы охуительно счастлив, если бы его утро действительно начиналось так, но… …но – пальцы наконец хватку разжимают. Его запястье отпускают. Из просто застывшего он превращается в к хуям окаменевшего, думая оторопело, что, вот оно, ему умело удалось все равно разрушить то утро, которое все же оказалось реальностью, а не сном, и сейчас Мегуми его за такое заявление пошлет. Охренеть, как закономерно. Даже если Сукуне и достается что-то хорошее, ему же все равно нужно это расхуярить, верно? Но ни толком испугаться, ни в полной мере запаниковать, ни начать судорожно извиняться он не успевает, потому что Мегуми, не выглядя ни разозленным, ни даже хоть сколько-нибудь раздраженным, вдруг подается вперед, и… Собственная ладонь прижимается к его губам за секунду до того, как они коснулись бы собственных. Это снова не очень осознанное решение, как и предыдущие слова Сукуны, и часть его даже хочет обматерить себя, потому что какого-то хрена он сделал это и полностью добровольно остановил то, чего, вообще-то, так до пиздеца сам хочет. Какого. Хрена. Но… Есть что-то ужасно неправильное, тошнотворно оседающее на изнанке в том, как и почему это происходит, и, все еще не полностью осознавая ситуация, Сукуна по-прежнему инстинктивно выпаливает, глядя в озадаченные, удивленные глаза Мегуми: – Погоди. Нет. Ты не должен делать это только потому, что я так сказал. Это не… Я не пытался… А-а-а. Так вот, в чем проблема – полностью доходит до него только сейчас, когда будто со стороны слышит собственные слова. Действительно было бы неправильно позволить этому произойти вот так, из-за того, что настолько необдуманно и по-идиотски ляпнул. Насколько Сукуна знает Мегуми, с него станется и впрямь поцеловать не потому, что хочет сам – напротив, он, похоже, как раз отчаянно запрещает себе то, чего хочет и что самого делает хоть немного счастливым. А из чувства благодарности за вчерашнее или из-за этого необоснованного, кошмарного чувства вины, которое теперь мучает его за все то, что происходило между ними в последние месяцы. Как бы сильно Сукуна ни хотел буквально всего, что тот готов дать – это имеет смысл, только если хотят они оба. А не… вот так. На основе какой-то сраной почти манипуляции, пусть даже не очень осознанной – суть-то не меняется от того, осознанно это было или нет. Озадаченный взгляд Мегуми вновь смягчается и теплеет. Он приглушенно хмыкает в ладонь Сукуны – звук согревающей вибрацией оседает на коже. А затем касается ее внутренней стороны губами – почти неуловимо, эфемерно, так нежно, что следующий выдох из собственных легких вырывается каким-то дрожащим хрипом. После этого осторожно отведя его руку от себя, Мегуми просто произносит: – Но я не против. Я… – здесь он останавливается, пару мгновений колеблется, глаза его становятся уязвимыми и неуверенными, когда наконец выдыхает уже гораздо тише: – Я сам этого хочу. Эти слова в его исполнении звучат, как какой-то величайший, недопустимый грех, в котором признается, и от этого Сукуне хочется в голос завыть. Конечно, во многом облегчение то, что Мегуми подался вперед не из благодарности или чувства вины, а потому что сам хочет, но то, каким образом он это озвучивает, будто у него нет никакого права хотеть хоть чего-то для себя, рикошетит по грудине профессионально поставленным хуком. Но Сукуна не позволяет себе никак это выказать. Он улыбается в ответ куда мягче той дразнящей ухмылки, которая была на его губах раньше. Тянется вперед, бережно касаясь костяшками острой на вид, но мягкой на ощупь скулы – факт, который уже известен ему со вчерашнего дня, и из-за этого ощущение благоговения только усиливается. – Ладно. Тогда я требую свой поцелуй, – кивает Сукуна, но все попытки изобразить шутливость обрываются во что-то настолько же уязвимое и неуверенное, как глаза напротив. – Давай, засоси меня… На этот раз фырканье Мегуми получается совсем немного, на какую-то крохотную толику более веселым, и он вновь подается вперед, обрывая всю эту льющуюся изо рта чушь – только теперь никакая ладонь не останавливает его на полпути. Засасывать в его планы явно не входит. А вот поцеловать?

***

Очень даже.

***

Это совсем не похоже на все то грубое, обжигающе-горячее, разрушающее на уровне подреберья, но все равно болезненно-охуенное, что у них случалось раньше. То была зависимость – горькая, страшная, когда ты точно знаешь, что происходящее тебя убивает, но все равно не можешь, не можешь, не можешь остановиться, не хочешь этого делать, не готовый столкнуться ни с кошмарной ломкой, ни, тем более, с той серой, пустой реальностью, в которую вернешься, даже если удастся ломку преодолеть. А это? Пожалуй, все еще зависимость – но совсем иная ее разновидность. Потому что все мы от чего-то зависимы. Хотя бы от воздуха, без которого не проживем. От солнца, без которого жизнь вообще никогда не зародилась бы на Земле. Вот и то, что происходит сейчас, ощущается не дозой в вену ради минутного кайфа и последующей разрушительной расплаты, а притоком кислорода в легкие, солнечным светом на коже, глотком воды после иссушающих дней в пустыне. Это так мягко, нежно и трепетно, как, Сукуна думал, он по определению не умеет и уж точно никогда добровольно не захочет. Но с тех пор, как в его жизни появился Мегуми, ему приходится раз за разом многое переосмыслять о самом себе и удивляться… Да охуевать, в общем-то. Сукуна был уверен, что не способен заботиться ни о ком, кроме самого себя. Считал себя прожженным циником, скептиком и прагматиком, умеющим смотреть на мир только с точки зрения собственной выгоды. Тем, кто будет с абсолютным флегматичным равнодушием наблюдать за чужими страданиями и даже не дернится в направлении того, чтобы помочь – по крайней мере, пока ему не предложат цену, которая как минимум будет соразмерна приложенным усилиям. Если что, относительно всего остального мира это остается для него истиной. Здесь ничего не изменилось. Раньше существовала лишь одна вещь, способная остановить его от сжигания городов и завоевания власти над миром. Собственная лень. Даже мысль о том, что потом придется этим миром управлять, навевает на него уныние и скуку. Но теперь появилось еще кое-что – слово Мегуми. Стоит ему сказать, приказать – и Сукуна знает, что проглотит любую свою ярость и перестанет пытаться опрокинуть ее на этот говенный мир. Есть только один человек, который стал исключением из всех его правил. Из всего того, что он годами знал о себе. Для остальных не изменилось ни-хре-на. Может, это неправильно. Может, это делает его ужасным человеком. Но не поебать ли ему? Поебать. Сукуна все еще будет безразлично смотреть, как тысячи и миллионы мечутся в агонии и ни пальцем не пошевелит ради них. Но при одном только намеке на боль Мегуми готов сам опрокинуть в агонию и эти миллионы, и самого себя, если это хоть немного поможет и облегчит его страдания. У него нет никаких уебских заблуждений по поводу самого себя. Более того. Он уверен, что их нет и у Мегуми. Видимо, это одна из причин, почему выбор пал именно на Сукуну, когда он попытался очень нездоровым образом сбежать от его боли. Кто, если не безразличный, злобный, вечно оскаленный мудак в татуировках подойдет лучше для бездушного, грязного, уродливого секса, который должен доставит не удовольствие, а боль, которая отвлечет от другой боли? Вот именно. Откуда же Мегуми было знать, что уже тогда Сукуна был в нем по уши, если сам яростно демонстрировал прямо противоположное и даже перед самим собой на тот момент не особенного все признавал. Даже когда пытался вести себя нормально, адекватно – нихуя из этого не получалось. Все-таки как же, нахрен, хорошо, что выбор пал на него. Конечно, в его память надежно впаялось каждое из слов, которые услышал вчера, и среди них точно мелькало что-то о том, что ни с кем больше такое не могло бы произойти. Даже так… Чем он по общему тогдашнему ебланскому поведению отличается от какого-нибудь еще урода, который мог бы попасться на пути? У него внутри все содрогается и оскаливается при мысли о том, что это мог быть кто-то еще; тот, кто действительно вел бы себя именно так, как Мегуми от него и ожидал. Даже гипотетически думая о таком уебке Сукуне уже хочется пойти вырвать ему глотку. Но не сейчас…

