Не угасай, моя Аврора

      Это была поздняя осень тысяча девятьсот сорок второго года. На календаре значилось седьмое ноября, суббота, и пускай снег ещё не выпал, небо уже почти постоянно было хмурым, а люди на улице дрожали и тщательнее кутались в свои пальто, лишь бы не окоченеть. Даже деревья лишились своих чудесных оранжевых крон, и теперь стояли совершенно обнажённые, стыдливо прикрывая свои стволы тоненькими веточками. Часы же показывали десять вечера, а в сумрачном, беспокойном небе уже ярко сияли звёзды на пару с луной.       Фалко вздохнул, неохотно оторвав взгляд от небольшого окошка в своей гримёрке, расположенного совсем рядом с туалетным столиком, за которым он восседал. До этого он пару минут любовался малыми, сморщенными от холода карими вишнями, висящими на стебелях, не в силах отвести взгляд от подобной красоты. Осень этого года в Мюнхене была действительно завораживающая. Жаль вот только, что общий вид города портили повсюду развешанные красные флаги с давящим символом диктатуры, выбранным фюрером.       Он сидел на кривом деревянном табурете, сделанном то ли из покрытого лаком тёмного дуба, то ли из ясеня. Его гримёрка, в которой он прихорашивался перед каждым выступлением – одевался в одежду поярче, надевал золотые кольца и подвески, иногда наносил красные румяна для более эпатажного вида – представляла из себя душную комнатушку, в которой всегда стоял запах чьих-то резких женских духов и сигарет.       Фалко прищурился, всматриваясь в овальное трюмо напротив себя. После молоденькой танцовщицы, которая на скорую руку торопливо собиралась на сцену, ещё до того как блондин зашёл сюда, весь столик был усыпан разнообразной дешёвой косметикой. На зеркальной поверхности каким-то образом оказался след от пунцовой помады, в потрескавшейся пепельнице на столике оказались крошки от румян, а скромный флакончик цветочных духов был опрокинут. Одним словом, беспорядок.       Из тувалета на певца смотрел молодой парень, которому совсем недавно стукнуло двадцать два года. Совершенно обыкновенный студент музыкального училища, улыбчивый молодой человек, который родился и вырос в Мюнхене. Невысокий, чутка загорелый из-за своей любви к раздумиям на свежем воздухе, худой, с острым взглядом и шоколадными, глубокими глазами. Его волосы напоминали своим цветом побледневшие колоски пшеницы, а локоны достигали кончиков ушей и образовывали неаккуратные волны, которые уж совсем никак не хотели поддаваться расчёске. Такие же хаотичные и вертлявые, как и их обладатель.       Одет привлекательный исполнитель был в шёлковую бордовую рубашку с заметным вырезом. Обнажённый участок груди украшало два перламутровых ожерелья с ненастоящими жемчужинами и одна позолоченная подвеска. В таком бы виде он ни за что не стал выходить из дома на улицу, не желая рисковать и привлекать внимание гестапо, но если учесть, в каком заведении он обычно пел и перед какой аудиторией…       Фалько был одним из парочки исполнителей, которые регулярно выступали в этом ‘узконаправленном’ заведении – своеобразным гнёздышком для людей нетрадиционной ориентации. Укрытием для тех, кого активно притесняли люди гестапо и СС. Подпольным домом для тех, кто совсем отчаялся и нуждался в приятельстве и крепком товарищеском плече.       С тех пор, как Адольф Гитлер пришёл ко власти, многие аспекты в Германии изменились. Внешняя политика стала сугубо агрессивной по отношению к антигитлеровской коалиции, а изнутри страна наполнилась ненавистью и высокомерием. Таких людей как Фалько и его знакомых стали преследовать с тех пор как появилась та самая сто семьдесят пятая статья о мужеложстве, согласно которой все «сексуальные девианты» мужского пола подлежали аресту и тюремному сроку. Разумеется, вместе с тюремным заключением шло общественное осуждение и клеймо на всю жизнь.       Отовсюду были слышны речи о том, что немцы – высшая нация, прирождённая для того, чтобы управлять Европой и всем остальным миром. Фалько слышал подобную информацию от своих обычно эрудированных и спокойных преподавателей в музыкальном училище, из своего компактного народного радиоприёмника, от своих знакомых и одногруппников, идеализирующих идеологию фюрера.       Адольф Гитлер, Генрих Гиммлер, Йозеф Геббельс и прочие известные представители национал-социалистической партии приложили немало усилий, чтобы слепить тот самый «идеал немецкого человека». После Первой мировой войны, забравшей миллионы невинных жизней, их экономику и честь как государства, вся страна стояла на коленях в сконфуженности и потерянности. Неудивительно, что такие пламенные лидеры, обещающие расцвет Германии и вознесение народных ценностей, привели весь немецкий народ к эйфории. Возможно, это и послужило причиной, почему общество так быстро привыкло к тому, что общество можно поделить на «угодных» и «неугодных».       