***

…потому что сейчас – нежно, мягко и тепло. Они не пытаются углубить поцелуй, оставляя его касанием губ к губам, ограничиваясь тем, что прихватывают чужие собственными и чуть втягивают в рот. Но когда наконец отрываются друг от друга, Сукуна ощущает себя куда более пришибленным, чем после любого из самого жаркого траха. Он смотрит на Мегуми, тяжело дыша, опять выпадая из реальности в мысль – точно не сон, а? Но мысленно отвешивает себе оплеуху и заставляет свои голосовые связки работать, выдыхая сипло: – Утро. Получается у него совсем оторопело и пришибленно, и судя по ответному понимающему, совсем чуть-чуть, беззлобно-насмешливому взгляду – это явно не проходит мимо внимания. Хотя Сукуна понимает, что одним своим наверняка очень идиотским видом этого заслуживает, что уж говорить об охрененно вовремя сказанном утреннем приветствии, черт возьми, но Мегуми не принимается насмехаться над ним вслух и лишь тихо, мягким хрипом отвечает: – Утро. В этот момент Сукуна попросту не в состоянии себя контролировать, так что не отслеживает собственное движение, когда вновь завороженно тянется вперед, но на этот раз полностью опускает ладонь на щеку Мегуми, бережно проходясь большим пальцем по скуле. Благоговейно, медленно выдыхает, когда он не только не отшатывается, но еще и подается навстречу касанию. Как настороженный кот… или, может быть, скорее волк, у которого нет ни единой причины доверять людям, которые вечно сеют лишь разруху и боль, но, тем не менее, этому конкретному человеку он довериться все пытается. Опасливо. Осторожно. Ступая навстречу шаг за шагом. Не пытаясь оскалиться и разодрать острыми клыками глотку – хотя мог бы. От одного ощущение благоговения лишь усиливается. Не мираж точно. Потому что ни один мираж Сукуны не мог бы быть таким… таким Мегуми. Абсолютно в каждом, даже доверительном своем проявлении. Черт. Не было ни единой возможности не вмазаться в этого упрямца конкретно и полномасштабно. А даже если бы они каким-то образом упустили друг друга, так и не пересеклись, это было бы очень пустое и серое существование. Потому что лучше уж больно, чем совсем без него. Но сейчас, когда сознание уже немного проясняется и куда лучше фокусируется, Сукуна смотрит в глаза Мегуми и вдруг почему-то вспоминает, что и заснул, вообще-то, в эти глаза глядя – вот бы всегда так засыпать! А затем его взгляд соскальзывает ниже, замечает знакомые густые тени под ними, обращает внимание на общий по-прежнему изможденный вид, где ни намека на то, что хоть немного удалось отдохнуть. Поэтому он чуть хмурится, ощущая короткую, все усиливающуюся по мере наблюдений вспышку беспокойства, и спрашивает: – Ты вообще спал? Даже чувствует себя виноватым за то, что сразу внимание не обратил, слишком занятый тем, чтобы залипать, восторгаться, пытаться выяснить, не сон ли это, и вбрасывать абсурдные заявления про поцелуи – чтобы потом незаслуженно, но охуенно такой получить. Вот же и правда идиот! Только на этот раз не нелепый, а мудацкий какой-то. – Как ни странно, да, – следует тут же ответ Мегуми, которого, похоже, такая запоздалость наблюдательности Сукуны никак не напрягает – к сожалению, потому что должна бы. Его вот самого охренеть, как напрягает. Еще сильнее его напрягает формулировка услышанного. Значит, странно то, что именно поспал? То есть, это настолько нонсенс для него? Определенно настораживает и навевает некоторые догадки, так что рот уже открывается, и он собирается спросить… Но всегда наблюдательный Мегуми, видимо, замечает общую реакцию и делает из нее верные выводы, потому что морщится и сам поясняет: – Да, это странно, потому что, в последние месяцы у меня проблемы со сном. Возможно, – немного ворчливо добавляет он, будто этим может немного убавить эффект от сказанного и придать этому некой незначительности и даже не определенности. Ну сейчас! Не дождется. Это только заставляет беспокойство Сукуны всколыхнуться сильнее, подтверждая его логичные догадки. Не то чтобы он хоть сколько-нибудь удивлен, конечно, учитывая и все, что Мегуми рассказал накануне, и все же признаки, которые подмечал раньше: въевшиеся в его кожу тени под глазами, болезненно-острые скулы, слишком бледную кожу, – и то, что уже исходя из них давно сделал вывод о явном хроническом недосыпе. Но одно дело – догадываться раньше или даже прямо сейчас. Другое дело – получить прямое подтверждение, потому что вот это долбаное возможно никакого намека на сомнения, конечно, не внушило. Кажется, в последние месяцы и еда, и сон были гребаной редкостью для Мегуми. Ладно, по крайней мере, контролировать бессонницу ему было бы сложно – хотя снотворные никто не отменял, пусть злоупотреблять ими и плохая идея, – но вот и то, что он недоедал, совершенно очевидно для Сукуны и без каких-либо подтверждений. А уж хотя бы вспоминать о том, чтобы есть, он точно мог бы! Но нет. Похоже, забота о самом себе была для него в самом низу списка приоритетов. Или даже далеко за этим списком, куда даже не была внесена, как отдельный пункт. Черт. Прежде, чем Сукуна успевает что-то из-за своего беспокойства высказать, он замечает, как в глазах Мегуми вновь появляются эти почти неуловимые оттенки мягкости, когда он продолжает: – Но рядом с тобой мне и правда удалось уснуть. Пусть и ненадолго. Ох. Попадает прицельно: и приятно, и больно, и тепло, и отчаянно. Это надежно выбивает из него любой намек на возмущение, с которым собирался читать нотации о пользе еды и сна – хотя так-то это было бы изрядным лицемерием со стороны Сукуны. Он и сам часто забывает поесть и страдает бессонницей, никак не пытаясь с этим бороться – от того сегодняшняя ночь, когда проснулся по-настоящему выспавшимся, и ощущается таким приятным исключением из говенного правила. Но вы не понимаете, это другое, потому что на себя-то посрать! Только вот осознание того, что не для ему одному этой ночью удалось наконец нормально поспать, напрочь лишает возможности что-то там высказывать. Хотя вот это уточнение… …пусть и ненадолго. Явно нельзя пропускать мимо внимания. Судя по общему контексту даже это уже – достижение, что определенно нихрена не утешает. Но все равно. Даже это уже что-то, верно? В ответ остается только прохрипеть, беспомощно на Мегуми глядя: – Я очень этому рад. Ты, вообще-то, не один такой. Я и сам сегодня впервые за долгое время нормально выспался, – решает признать Сукуны, и потому что не видит в этом никакой проблемы для себя, и потому что это как-то правильно – честность за честность или еще какая поебень. Но вот то, что из произносит следом, он уже не контролирует. Это просто вырывается на каком-то эйфорийном потоке от осознания того, что сон рядом с ним хоть немного благоприятно повлиял на Мегуми. – Согласен, чтобы ты хоть каждую ночь спал рядом со мной вот так, безо всякого секса. Вот блядь. Осознав, что именно сейчас ляпнул, Сукуна едва удерживается от того, чтобы ладонью себе по лицу приложиться, а еще лучше кулаком по роже вмазать. Да что ж с ним такое-то сегодня?! Сначала ту херню про поцелуй спизданул, теперь еще и вот это… Может, ему просто к хуям себе рот зашить? Это явно избавило бы от стольких ебаных проблем! Ладно, зашивай-не-зашивай – а уже сказанное все равно в этот гребаный рот не вернуть. Конечно, произносить это Сукуна не планировал, но… Ладно, к черту. После всего, что он наговорил вчера – и ни о едином слове не жалеет, кстати, немного об очевидном – это признание само по себе даже не такое уж и существенное. Само по себе – да. Даже если вместе с тем Сукуна ловит себя на мысли, что слышать тактичный отказ Мегуми от такой перспективы совсем не хочется. А будет наверняка отказ. То, что он согласился спать вместе на протяжении одной ночи, и это даже немного положительно на нем сказалось, еще не значит, что ему охуеть как улыбается продолжать на той же основе. Хотя, конечно, нормальный сон для него не был бы лишним. Сукуна не удивлен тому, что какое-то там ненадолго – это сколько вообще? Час? Два? – совсем не улучшило состояние Мегуми. Даже полноценная ночь восьмичасового беспробудного сна вряд ли сильно улучшила бы. Он довел себя до того состояния, когда нужно начать высыпаться какое-то время на постоянной основе, чтобы это начало действовать. Но все же отказ от него был бы понятен и, пусть думать об этом болезненно, не это худший вариант. Хуже, если Сукуна услышит согласие, но, как и опасения в случае с поцелуем – только из благодарности или чувства вины. Да и вообще, такое заявление как-то слишком торопит события. Ну да, они уже месяцами трахаются, но отношений-то между ними все это время никаких не было! А спать вместе – это как-то вещественнее, чем какой-то там всего лишь секс. Ну что такое секс, если в нем нет чувств? Или же, как в их случае – если чувства односторонние? Всего лишь снятие напряжения и стресса, чистая физиология, как на пробежку сходить – только с участием двух заинтересованных и получающих обоюдное удовольствие людей. Ничего личного. Потрахались – разбежались, как у них, в общем-то, и происходило. Потому переходить от этого к предложению совместного сна чуть не на постоянной основе – это точно торопить события. Сукуна не может придумать ни одного варианта, при котором Мегуми согласится на это, потому что сам хочет, вот так сразу, когда только вчера вывернулся наизнанку и рассказал обо всем том, что до этого месяцами держал это в себе. Слишком большой и существенный шаг за слишком короткий промежуток времени. Потому он решает притвориться, будто это было не всерьез, пусть и по случайности, вырвавшееся предложение – чем оно и было, – а так, просто сказанный вникуда факт. Ну, согласен – и согласен. Бывает. Пиздуем дальше. Сукуна видит, как от такого не-предложения – еще как предложения – глаза Мегуми в удивлении распахиваются шире, но, хоть в них нет раздражения, злости и осуждения, это еще не значит согласие, а прочитать по ним хоть какой-то ответ не получается. Так что он не дожидается ответа и словесного. Пытаясь не задерживать внимание на собственных только что сказанных словах и сделать так, чтобы они пролетели мимо, как несущественные, почти сразу добавляет: – Вообще-то, я думал, что сам стану тем, кто будет бесстыдно пялится на тебя поутру. Не ожидал, что на деле все окажется наоборот, – хмыкает Сукуна, вдруг очень вовремя вспомнив самое-самое начало этого утра, которое встретил, вообще-то под прицелом теплых и мягких глаз Мегуми сразу, как проснулся и открыл собственные глаза. Тогда он не акцентировал внимание на этом только потому, что и без того было слишком много всего, что внимания требовало. Например, уебская теория о том, что происходящее просто сон. Но это звучало так правдоподобно! …в собственной голове. Зато сейчас у Сукуны есть возможность наконец сконцентрироваться на таких, вообще-то, очень важных деталях. Обдумать их. Потому что – хах. Вот как. Значит, Мегуми не просто, проснувшись, не ушел, он даже не попытался подняться и сходит в душ, например, или просто отвернуться и полистать телефон, или достать какую-нибудь из книг, которые можно найти на полках. Вместо этого он лежал – и смотрел на Сукуну. Это… Ух ты. Действительно что-то, чего он мог бы ждать от самого себя. Если бы проснулся первым, точно бесстыдно пялился бы и готов прямо это признать. Отличный повод, чтобы перевести тему. Правда, до него опять запоздало доходит, что, возможно, и на это ответ слышать не очень-то хочется, потому что так можно продолжать успешно притворяться, будто в этом было что-то большее, чем то, чем оно наверняка есть на самом деле. Скорее всего, Мегуми просто по каким-нибудь признакам отловил, что Сукуна просыпается, вот и взглянул на него, потому так и совпало. Ничего выдающегося. Но хочется ли ему таких рациональных причин? Ну уж нет. Тем не менее, переводить тему с темы, на которую перевел тему – ебать закрутил! – было бы уже слишком. Да и Мегуми, судя по прищуренному, одновременно и озадаченному, и слишком понимающему взгляду, явно все эти махинации просек – просто, кажется, не понимает их причин. Но он не пытается ни на чем уличить и позволяет это сделать, так что Сукуна, не испытывая судьбу и не пытаясь опять от нежелательных ответов улизнуть, просто замирает в ожидании ответа, пытаясь казаться невозмутимым и ничем не выдать того, как теряет свой сбивающийся к хренам сердечный ритм. Вот вроде взрослый мужик, профессиональный татуированный мудак, а ведет себя, как какой-то впервые втюрившийся гребаный школьник, каким и в школьные-то годы никогда не был. Вот стыд-позор, конечно. Но ему не до того, чтобы стыдиться, по крайней мере, прямо сейчас, потому что он слишком ждет ответа, пусть и немного опасается… охуеть как боится его, когда Мегуми совершенно невозмутимо – по-настоящему невозмутимо, в отличие от некоторых! – произносит: – Есть на что попялиться, так почему бы и не сделать это, раз выдалась такая возможность. Ты красивый и, кажется, не против, чтобы я пялился. Сукуна от таких заявлений тут же давится гребаным воздухом и судорожно закашливается, как абсолютнейший еблан, каким, в общем-то, и является. Но, черт возьми, таких заявлений он уж точно не ждал! Думал, сейчас узнает, что это просто совпадения, или что у него ноздри какие-то суперсмешные, так что Мегуми с любопытством исследователя спокойно их разглядывал, или еще какая хрень в таком же духе. А вместо этого вдруг – вот такое. Как тут оставаться уравновешенным или хотя бы таким притворяться? Нельзя же вот так, без предупреждения и сразу под дых коленом! Хотя нет, даже если бы под дых коленом – и это Сукуна точно пережил бы с куда меньшим потрясением и легко оправился бы в считанные секунды. Но к этому жизнь его нихрена не готовила. Блядь! – Ты не должен казаться настолько удивленным этими словами, – хмыкает Мегуми с легким намеком на сочувствие и беспокойство, пока Сукуна все еще пытается откашляться и прийти в себя – но, очевидно, и без лишних слов, которые он сейчас произнести не способен, его реакция все говорит сама за себя. Хотя удивлен – это гребаное преуменьшение века. Изрядно охуел будет немного точнее. Хотя и этого недостаточно. – Уверен, ты видел себя в зеркале, – все также невозмутимо заканчивает Мегуми. Охренительно просто, что хотя бы один из них может оставаться невозмутимым. Сукуна бы даже оскорбился, если бы не знал, что это просто… он. Чтобы вывести его из равновесия, нужно что-то по-настоящему существенное. Например, смерть одного члена семьи и попадание в кому другого. Блядь. Лучше бы Мегуми никогда не приходилось из равновесия выпадать. – Ага, видел, – абсолютно оторопело отзывается наконец откашлявшийся Сукуна немного сорванным хриплым голосом. – Просто когда это произносишь ты… ощущается совсем иначе. Еще одно ебаное преуменьшение века. Да, он отлично осознает, что хорош собой, у него нет никаких проблем с самооценкой по этой части – безусловно, и в зеркале видел, и прекрасно знает, что на него многие пускают слюни. Последнее, наверное, могло бы неплохо чесать ему самому ЧСВ, но на самом деле Сукуне по большей части похеру. Ну пускают и пускают, пока к нему не лезут – пусть страдают той хуйней, какой захотят. А вот когда лезть начинают или слишком уж открыто это выказывают, тогда да, уже напрягает. Очень уж пристальное чужое внимание вызывает отвращение, а те идиоты, у которых в черепных коробках достаточно пусто, чтобы попробовать попытать удачу с ним, лебезя и прислуживаясь, в рот ему заглядывая, и вовсе заслуживают только презрения и брезгливости. Конечно, Сукуна не охуеть какой цветочек невинный, у него до Мегуми были и парни, и девушки приблизительно его собственного возраста или чуть постарше, когда появлялось какие-то взаимное притяжение исключительно на физическом уровне. Но это в том случае, если они не только внешне подходили, но вели себя адекватно, сдержанно, нормально проявляли интерес, а не принимались вовсю виснуть на нем и пытаться заляпать своими восторженными слюнями ему одежду. С такими потом проблем не оберешься, они ж надумают себе хрен чего пойми, даже если сразу доходчиво разъяснить, что секс – это просто секс, нехуй выебитые воздушные замки строить. Так что капанье слюней на него самого вызывает у Сукуны сплошную острую аллергию. Которая ведет к угрожающим оскалам – отдельная их разновидность припасена у него специально для таких случаев. Все пялящиеся очень быстро после такого отваливаются сами, даже доходчиво разъяснять словами или неприкрыто лить ядом совсем не нужно. Удобно, чо. Так что, да, Сукуне не привыкать к тому, чтобы его облизывали взглядом – фу, – или даже к тому, чтобы ему прямо отвешивали комплименты, хотя на такое смелости все же мало кому хватало и это никогда никак не цепляло. По крайней мере, в положительном смысле. Но вот когда такие слова произносит Мегуми. Как что-то очевидное, само собой разумеющееся, спокойно и твердо, глядя прямо в глаза – таким же образом и сегодня утром он слюнями не капал, какого-то омерзительного раболепного слепого восторга в нем не было, просто смотрел мягко и тепло, как на кого-то хоть немного существенного и имеющего значение… Черт, да. Это определенно ощущается иначе – это ощущается попросту охуенно. Все это. Каждая деталь от утреннего взгляда Мегуми до того, как именно он сейчас произносит эти слова. Возможно, Сукуну должно задевать то, что его собственные чувства очевидно сильнее – или, может быть, ему в принципе остается быть единственные из них двоих, у кого они по-настоящему есть. Наверное, со стороны он сам выглядит именно так, как презирает, если выглядят остальные. Капающим на Мегуми слюнями. Поменяйся они местами, и собственный утренний взгляд Сукуны, которым встретил бы его этим утром, проснувшегося, точно был бы во многие разы более восторженным. Но это не тот омерзительный раболепный восторг, ладно? Он может иногда мысленно называть Мегуми своим божеством, но отлично осознает, что перед ним просто человек, со своими слабостями и недостатками. Это нормально. Так и должно быть. Недостатки только делают его еще прекраснее. Сукуна не может сказать, что ему не делает больно разница в величине их чувств друг к другу. Но это не задевает в том смысле, что не вызывает какой-нибудь обиды или злости. Это просто… Так. Но все в порядке. Пока Мегуми сам хочет быть рядом, пока ему хоть немного хорошо вместе с ним, пока Сукуна может приносить своим присутствием если не удовольствие и счастье, которые ему сейчас так сложно принимать, то хотя бы какое-то подобие покоя – все правда в порядке. Ну да, больно, чуть-чуть тоскливо, может быть, самую капельку хочется пожалеть себя, такого жалкого, но… В порядке. То, что Мегуми смотрит на него по утрам с теплом и мягкостью, прямо признает, что все же пялился, и даже называет красивым – это уже очень много. Куда больше того, чего Сукуна ожидал. Особенно с учетом последних месяцев. Возможно, ему следовало бы немного возмутиться слову красивый в свой адрес. Потому что истинный мужик должен быть не каким-то там красивым, а татуированным ебланом или еще какая хрень, которую могли бы сказать всякие недалекие ебланы. Но знаете, что? Поебать! Его не колышет, что он там должен. Сукуна сам считает Мегуми охуеть, каким красивым, но при этом не капли не походящим на девчонку, каким обычно такие слова адресуют. Так что и от него – именно от него и только от него – слышать такое слово охренительно приятно. С собственной мужественностью уж точно никаких проблем нет, хах. Сукуна замечает, как в ответ глаза Мегуми вновь смягчаются – кажется, он постепенно учится разливать все оттенки сдержанной, едва уловимой мягкости в них, которых, может, и заметил бы, если бы не смотрел в эти глаза так часто. Если бы не научился по нему, всегда такому сдержанному и невозмутимому, различать любые проблески эмоций. А затем до ушей вдруг доносится тихое, едва уловимо ласковое в своих хрипловатых оттенках: – Ну, тогда, возможно, мне стоит озвучивать такое почаще. Блядь. Если Мегуми будет озвучить такое почаще – Сукуну же разъебет к чертям. С одного-то раза уже вон, как масштабно разъебывает! Но он сдохнет охренительно счастливым мудаком, черт возьми. Это хороший момент. Прекрасный момент. Момент, в котором очень легко надеяться на что-то большее и какую-то ответность, как себе это ни запрещай. Нельзя такое портить. Никак нельзя. Но… Сукуна вновь вспоминается то, о чем он мимоходом подумал, когда Мегуми сегодня утром его поцеловал. В тот момент было совсем не до того, потому сознание за мысль не зацепилось – но оно почему-то цепляется сейчас. Видимо, потому что ему обязательно нужно всегда и все испортить нахрен. Наверное, не стоит спрашивать. Наверное, он этим сейчас все испортит.