Вот только в такую идеальную картину мира нацистов не вписывались гомосексуалисты. А всё «девиантное», согласно идеологии Адольфа Гитлера, должно быть немедля раздавлено и разорвано на кусочки, дабы светлому будущему великого Третьего Рейха ничего не угрожало. Кого-то навечно прятали в тюрьму за любовные письма своим возлюбленным, кого-то втихаря губили в концентрационных лагерях, кого-то отправляли к мозгоправам, обещающим вылечить от «грязных содомских позывов»... Суть остаётся одной: «педикам» в их стране были не рады.       Но разумеется, невозможно целиком уничтожить целый кусок популяции государства. Пускай Гитлер и считал себя Парсифалем во плоти, которому было суждено очистить немецкую нацию от «дегенератов», люди были созданы живучими существами, дух которых лишь укрепляется от страданий и заставляет их тянуться к свободе. Слабые люди создают жестокие времена. Жестокие времена создают сильных людей. А сильные люди ищут себе подобных и тайком объединяются в подпольные сообщества, помогая друг другу не сломаться под натиском канонады нацистов.       В Мюнхене как раз были пара таких объединений. Они были немногочисленные, редко взаимодействовали из-за страха быть пойманными и в основном состояли из хорошо знающих друг друга людей. Встречались они в определённом месте, желательно как можно более удалённом от центра города. И разумеется, у каждого такого «сборища по интересам» была своя легенда – сходка друзей, читательский клуб, совместный проект… Неважно что, главное чтобы подобное оправдание не вызывало вопросов у окружающих.       Гестапо же обожало играть в кошки-мышки. Будучи секретной полицией, созданной сугубо для устранения врагов фюрерского режима и контроля населения, у них было отдельное направление, предназначенное для отлавливания всех, кого можно было притянуть к зловещему сто семьдесят пятому параграфу. Полиция вела подробные списки всех уличённых в однополых отношениях, а всех, кого ловили – отправляли под милость суда.       Таким образом, однажды от одного из своих друзей Фалько узнал об истории одного мужчины, попавшего в руки жестокой организации совершенно случайно: у одного из товарищей этого незнакомца украли какие-то дорогие часы, а тот обратился с полицию – мелочь, а какое глубокое впечатление это оставило на певце!       Стоило только гестапо услышать о месте, где с неясной целью скапливаются неженатые мужчины, в тот же день были составлены списки. На следующее утро на порог дома того мужчины явился гестаповец с повесткой на допрос. Это был его конец.       Сообщество кареглазового блондина же гордо называло себя «маленькой семьёй» и своим местом для встреч обозначило скромный паб, расположенный на окраинах Мюнхена недалеко от одной из высоких готических церквей. Представляя себя как закрытую религиозную группу (совершенно случайная идея, возникшая из-за той самой церкви), по вечерам выходных дней они собирались и выпивали, стараясь найти успокоение в том, что они есть у друг друга. В отличии от некоторых других объединений, они не старались бороться против гестапо или в целом тоталитарного режима, который своей целью считает их полное уничтожение. Они метили на ассимиляцию, обходили гестапо и СС стороной, старались не выделяться и раскрывались только подтверждённым людям.       Кого только Фалько не повидал в этих стенах, уже успевших стать родными за два года, что он тут провёл! Сыновей высокопоставленных национал-социалистов, женатых на нелюбимых жёнах мужчин, молодых студентов и студенток, ещё энергичных и лёгких на дорожку…       Здесь же блондин встретил и того мужчину, что спас его жизнь от унылого одиночества.       Любовника Фалько звали Фредерик. Ему было двадцать семь лет, и пускай он был старше Фалько на целых пять лет, певец считал их отношения хорошими и стабильными. Из разряда тех отношений, которые «ой, сойдёт». Фредерик был женат, но частенько приходил в этот паб чтобы развеяться и отдохнуть от скудной рутины, а также встретиться с Фалько. У него также были две дочери – очаровательные девочки-шатенки. Их фотографию Фалько однажды увидел в кошельке своего возлюбленного, случайно наткнувшись, пока искал записную книжку в жакете Фредерика.       