***

…точно испортит.

***

Но, глядя в теплые и мягкие глаза, Сукуна просто ловит себя на том, что… Все-таки не понимает. Не знает, чем это заслужил. Да, Мегуми для него – исключение из всех уебских правил в лучшем из смыслов, но это не отменяет ни его собственного мудацкого поведения в самом начале их знакомства, ни того, что он нихрена ничем не мог помочь ни в течении этих разламывающий на куски нескольких месяцев, ни прямо сейчас не состоянии это сделать, как бы ни пытался. Потому идиотские слова из него все-таки вырываются: – Я помню, ты сказал вчера, что ни с кем другим бы не… Но… Почему тогда я, Мегуми? Учитывая, в каком состоянии ты тогда был, и ужасно как я себя с тобой вел с самого нашего знакомства, на моем месте мог бы быть и еще какой-то урод вроде меня, и… Получается хрипло. Сбивчиво. Уязвимо. Разрушительно для того приятного момента, который был только что. Блядь. блядьблядьблядь Но нахрена все это озвучивать? Что с Сукуной не так?! Он не в состоянии закончить это, прерывая себя на полуслове, потому что и сам не знает, какое продолжение там могло бы быть. Что и? …и – я бы прикончил любого урода, который посмел бы к тебе прикоснуться? …и – мне и сейчас хочется прикончить любого урода, который тогда мог бы потенциально к тебе прикоснуться? …и – мне страшно при мысли о том, что какой-то урод мог делать с тобой именно то, чего ты хотел этими месяцами от меня, а тебе и без того достаточно хреново, и я в ужасе от попытки представить, в каком состоянии ты тогда был бы сейчас при таком раскладе? Черт возьми. Все звучит как-то по-уебски. Но Мегуми смотрит на него все еще без злости или раздражения, просто вздыхает устало и, не дожидаясь продолжения, которое Сукуна все равно не смог бы озвучить, спокойно отвечает: – Послушай, Сукуна. Я понимаю, что с учетом того, как я себя вел с тобой все эти месяцы, можно решить иначе. Но, как бы ужасно я себя ни чувствовал и какие бы кошмарные механизмы преодоления у меня вдруг ни появились, я действительно не стал бы раздвигать ноги перед первым встречным желающим или прыгать на первый готовый член… – Это не то, что я имел в виду! – порывисто выпаливает Сукуна в ужасе, который только усиливается из-за кривой, неестественной улыбки, медленно проявляющейся на губах Мегуми с каждым сказанным им же словом и того, как в его голосе появляется отвращение к себе. – Я знаю, – ровно и невозмутимо отвечает он, но, вздохнув, продолжает тише: – Но, по сути, именно к этому все и сводится. Конечно же, Сукуна тут же открывает рот, готовый продолжить спорить. Блядь! Вот знал же, что не надо было эту хрень вслух произносить! Но это действительно не было тем, что имело в виду! Просто сформулировано хреново, и сама по себе мысль достаточно хреновая, и… – Не надо, Сукуна, – вскидывает руку Мегуми, пресекая все возражения еще до того, как они вырываются на свободу. – Давай я закончу, а потом ты будешь споришь, хорошо? – у Сукуны есть стойкое ощущение – ему вряд ли понравится то, что услышит дальше, но он все же поджимает губы, позволяя и правда продолжить, на что получает короткий кивок: – Спасибо. Так вот, я понимаю, почему можно прийти к таким выводам – и не надо спорить, это логичный заключение, исходя из моего поведения. Но нет, Сукуна. Это в принципе никогда не было осознанным решением, прийти к чему-то… такому. Если бы не наш спор тогда и не тот факт, что я узнал – ты меня хочешь, то, уверен, что ни к чему такому я не пришел бы. Как я уже упоминал, мне просто показалось, что так мы оба будем в выигрыше – ты меня трахнешь, я смогу ненадолго забыться. Все просто. Но я точно знаю, Сукуна, если бы похожий диалог у меня произошел с кем угодно, буквально кем угодно другим – я бы никогда не пришел к такому решению. Даже не подумал бы о нем. Я… Замолчав, Мегуми колеблется несколько мгновений, кажется, всерьез обдумывает свои следующие слова, и Сукуне приходится сжать губы плотнее, хотя спорить уже хочется не так сильно. Нет, он, конечно, категорически не согласен с теми выводами, которые были сделаны из его идиотского вопроса, но вдруг очень нужно услышать продолжение. Все-таки Мегуми кажется невероятно уверенным в своих выводам о том, что никто больше это не мог бы быть в тот ужасный для него момент, когда все началось. А Сукуне нужно знать, почему. – Я думаю, – наконец медленно начинает он, будто взвешивая каждое свое последующее слово, – что меня уже какое-то время тянуло к тебе еще до того, как случилось… ты знаешь, что. Из всех возможных ответов это точно последнее в списке ожиданий. Да такого там даже не было! Поэтому, хотя это создает лишь больше вопросов, Сукуна просто охреневши застывает, ощущая себя так, будто у него в черепной коробке поселился один сплошной вакуум. К счастью, Мегуми и сам продолжает, принимаясь объяснять так, будто и самому себе разъясняет что-то, о чем раньше просто толком не задумывался. – Ты, конечно, был тем еще придурком, – фыркает он сухо, но без злобы, а в вакууме головы Сукуны мелькает одинокая мысль о том, что у них сегодня утро гребаных преуменьшений века. – Но еще ты был умным, острым во многих смыслах, опасным таким образом, что я, конечно, осознавал – лучше бы держаться от тебя подальше. Но, вопреки здравому смыслу, ты все равно меня интриговал все сильнее. Споры с тобой никогда не были скучными. Не просто оскорбления ради оскорблений, поток мата и ругани. Ты, если захочешь, даже обозвать своего собеседника можешь так, что повысишь его интеллектуальный уровень. Тебе, кажется, нравится создавать вокруг себя образ какого-то тупого татуированного качка, и я не уверен, почему, но чем больше мы общались… или, в нашем случае – ссорились, тем меньше я в этот образ верил. Но из-за этого тем хуже тебя понимал, и тем сильнее мне хотелось тебя узнать. Может быть, в какой-то момент я даже начал ждать, когда ты опять на меня набросишься с очередными ехидными замечаниями, потому что это стало чуть не интереснейшей частью моего дня – отвечать тебе. Подзуживать и провоцировать друг друга. А еще, не спорю – ты горячий со всеми этими своими идиотскими оскалами, идиотскими почти красными глазами, идиотскими скулами, идиотскими мышцами, идиотскими татуировками, которые их обвивают, и всем остальным идиотским. Последнее предложение Мегуми произносит и признает все это с таким видом, будто тот факт, что он считает Сукуну горячим со всем его идиотским немного оскорбляет его лично. Из-за этого уголки губ приподнимаются и опять приходится сжать губы плотнее, но на этот раз для того, чтобы удержаться от каких-нибудь глупых поддразниваний на этот счет. Но нет, это успеет сделать и потом – сейчас важнее послушать дальше, тем более что становится только все неожиданнее и интереснее. Неужели, это и правда реально? Притяжение могло быть еще тогда? Верить так хочется и так пугающе, и не верить не получается, потому что речь ведь о том, что не лжет никогда, не стал бы о таком лгать точно, так что остается лишь слушать. Слушать. Слушать. – Но если бы ты просто был горячим, меня к тебе не потянуло, – вздыхает Мегуми. – Потому что и до тебя ни к кому не тянуло. Но сейчас, оглядываясь назад, думая о том, как я вел себя, что чувствовал, почему почти никогда не выбирал просто игнорировать тебя, хотя мог бы… Да, думаю, меня потянуло к тебе еще тогда. Ко всему тебе. К твоей личности. Мудацкой и интригующей. Но я знал уже тогда, что и не настолько плохой, каким ты вечно пытаешься себя выставить, – внезапно произносит он. На этот раз его кривая улыбка кажется искренней, мягче, когда Мегуми продолжает: – Я столько слушал о тебе от Юджи. Он, конечно, вечно называет тебя придурком, ворчит на своего старшего брата, но еще столько раз рассказывал обо всех тех случаях, когда ты о нем заботился и скрытно делал для него что-то хорошее. Да, рот у тебя грязный, Сукуна, но ты явно человек не слова, а действия. А я замечал и странности в твоем поведении относительно меня, все то, что выбивалось из образа мудака. Как ты в те дни, когда я чувствовал себя особенно уставшим, мог притащить мне кофе и огрызнуться, что просто случайно купил лишний, так что пей или выбивай, мне вообще похуй, цитируя тебя. Или то, что ты, по всей видимости, постепенно заметил, что я не фанат кофе, и начал таскать зеленый чай, который я предпочитаю. Или то, что, когда у меня было особенно мало сил на споры со мной – ты всегда сворачивал их куда быстрее обычного и уходил под каким-нибудь неправдоподобным предлогом. Сукуна удивленно моргает, слушая все это. Ладно еще братец-идиотец и его не затыкающийся хлебальник, который зашить бы, но все остальное… Неужели, он и правда так себя вел? Если так оглянуться назад. Если так прикинуть, пересмотреть собственные поступки… Ага, вел. Еще и как. Иногда это были осознанные и, как ему самому казалось, абсолютно провальные попытки показать себя Мегуми с лучшей стороны. Но по большей части такие случаи, которые сейчас были упомянуты, становились чем-то случайным и инстинктивным, порожденным беспокойством за него, которое отрицал и сам, потому Сукуна на этом и не зацикливался сам. Кто же знал, что они не прошли мимо внимания! Хотя следовало бы этого ожидать. Это же Мегуми. Он постоянно замечает больше, чем все остальные, но часто это не касается того, что адресовано ему самому, по крайней мере, в положительном ключе. – Так что отдельные фрагменты твоего поведения не стыковались друг с другом, так что это и озадачивало, и раздражало, и интересовало. Ты всегда вызывал у меня такую гамму эмоций, какую не вызывал больше никто, – вздыхает Мегуми немного утомленно, будто одно воспоминание о попытках разобраться в тогдашнем поведении изъедавшего ему нервы мудака заставляет его чувствовать себя усталым. – А мне всегда казалось, что тебе просто похуй на меня, – на этот раз все же выдыхает Сукуна сипло и бессознательно. Просто не может удержаться. Потому что из всех шокирующих, только что услышанных слов, это, наверное, поражает его сильнее всего. – Значит, я все же не так уж плох в умении скрывать свои эмоции, – хмыкает Мегуми, пожимая плечами, и, гребаный нахрен, это какое уже за сегодня преуменьшение века, потому что вот так сходу попробуй вспомни какого-то, что даже приблизился бы к нему в этом умении, а уж тем более обошел. Но на этот раз Сукуна с силой, до железного привкуса прикусывает щеку изнутри, не позволяя себе ничего сказать в ответ. Потому что Мегуми еще явно не закончил, а ему еще сильнее прежнего нужно услышать, что дальше. – Поэтому – да. Сейчас, оглядываясь назад и задумываясь обо всем этом, меня точно потянуло к тебе еще в те дни, даже если я этого не понимал, – чуть тверже произносит он. – Думаю, поэтому я и пришел к такому идиотскому решению тогда, в уборной, услышав, что ты меня хочешь. Какая-то часть меня даже тогда хотела тебя в ответ. Помню, я начал нести в тот день какую-то чушь о том, что пойду искать кого-то еще, если ты продолжишь трахать мне мозги, а не трахнешь наконец меня, но нет. Я не пошел бы, Сукуна, – на этот раз жестко и уверенно, без тени сомнения припечатывает Мегуми. – Просто мне так долго было больно, я был выжат, на это наложилась злость, которую ты вызвал во мне, и непонимание того, почему ты отказываешь, если хочешь. Теперь-то я понимаю, но тогда… Тогда я просто нес ерунду, которую даже не подразумевал. Теоретически Сукуна вроде как понимал это после их вчерашнего разговора… хотя нет, и раньше понимал, наверное, просто потому, что Мегуми не тот человек, который и правда на такое пошел бы. Но все равно это такое ебаное облегчение, услышать наконец подтверждение вслух от него самого. Может быть, именно потому, что вот этот момент для него никогда не стыковался. Почему именно он сам, Сукуна? Но сейчас это начинает проясняться, пусть и самым неожиданным образом. – А еще… – продолжает Мегуми, но вновь замолкает, колеблется, и на этот раз уже с сомнением произносит: – В этом я не уверен, потому что, если так и было, то это точно что-то подсознательное, даже инстинктивное, но ни секунды не осознанное. Все эти нестыковки в твоих поступках, которые я упомянул – они не перекрывали собой твое мудацкое поведение, так что в целом я все еще считал тебя придурком. Но, может, на каком-то уровне чувствовал, что… что могу тебе доверять. Может быть… Не знаю… Может быть, я и не хотел с тобой перекрыть одну боль другой. Может быть, это был самый идиотский в мире крик о помощи. Может быть, где-то там, очень глубоко внутри, так глубоко, что мне и самому не докопаться… я хотел, чтобы ты меня спас. Последние слова Мегуми произносит уже едва слышным, уязвимым хрипом, выглядя неуверенным и надломленным, глядя на Сукуну такими огромными, широко распахнутыми глазами, будто это признание сильнее всего поражает его самого. Ох. Что-то внутри разбивается со звучным звоном, но это не плохо, даже если очень больно. Напротив. Если все и правда было так, пусть даже инстинктивно, пусть даже очень-очень глубоко внутри, пусть даже так глубоко, что сам Мегуми не может этого осознать… – Глупо прозвучало, да?.. – хрипло произносит он, вновь криво, неестественно улыбнувшись. Только тогда завороженно смотрящий на него Сукуна осознает, что на какое-то время завис, опять ничего не ответив, хотя сейчас самый подходящий момент, чтобы это сделать. – Нет, не глупо, – спешно качает он головой и решительно, может быть, даже немного яростно в своей решимости, продолжает: – Наоборот, Мегуми. Это хорошо. Очень, очень хорошо. Потому что ты заслуживаешь быть спасенным. Нет, даже не так. Ты заслуживаешь никогда не оказываться в ситуации, где чувствуешь себя настолько ужасно, но если уж оказался в ней… Я здесь. Для тебя. Я уже говорил, но повторю столько раз, сколько нужно – я хочу помочь тебе всем, чем смогу, и больше, чем смогу. А если ты сам хотел помощи, пусть даже подсознательно, пусть даже так глубоко-глубоко внутри, что не можешь это осознать сам – меня это радует, Мегуми. Дело даже не в том, что ты обратился на своим спасением ко мне, хотя я же мудак, я не буду скрывать, мне это льстит. Сукуна коротко ухмыляется, и хотя, конечно, это и на десятую часть не получается так дерзко и дразняще, как рассчитывал – момент совсем не способствует, – но, кажется, срабатывает. Потому что Мегуми фыркает – сухо, горько, но фыркает. Уже что-то. Посерьезнев, Сукуна продолжает: – Но уметь просить о помощи – это само по себе разновидность силы, которой лично я не обладаю. Если ты какой-то своей, даже миллионной частью хотел спасения и помощи, это только значит, но ты никогда полностью не ставил на себе крест. А это не может меня не радовать. Я знаю, я знаю, ты думаешь, что не заслуживаешь спасения и помощи, наверное, ощущаешь себя виноватым даже за то, что миллионной частью себя мог этого хотеть – но это несправедливо по отношению к тебе. Если ты мне позволить оставаться рядом, я буду повторять и доказывать это снова, и снова, и снова, пока ты наконец не поверишь, Мегуми. Его так сильно это пугало – готовность и желание Мегуми загнать себя поглубже в ту пропасть, к краю которой с каждым днем приближался все сильнее и сильнее, готовый вот-вот туда провалиться. Но если он даже миллионной часть хотел выбраться, а не упасть. Если за этим потянулся к Сукуне, пусть даже в очень… нестандартной манере. В их ситуации это уже очень много! Мегуми не плачет, но смотрит на него немного покрасневшими глазами, часть моргает несколько раз, прогоняя из них соль, и осипшим голосом едва слышно выдыхает: – За что я тебе такой достался? Сукуна не совсем идиот. С сожалением и горьким привкусом на корне языка он осознает, что здесь подразумевается что-то вроде… …за какие грехи, за какие ужасы, почему тебя мной наказывают. – Действительно, – кивает он с преувеличенно серьезным видом, а следом, расплывшись в короткой, мягкой улыбке, тянется к виску Мегуми, осторожно зачесывая назад пальцами пряди волос, и продолжает, притворяясь, будто не понял настоящий посыл: – Вот и я думаю, что должен был в прошлой жизни как минимум спасти планету, если в этой мне досталась встреча с тобой. В ответ на свои полностью серьезные, между прочим, слова Сукуна получает еще одной фырканье – недоверчивое, чуть глумливое, но с едва уловимым оттенком веселья. Так что уже это он считает победой. А затем, в следующую секунду, очевидно, чтобы его к чертям добить – Мегуми вдруг сам вытягивает руку вперед и касается его скул пальцами так бережно и эфемерно, что до прекрасного внутреннего слома. Под его ладонью Сукуна замирает, даже дышать перестает боясь момент спугнуть. Какое-то время подушечки и костяшки продолжают едва уловимо скользит по его лицу, исследуя – скулы, переносица, надбровные дуги, лоб, виски, мягкое касание к губам, которого вовсе чуть не едет башня. В какой-то момент он будто со стороны слышит какой-то звук, подозрительно похожий на мурчание, и только запоздало осознает, что тот вырывается из его собственного рта. О. Ладно. Не так уж и удивительного, потому что секунды-то нереально кайфовые, и к черту, даже если это должно быть немного стыдно. Тем более, что у Мегуми глаза вдруг еще сильнее смягчаются, пальцы скользят ровно по той линии, где на коже отпечатался изгиб татуировки, и он тихо спрашивает: – У твоих татуировок на лице есть какая-то история? Всегда хотелось узнать. Обо всех, вообще-то, но эти самые любопытные. Сукуне, совсем что-то поплывшему под нежностью касания, требуется секунда-другая, чтобы внутренне встряхнуться и заставить себя в реальность вернуться, хотя бы какую-то иллюзию адекватности гребаной изобразить. Не то чтобы у него может быть что-то кроме иллюзии по этой части. Хах.