Их отношения чем-то напоминали симбиоз: Фредерик давал Фалько всё нужное молодому мужчине внимание и регулярное удовлетворение плотских желаний, а тот не требовал развода с женой или более близких отношений. В реалиях их мира быть вместе полноценно было невозможно, поэтому блондин изо всех сил старался не грустить, когда Фредерик исчезал и возвращался к своей семье. Когда тот дарил пёстрые цветы своей супруге. Когда невзначай упоминал, чем он и его дети занимались на выходных. Когда один раз случайно выпалил, что их отношения с Фалько «не более, чем опасное баловство, которое не сможет заменить нормальную семью».       Тьфу, да кому Фалько врал? Он ненавидел это ощущение гнетущего одиночества, которое отказывалось его покидать с тех пор, как он пришёл к выводу, что он гомосексуален. Даже рядом с Фредериком он чувствовал себя одиноко, хотя казалось бы, вот твой мужчина, с которым ты можешь поговорить, которого ты можешь потрогать. Или дело в их отношениях? Может, регулярный секс и болтовня в пабе это не любовь и вовсе. Но тогда что можно назвать любовью? Фалко считал, что будучи гомосексуалом, можно рассчитывать только на подобные «удобные» отношения.       …Он такой же обречённый, как и эта сморщенная маленькая вишенка, покачивающаяся на сучке на сильном ветру. Все остальные вишни уже давно упали, и теперь она была совершенно одна.       Внезапно порыв ветра оборвал её, и та полетела куда-то вниз. Шмякнулась об серый тротуар.       …И почему в этом мире всё так сложно?       — Фалко, ты идёшь? Там уже твой выход, — в двери появился мужчина средних лет с толстой, зловонной сигаретой в зубах. Он прервал этот депрессивный поток мыслей, который деструктивным хороводом кружился в голове парнишки. — Хорош уже натираться одеколоном.       Этим мужчиной был тридцатипятилетний Генрих, местный пианист, любитель выпить и волк-одиночка в одном лице. Запоминался он всем неровной щетиной, неряшливой клетчатой рубашкой и необъятной страстью ко всему табачному. На фоне остальных членов их сообщества, молодых и редко одиноких, он выделялся как еврей на фоне арийцев, но факт оставался фактом – он был уважаемой фигурой. И близким другом основательницы их «обездоленной коммуны». С тех пор, как госпожу Фриц посадили за государственную измену и увезли куда-то на запад страны полтора года назад, Генрих неофициально перенял управление их «семьёй» и их встречами. Ещё он умел играть на пианино и акустической гитаре, за что музыканты его особенно горячо любили.       — Иду, уже иду… Я просто поправлял воротник. — замялся Фалько, пытаясь подавить желание покашлять от насыщенного, густого табачного дыма, который вмиг растянулся по гримёрке. И где только Генрих приобретает свои сигареты? Вонь неописуемая. Парнишка неловко помахал ладонью перед носом в немом отвращении. — …Фредерик пришёл? Он уже неделю как обещал мне пропустить по бокальчику. Я соскучился по нему.       — Не-а. От него ни слуху, ни духу. Может, с женой куда-то уехал, — прокуренный пёс лишь пожал плечами с какой-то долей равнодушия в своём басе.       Фалько слегка нахмурил свои светлые брови, сконфузившись. Уехал? Да неужто? Но ведь всего пару дней тому назад, когда после целого дня, проведённого за репетицией в музыкальном училище, он возвращался домой и проходил через Мариенплац – невероятно популярной для различных мероприятий и встрнч площади – он увидел на противоположной стороне знакомые русые волосы и манеру улыбаться во все зубы. Фредерик!       Фредерик стоял там, среди шумной толпы, что-то говоря своим дочерям и ласково трепля их по юным головам, смотрящим на него с восхищением и любопытством. Неподалёку от мужчины стояла и его сварливая жена, поправляющая длинную юбку своего бежевого платья и судя по её выражению лица, ворчащая о чём-то тривиальном.       Тогда Фалько кольнула острая ревность и обида, иррациональность которой он пускай и понимал, но проглотить не смог. Его вторая половинка игнорировала его выступления и звонки, а его семья, которую он якобы терпеть не мог, проводила с ним всё время.       Он почувствовал себя каким-то запасным вариантом, к которому Фредерик приходил, только когда жена отказывалась выполнять супружеский долг или же когда Фредерику становилось скучно. Нет, он понимао, что он и есть запасной вариант, но… Фредерик же слезливо клялся, что не любит свою семью, и мечтает о совместном будущем именно со своим любовником!       Или может быть, Фредерик так себя ведёт только из-за закона, запрещающего мужчинам любить друг друга? Он просто пытается сделать вид, что он не гомосексуален, чтобы не вызывать подозрений, поэтому и не выходит не связь. Фалько нравилось верить в эту теорию.       — Но я ведь буквально на днях его видел на Мариенплац, — задумчиво промямлил блондин. — А на звонки он не отвечает и здесь больше не появляется.       — Прячется, может быть. Хотя… если бы о нём разузнали чёртовы гестаповцы, нас бы уже давно растаскали по тюрьмам. У Фредерика язык слишком длинный. Он бы не смог отовраться в случае чего.       — Тогда почему он так себя ведёт? Мы даже не ругались в последнее время! — Фалько всплеснул руками.       — А чёрт его знает. Я просто надеюсь, что его исчезновение не связано с теми противными ищейками, иначе все мы накроемся медным тазом…       Буркнув ещё что-то в дополнение вроде «Даю тебе не больше пяти минут на выход», Генрих развернулся через левое плечо и покинул гримёрку, оставив Фалько в одиночестве. Певец вздохнул, чувствуя как его настроение моментально ухудшилось, стоило ему узнать, что Фредерик снова не будет присутствовать на его «локальном» концерте. Их отношения словно становились всё более и более холодными. Неужели Фалько что-то сделал не так? Или Фредерик просто хочет таким образом аккуратно отойти от «однополого баловства» и вернуться к своей семье? Может, он просто так хочет осторожно разорвать отношения с Фалько.       Как никак, ему наверняка был не по душе их рискованный роман… С его женой и детьми ему точно будет безопаснее. Он не будет бояться, что кто-то узнает о их секрете и что в один день люди из гестапо постучат ему в дверь с требованиями объясниться.       Но что насчёт Фалько? А как же его чувства? Это так жестоко. Или это Фалько просто эгоист?       Фредерик же обещал прийти…       Вздохнув и откинув все навязчивые мысли прочь, молодой блондин одним резким движением встал на ноги, и буквально выбежал из закулисья, мчась на сцену торопливым, широким шагом. Неплохо было бы забыться, исполняя какую-нибудь песню, а потом осушить пару бокалов вина.       — Всем добрый вечер! Я рад видеть, что все в порядке, — ухватившись за стоявший посреди сцены микрофон, Фалко улыбнулся. Сидящие за круглыми столиками парочки и одинокие мужчины и женщины улыбнулись в ответ. Кто-то даже кротко помахал, но из-за тусклого освещения певец не смог разглядеть, кто это был.       Паб, служащий «штаб-квартирой» для их сборищ, представлял из себя маленькое заведение, совмещающее в себе сцену для живых выступлений и скромный бар. Здесь всегда пахло похмельной хворью и весельем. В бокалах сидящих переливалось янтарное виски, легендарное немецкое пиво и терпкое вино.       Сцена была выступом высотой в один маленький шаг. Закулисье было завешано бордовыми занавесками, доски тихо поскрипывали от ходьбы по ним, а софиты не совсем приятно слепили глаза выступающих. Зато здесь было вполне себе комфортно.       Всех присутствующих он хорошо знал. Кто-то приходился ему другом, кто-то – просто знакомым, с которым они пару раз обменивались дружелюбными фразами.       — Каждый день словно праздник для нас в честь того, что мы остаёмся живы. Сегодня я исполню небольшую композицию о трепетной любви. О самой большой и крепкой любви, которая когда-нибудь настигнет каждого из нас!       Музыка была неотъемлемой частью любой культуры, обладающей невероятной властью. Музыка могла контролировать настроение человека, восхвалять определённые идеалы, помогать павшим снова встать на ноги.       В отличии от народного радио, которым управлял Йозеф Геббельс, главный пропагандист Третьего Рейха и автор многих речей в поддержку жестокого режима, здесь могли играть какие душе угодно песни. Здесь никогда не звучала воодушевляющая «Эрика», так полюбившаяся солдатам на фронте, или же именитый «Полёт Валькирии» господина Рихарда Вагнера, заслуженного немецкого композитора, автора многих поднимающих патриотических дух мелодий. Зато здесь часто играли песни о любви или о надежде: культовая «Лили Марлен», жантильная «Я знаю, однажды случится чудо», меланхоличная «Ты проходишь мимо меня», ностальгическая «Ночью человеку не нравится быть одному»…       — Генрих, набрось-ка мелодию! — весело крикнул Фалько пианисту. — Сыграем всеми любимую классику, «Лили Марлен», сегодня!       Генрих, сгорбившийся за старым пианино, хохотнул, подарив блондину на сцене короткий кивок и устроился поудобнее. Его мозолистые, грубоватые пальцы начали с нажатия пары нот, а после песня будто полетела сама собой. Генрих играл преимущественно на высоких нотах, передавая всю трогательность и нежность затеи композитора.