***

Ладно. Похоже, с самыми тяжелыми разговорами на сегодня закончено, но он не то, чтобы хоть немного против. У них таковых и без того со вчерашнего дня таковых было слишком много. Ночь вечной не будет… …или хочется на это надеяться. Уже то, что Мегуми не стал спорить с его словами – хотя мог бы и наверняка хотел, – Сукуна засчитывает еще за одну маленькую победу. Как и вопрос о его татуировках, который радует хотя бы тем, что в принципе значит какую-то заинтересованность в нем. В истории о нем. Так что расплывается в ухмылке, готовый легко на это ответить.

***

Хотя он ответил бы на что угодно, о чем Мегуми ни спросил бы.

***

– Да ничего такого. Просто бесило, что меня с братцем-идиотцем путали, и после одного такого раза я вспылил, психанул. Нам тогда где-то в районе восемнадцати было? Не помню точно. В общем, я сказал, что ебну себе татуху прямо на лицо, лишь бы всякие слепые ебланы перестали нас постоянно путать. Ну а Юджи только кажется таким невинным и добродушным, а на деле может быть тем еще ехидным хитрющим нахалом, когда захочет. Ну он и подловил меня, мол – и правда ебнешь, иль слабо тебе? Ну а мне чо. Мне не слабо. Так что я заявил, что мой идиотец-братец будет должен мне, когда я выиграю этот спор и вернусь с татуировками. Пока я решительно отправился в тату-салон, он, конечно, панически орал мне в спину, что это никакой не спор и не надо никуда идти… Но уже было поздно. Раньше надо было за своим хлебальником следить. В ответ на эту тираду Мегуми пораженно моргает и выглядит так, будто ему нужно несколько секунд на переваривание и осмысление. Наверное, это не то, чего он ждал. Хах. Но история абсолютно честная, увы. Никаких супертрагичных или трогательных драм, исключительно подростковый ебланизм. Да, Сукуна и правда вот так на слабо повелся. Жутко оскорбился недоверием своего идиотца-братца относительно собственной способности сотворить такую хуйню. Так что отправился себе татухи бить прям на ебальник, но ни о чем не жалеет, вообще-то, так что и рассказать не против. Ладно, не против рассказать конкретно Мегуми. Остальные пусть строят любые уебские догадки, какие захотят – доходили до Сукуни и слухи о том, что он один из главарей у якудза, и много всякой прочей хуйни в таком духе, над которой немало поржал. Все-таки подавляющее большинство людей такие тупые идиоты, склонные ко всяким пиздобольным сплетням, в которым чем меньше правдоподобности и логики, тем активнее они во всякую хуету верят. Над ними поугорать – это всегда в радость. Но Мегуми не выглядит разочарованным или раздраженным такой разочаровывающе простой историей, напротив – когда он приходит в себя, уже обработав услышанное, то прыскает так, что это упоительно близко к веселью. А затем качает головой и… – Это так на тебя похоже, – звучат это с тем самым почти неуловимым оттенком мягкости, может быть, даже нежности. – Куда больше, чем вот весь образ большого злого татуированного мудака, – неопределенно взмахивает Мегуми рукой в сторону Сукуны, указывая, как бы, на всего него. – Просто большой нелепый идиот, у которого и татуировки от большой нелепости. Типичный Рёмен Сукуна. Одновременно с этими словами у него еще и дергается уголок губ, что становится попросту контрольным по грудине, прямо в центр сердечной мышцы. Конечно, это нельзя назвать полноценной улыбкой, но это самое близкое к улыбке, что восторженно замерший Сукуна в его исполнении видел за все эти последние кошмарно-убийственные месяцы. То есть, это если не учитывать вчерашних кровоточащих, разбитых улыбок и открытая-рана ухмылок – но едва ли они, болезненные, горчащие, могут хоть сколько-то считаться, черт возьми. Такие улыбки и ухмылки в исполнении Мегуми никогда больше не хотелось бы видеть Сукуне. Хотя и до всей этой кошмарной истории он никогда не был человеком, который много улыбается и смеется. Пальцев одной руки, пожалуй, хватило бы, чтобы пересчитать все те случаи, когда удавалось увидеть пусть и крохотную его искреннюю улыбку. Смех же… А слышал ли Сукуна вообще когда-нибудь смех Мегуми? Нет, однажды точно слышал – тогда он был в компании Юджи, который братец-идиотец, и той девчонки, Кугисаки или как там ее. Это был тихий, сдержанный, хриплый звук – лучшее что приходилось слышать в жизни. Как бы хотелось услышать снова! В идеале вовсе стать источником и причиной этого смеха. Мечты-мечты, блядь. Зато прямо сейчас это почти, почти улыбка, настоящая и совсем короткая, и при этом, да, немного кривоватая, грустная и болезненная. Ну а как иначе-то? Но все же искренняя, теплая, даже немного светлая. Такая, что дурное сердце Сукуны – навылет и грохотом за ребрами. А еще это, кажется, первая настоящая улыбка Мегуми, которая адресована ему. Вызвана им. Ну, это точно стоило того, чтобы рассказать постыдную историю о своих тупых подростковых решениях и о том, как легко идиотцу-братцу на слабо его взять. По крайней мере, было раньше. Так что, конечно же, Сукуна восторженно замирает. Так что, конечно же, Сукуна завороженно пялится, пытается каждый миг в своей памяти надежно выбить, на сетчатке себе эту улыбку выжечь, чтобы вот глаза закрывать – и видеть, видеть, видеть, точно видеть, только его видетьб. О! Сделать бы себе татуировку улыбки Мегуми на внутренней стороне век – звучит охуительно. А еще на костях. На сердечной мышце. Вообще везде, куда только доберется. …а он уже везде и добрался. Вот же черт. Но в следующую секунду Сукуна замечает, как Мегуми озадаченно моргает, а его полуулыбка стекает с губ, пока пальцы рассеянно их касаются. Какое-то мгновение он выглядит потерянным, будто сам от себя этого не ожидал, и теперь пытается осознать случившееся. Но много времени ему на это не требуется. Потому что глаза почти сразу мрачнеют, в них появляется что-то виноватое, жесткое оттенок презрения к себе. Боль там вновь вспыхивает лишь сильнее прежнего. А Сукуна вновь вспоминает обо всех словах и признаках, прямо вопящих о том, что Мегуми совсем не может это принять – тот момент, когда ему самому хоть сколько-то хорошо. Не считает это заслуженным, справедливым. Не привыкший ни от чего бежать, от этого бежит так, как может. Очевидно, улыбки туда же. В список того, что ему, по его же собственному мнению, нельзя. Мегуми явно не готов позволить себе улыбаться. От понимания этого больно так, что из Сукуны непроизвольно вырывается шумный выдох, а светлое чувство, только что наполнявшее грудину, моментально смазывается. Черт. Конечно, нельзя требовать от Мегуми, чтобы тот вдруг резко, словно по щелчку пальцев, из-за единственного разговора исцелился и улыбаться вот так просто себе позволил. Нельзя требовать, чтобы он вот так просто понял – заслуживает улыбаться. Заслуживает быть счастливым. Заслуживает всего лучшего. Заслуживает. Заслуживает. Заслуживает… …не заслуживает – боли, страданий, самого себя в пропасть загонять. Но повторять это вновь прямо сейчас – бессмысленно, так Сукуна нарвется только на то, что Мегуми опять начнет это оспаривать. Поэтому все, что он делает, это лишь произносит мягко и искренне: – У тебя невероятно прекрасная улыбка. Я бы очень хотел видеть ее почаще. – Боюсь, твои запросы слишком высоки и с этим могут возникнуть сложности. Я и в лучшие свои дни не то, чтобы часто улыбался, – хмыкает Мегуми в ответ, но беззлобно, с явным намеком на то, что это слишком правдивая полушутка, даже если веселье изобразить он не в сотоянии. На это Сукуна просто кивает со словами: – Да, я знаю. Все-таки, даже до того, как жизнь Мегуми превратилась в его личный ад, он всегда был очень сдержанным, спокойный и невозмутимым. Очевидно, что для самого Сукуны он улыбаться бы не стал. А с хрена ли ему улыбаться тому, с кем они только срутся вечно? Вот надо было не вести себя по-еблански, тогда, глядишь, все было бы иначе. Смысл-то уже об этом думать, если никакого иначе в реальности не произошло? Но и в случае с остальными, тем же братцем-идиотцем Сукуны или этой Кугисаки, которые приходится Мегуми лучшими друзьями… Наверное, с ними, для них, из-за них он все же улыбался. Быть не может, чтобы нет. Но, по всей видимости, это происходило по большей части где-то там, за пределами видимости Сукуны. Вот так он и остался с тем количеством припрятанных за ребрами улыбок Мегуми, которые на пальцах одной руки пересчитать можно. Большего уже не заслужил. Или это даже больше, чем заслужил. – Это нормально, что ты не из тех, кто много улыбается. Это просто очередная твоя часть, вот такого, какой ты есть, и тебе не нужно ни ради кого себя менять, – считает важным прояснить свою точку зрения Сукуна, потому что, как бы сильно ему ни хотелось видеть улыбки Мегуми почаще – действительно так считает. – Ты и не должен постоянно улыбаться или быть счастливым, через силу из себя это выжимать. Просто… – и на секунду-другую он замолкает, пытаясь нужные слова отыскать, а затем всего лишь выдыхает честное и сиплое: – Я просто очень хотел бы, чтобы у тебя было больше поводов для улыбок, и чтобы ты себе их позволял. А затем – тише, уязвимее: – Еще, и это уже отдает сильным эгоизмом – но я хотел бы сам быть для тебя таким поводом. Эти слова вырываются из него с болью, с надломом, по пути на свободу что-то вспарывают внутри – и тем, насколько это гребаная правда для Сукуны, и тем, насколько это невозможно. Как он смог бы стать для Мегуми таким поводом? Вряд ли есть хоть один гребаный шанс. Но все-таки. Все-таки… Он успевает заметить, как в глазах напротив ответно на какую-то долю секунды вспыхивает что-то, похожее на мягкую и разрушительную в своей тишине обреченность – и тут же мысленно себя материт, потому что такого эффекта не хотел точно. Что? Это было слишком? Ему не стоило это произносить? А Мегуми уже глаза закрывает каким-то надломленным жестом. Уже выдыхает хрипло, звуча совершенно беспомощно и немного бессильно: – Черт. Ты такой… Но при этом он по-прежнему не кажется злым, или раздраженным, или разочарованным, или ненавидящим – ничего из этого или каких-либо еще негативных эмоций, заметить которые направленными на себя в его исполнении Сукуна вечно так боится. Но и его голос едва уловимо фонит такой же обреченностью, какая промелькнула только что в глазах отблеском. Он совсем не уверен, как именно эту обреченность понимать. Действительно ли он что-то сделал не так и это можно как-то исправить или… Или причина в чем-то другом. Исправить все равно хотелось бы. Обреченность никогда больше в нем не видеть и не слышать. Но толком даже попытаться разобраться в этом и что-то понять Сукуна все равно не успевает. Потому что Мегуми уже, после секундой передышки и глубокого-вдоха-медленного-выдоха, открывает глаза, более знакомо-невозмутимые, в которых той тени обреченности больше не виднеется. Там заметны только привычные боль и разруха, которые для остальных наверняка совсем неуловимы. Но для Сукуны – отчетливы и очевидны до собственной боли. …привычные. Блядь. Как же хуево и горько от того, что такое для Мегуми привычное. Но и такая упоительно частая для этого утра мягкость в этих глазах – вновь есть, и это Сукуну разбивает, и это Сукуну окрыляет. В особенности то, что такая мягкость виднеется в глазах напротив при взгляде на него с каждым разом еще немного отчетливее, еще чуть-чуть ярче. Может быть, это все-таки что-то значит. Как хотелось бы, чтобы значило. – Не представляю себе, как вас с Юджи могли путать. Вы же совсем разные. И никакие татуировки не нужны, чтобы вам отличать, – неожиданно заявляет Мегуми хрипловатым и тихим, но искренним, твердым голосом, так, будто ни секунды в этом не сомневается. От его слов что-то внутри Сукуны теплеет, немного отвлекая от беспокойства из-за его предыдущей странной реакции или того факта, что он так и не продолжил, не сказал, а какой же это, такой. Узнать хотелось бы охренеть, как, но ладно. Ладно. Давить и настаивать, что-то выспрашивать Сукуна точно не будет. Сейчас Мегуми явно абсолютно серьезен и уверен, так что он не может удержать короткую, вдруг растянувшую губы улыбку и не произнести чуть дразняще: – Настолько уверен, что сам бы нас не перепутал? Только вот полушутливый тон – настолько, насколько получается его сейчас изобразить, – явно не срабатывает. Это все-таки и правда важно для Сукуны. Может, ему к этому моменту и похрену уже, что там из случайно встреченных ебланов может их с идиотцем-братцем перепутать, но вот если бы таким человеком стал Мегуми… Черт. Даже задумываться не хочется. Но он отвечает на это еще тверже, решительнее прежнего. – Да, уверен. Сукуна, может, лица у вас и одинаковые, но повадки, жесты, мимика, характеры – все это абсолютно разное. Даже если бы вы попытались друг друга изображать, я знаю, что мне хватило бы одного взгляда на вас, чтобы понять, где кто. Потому что свои совсем разные характеры вы никак не сможете скрыть. Так что нет, даже не пытайся подловить меня, Сукуна. Я точно тебя нашел бы даже среди сотен и тысяч с твоим лицом. Ухмылка стекает с губ Сукуны и из него вырывается шумный благоговейный выдох. Это Мегуми. Он не бросает слов на ветер. Никогда не будет обещать или утверждать того, в чем не уверен больше, чем на сто процентов. Потому, если произносит это сейчас. Да еще и настолько твердо и решительность, с такой силой в глазах, что они, месяцами совсем тусклые и безжизненные, даже жизнью искрить начинают… Вот черт. В такое невозможно не поверить. Пальцы Мегуми вновь скользят по нитям татуировок, а затем вся его ладонь опускается на скулу Сукуны, бережно, ласково, до боли, до слома, до внутреннего света. Тепло за ребрами становится ощутимее. Греет маленьким солнцем, зародившемся там, где годами были лишь пепел и пустота. Он думает о том, что если уж кто-то действительно смог бы их с братцем-идиотом друг от друга отличать и безо всяких татуировок, даже в случае, когда они намеренно друг другом притворяются – то это точно Мегуми. Кто же еще? Но предпочитает не думать о том, как это, наверное, прицельно разрушило бы – если бы однажды он все же перепутал… …от этой мысли Сукуна тут же отмахивается, при том, это получается очень легко. Потому что он верит Мегуми. Верит безоговорочно. Сказал, что отличил бы – значит, так оно и есть. Но в следующую секунду, к огромному разочарованию Сукуны, рука с его скулы уже исчезает, и не потянуться за ней всем телом оказывается невъебенно сложно. Хуже то, что сам Мегуми, пусть и совсем немного – отстраняется. Кажется, хватило всего одной ночи на одной кровати и меньше, чем суток рядом – при том, что большая часть из них еще и была достаточно болезненное, – чтобы он стал всем капризным и зависимым, потому что ему хочется тут же заныть и потребовать вернуться назад. К счастью, сделать этого Сукуна не успевает – а ведь и правда мог бы! Что за жалкий придурок. Но в глазах скосившего немного вбок взгляд Мегуми вдруг появляется намек на удивление, которое почти сразу сменяется беспокойство и даже намеком на виду, когда он как-то странно морщится со смесью сочувствия и че-то болезненного Сукуна не сразу понимает, в чем дело, но не успевает начать беспокоиться в ответ, потому что уже слышит объяснения. – Черт. Прости. Я и не заметил, что лежал на твоей руке. Наверное, она ужасно затекла…

***

А. А-а-а. Так вот, в чем дело. Хорошо еще, что запаниковать по-настоящему не успел. Еще не успевшее толком накрыть беспокойство уже понемногу отпускает.

***

Ну да, есть такое, Сукуна с самого своего пробуждения игнорирует неприятное покалывание в той своей обездвиженной руке, на которой лежит Мегуми. Но, если ей не шевелить, то это относительно терпимо, а он не готов жертвовать любыми, даже такими крохами их близости лишь ради того, чтобы она оказалась на свободе. Не дождется! Никто не дождется, в общем-то. Даже если бы на Сукуне лежал весь Мегуми и у него затекло все тело, превратилось в один сплошной онемевший нерв, но бы и тогда не пошелохнулся, даже не подумал бы попросить его уйти. Напротив – возмутился бы, если он попытался. Что, в общем-то, делает и сейчас. Когда Мегуми – уже даже не к разочарованию, а попросту к ужасу – пытается приподняться и отстраниться сильнее, то Сукуна второй рукой второй рукой хвать… в смысле, и придерживает его осторожно, опустив ладонь на поясницу. Но так, очень тактично и невинно ее устроив – ни дюйма ниже. А еще не настолько, чтобы удержать силой, зато достаточно, чтобы продемонстрировать: нет, он совсем не хочет, чтобы Мегуми отстранялся. Находится на противоположном полюсе от такого желания. Одновременно с этим Сукуна произносит: – Все в порядке. Это ерунда. Просто продолжай лежать так. …пожалуйста, пожалуйста, просто продолжай лежать так, – едва удерживается он от мольбы. Это и правда для него ерунда. Удивляет, правда, другое – как только сам Мегуми не заметил? Это же должно было быть не особенно удобно, вместо подушки использовать достаточно твердую, мускулистую руку, увитую татуировками. Но, может, все же не так плохо, раз не заметил сразу. Ну а для самого Сукуны перетерпеть всего лишь затекшую руку ради того, чтобы он продолжал лежать на ней это пф, так, ерунда. Он вообще может стерпеть все, что угодно, черт возьми, до тех пор… …пока Мегуми – рядом. Тот бросает на него хмурый, недоверчивый взгляд, поджимает недовольно губы, явно ни секунды не убежденный. Но, видимо, Сукуна все же достаточно ясно выражает свою искренность, потому что после небольшого колебания он наконец опускается обратно. – Если ты уверен, – с сомнением ворчит Мегуми, и в ответ – тут же кивок, в свою очередь без каких-либо сомнений. – Уверен. Как уж тут быть еще уверенней-то! Хорошо еще, что Сукуна тут же не начинает требовать – или, скорее, умолять – прямо сейчас начать использовать его самого, как свой персональный матрас. А то близок к этому. Очень. Какое-то время Мегуми продолжает хмуро на него смотреть с поджатыми губами, но затем лишь шумно выдыхает и кивает. Вновь укладывается удобнее, продолжая с подозрением поглядывать на Сукуну с явным ожиданием того, что он сейчас передумает и либо потребует убраться, либо попросту попытается руку выдернуть. Но – нет. Все еще не дождется. Так что Мегуми смиряется со своей жестокой участью использования руки вместо подушки – ну, не совсем вместо, скорее, вместе с ней. Но Сукуна лишь с едва ощутимой улыбкой и мягкостью в грудине за ним наблюдает, продолжая напрочь игнорировать любые неприятные ощущения, что у него пока вполне успешно выходит. Вероятно, он расплатится за это позже, когда наконец получит свою руку обратно и попытается привести ее в рабочее состоянии. Но знает, что все равно ни о чем не пожалеет. Пару секунд Мегуми смотрит на него странным, сложно читаемым взглядом, а затем вдруг произносит: – Тогда расскажи мне что-нибудь о себе. Вчера мы только меня и обсуждали, да и сегодня это почти единственная тема. Тебе наверняка надоело… – Совсем нет, – тут же отзывается нахмурившийся Сукуна, которому совсем не хочется, чтобы Мегуми думал, будто такое в принципе реально – чтобы ему надоело о об этом чудесном упрямце слушать. – Я только рад узнать о тебе больше. В этом случае чем больше – тем всегда лучше. Вообще тебя чем больше – тем всегда лучше. Хотя, конечно, я предпочел бы, чтобы в твоей жизни не было такого ада, – просто не может добавить он тише. В глазах Мегуми боль на секунду вспыхивает ярче, но он тут же взмахивает головой коротко, будто пытается это вытряхнуть из себя. Отвечает со спокойной уверенностью: – Но и я хочу узнать о тебе больше. То, что ты сам готов рассказать. Я все, что угодно буду рад услышать. Может, об историях остальных твоих татуировок, кто еще тебя на слабо взял… – Эй! Такое было лишь раз, правда! – больше в шутку вскидывает возмущенно Сукуна. Хотя это правда, вообще-то! – Да-да, конечно, – отмахивается от него Мегуми, но не недоверчиво, а скорее так, будто просто насмехается, засранец, и это восхитительно, конечно. – Или, может, о вас Юджи. Уверен, у тебя на него припасено не меньше смешного, постыдного компромата, чем у него на тебя… – Он что-то тебе рассказывал? – а вот здесь Сукуна уже совсем не в шутку настораживается. Конечно, ничего серьезного в их историях друг о друге нет, это действительно просто смешной, постыдный компромат, который, хочешь или нет, но сам собой появляется и накапливается, когда вы братья и долгое время живете вместе. Тем более, если при этом еще и постоянно сраться друг с другом. Но неужели этому придурку что, и правда хватило наглости и отсутствующего к хренам инстинкта самосохранения… Что, совсем жить надоело?.. Еще секунду-другую Мегуми выдерживает серьезное выражение лица, вскинув бровь. Но затем наконец сухо хмыкает и развеивает опасения: – Ничего такого, за что тебе захотелось бы его прибить. Обещаю. Даже наоборот – все-таки Юджи с его историями одна из причин, почему я начал сомневаться, что твой образ мудака целиком и полностью реален, – хм, ладно, возможно, прибивать его и правда не стоит. – Просто поделись со мной всем, чем захочешь, Сукуна. Если, конечно, ты сам не против рассказать, – произносит он спокойным голосом, с крохотной толикой неуверенности, которая промелькнула на последних словах, но это явно адресовано абсурдному сомнению в том, что Сукуна может захотеть рассказать. Конечно, он хочет, будет рад это сделать, у него что-то благоговейно скручивается внутри при мысли о том, что Мегуми и правда хочет больше о нем знать. Но все равно не может не переспросить тихо и немного уязвимо, на всякий случай:с – Ты уверен? – Абсолютно, – а вот этот ответ наполнен уверенностью, без секунды сомнений или колебаний. Если бы кто-то другой просто любопытствовал, пытаясь что-то, какую-то информацию из Сукуны вытащить, что, в принципе, по рациональному рассуждению и могло бы быть почти единственной причиной такого интереса – либо это, либо какой-то подхалимаж и идиотская попытка затесаться в доверие, – то в ответ, конечно же, был бы послан далеко и крайне, крайне нецензурно. Он в принципе не фанат разговоров о себе, изливания души и прочего подобного соплужуйного дерьма. Тем более не терпит чужого гнилого любопытства, попыток ржавым гвоздем во внутренностях поковыряться. Но с Мегуми… Иначе. Иначе – и лучше, как всегда с ним и бывает. В нем не ощущается гнилого любопытства, тем более не чувствуется желания ржавым гвоздем во внутренностях поковыряться, намеренно боль причинить. Он просто, кажется… Нет, не кажется – точно лишь искренне хочет узнать о Сукуне что-то, даже если это будет какая-то ерунда, несущественная делать, не пытаясь до чего-то допытаться. Какой-то там компромат – пф – и впрямь, всерьез отыскать. Просто спрашивает о том, что он сам готов рассказать. Чем сам готов поделиться. С искренним интересом к Сукуне, как к личности, а не с попыткой что-то болезненное у него внутри расковырять. Будто и правда хочет лучше, ближе его узнать. Такой с ним в принципе впервые. Но с кем-то еще было бы и похуй, в общем-то – но это не кто-то еще. Это именно Мегуми. Тот единственный человек, которого самому так хочется узнать лучше, стать ему ближе, услышать все-все истории о нем, если, конечно, сам захочет ими поделиться – даже самые вроде бы незначительные, которые для Сукуны наверняка станут бесценными. Только из-за того, о ком они. А понимание того, что это хоть немного взаимно, и Мегуми не плевать на него в достаточной степени, чтобы искренне захотеть узнать его получше… Черт возьми. Черт. Ему Сукуна готов рассказать все – ему Сукуна и ржавым гвоздем, ржавой гребаной лопатой внутри себя поковыряться разрешил бы без проблем. Грудину для него себе разрезал, раскрыл, показав все, что там есть, позволив забирать все, что захочется. Правда что там, в том гнилье, забирать-то захочется? Но он знает, что Мегуми никогда и ни за что так делать не станет, ничего такого от него не потребует. Знает. Поэтому Сукуна принимается рассказывать. Учитывая все, что он сам услышал накануне, кажется честным рассказать что-то хоть немного равноценного – хотя в его собственной жизни настолько ломающего дерьма не случалось, пусть не была очень уж светлой или счастливой. Но ему все же не хочется взваливать на Мегуми всякую хрень из своего прошлого, ему бы собственной справиться. Потому вместо этого Сукуна пытается отыскать там, в своей уебищной жизни, что-то равноценное. При этом – хоть немного хорошее. Рассказывает о своем с братцем-идиотцем детстве, и впрямь припоминая какие-нибудь постыдные и угарные истории, но о них обоих в равной степени; рассказывает о том, что они рано потеряли родителей, но без лишних разрушительных подробностей – по крайней мере, пока что; рассказывает об их деде, который, конечно, был тем еще гремлином. Но растил и заботился о них, как мог – это Сукуна не может не признать. Не может не ценить. Рассказывает, как Юджи, вообще-то, по большей части веселило, когда их двоих путали, и, кажется, никогда никак не задевало – тогда как он сам из-за этого бесился, пока это наконец не привело к истории с гребаными татуировками на ебальнике. Рассказывает. Рассказывает… А Мегуми не прерывает, слушает со спокойным интересом, с абсолютной внимательностью, так, будто это и правда что-то важное – история жизни Сукуны, гребаного татуированного мудака, столько нервов ему помотавшего, когда они только познакомились. Рассказывать ему удивительно легко, а эта внимательность греет пространство за ребрами. Делает так светло, что даже больно и дышать сложно, но в хорошем смысле. Так что Сукуна рассказывает. А Мегуми слушает. Это ощущается таким невероятно правильным и нужным. Каким-то невероятно важным, фундаментальным моментом для них двоих.

***

Сукуна немного рушится… …и Сукуна немного исцеляется.