«Перед казармой,

У больших ворот:

Столб стоял фонарный,

Он там и по сей год.

Вот-бы нам встретиться опять,

Под фонарём с тобою встать,

Вновь там, Лили Марлен…

Вновь там, Лили Марлен...»

      Фалько начал петь в такт с игрой на пианино. Его голос наполнил помещение, лаская слух, а те, кто был знаком с этой песней, с радостью подпевали. А знакомы были практически все.       Музыка объединяла людей. Музыка дарила всем трепетные эмоции. Музыка позволяла певцам и композиторам открыть своё сердце слушателям, продемонстрировать весь свой внутренний мир.       Музыка так же прекрасна, как любовь. Фалько мечтательно прикрыл свои тёмно-карие глаза. Интересно, а ему когда-нибудь суждено познать вкус этого всеми желаемого плода любви? Не такой любви, как у него с Фредериком, а настоящей. Страстной. Крепкой. Нерушимой. Прямо до гробовой доски.       Или же он был слишком сентиментален и зациклен на желании быть искренне любимым? «Лили Марлен» была любимой песней Фалько только потому что она была о любви. Точно так же и с литературой или кинематографом – он мечтательно вздыхал каждый раз, видя романтику в культуре.       Если бы он умел сочинять стихотворения в рифму, то он наверняка бы уже придумал свою собственную песню про дарующее крылья состояние влюблённости. Именно про такое состояние, которого он с годами жаждал всё больше и больше. Но пока что он довольствовался лишь этим слезливым лейтмотивом и текстом о солдате, что покинул свою возлюбленную.       Вот бы только строфы были о возлюбленном, а не о возлюбленной…

«Наши обе тени

Стали там одной,

Мы — в любовном плене,

И — то поймёт любой,

Пускай и видно было им,

Как мы у фонаря стоим.

Вновь там, Лили Марлен…

Вновь там, Лили Марлен…»

      — Что? — Фалько в удивлении замер на месте, увидев стоящего на собственном пороге мужчину, облачённого в строгую униформу гестапо. Сердце взлетело куда-то в виски, стуча с поразительной скоростью.       Любой адекватный человек, проживающий в Германии, знал, что появление гестапо у твоего дома никогда не предвещало ничего хорошего. Все соседи наверняка с интересом наблюдали из-за занавесок за происходящим, обсуждая между друг другом, почему к их тихому и с виду абсолютно нормальному соседу вдруг нагрянула тайная государственная полиция.       И пока что только Фалько знал, почему. Его сексуальная ориентация, иных причин быть не могло. Эта мрачная мысль, словно выстрел из ружья, растерзала его душу за пару секунд, что он рассматривал лицо гестаповца, смирно стоящего на его пороге.       В лице этого хмурящего мужчины к его дому пришла сама смерть. Вот только вместо чёрного бесформенного балахона и тяжёлой косы наперевес, она носила чёрный строгий мундир с серебристыми пуговицами и накрахмаленным воротником. Фалько стал бесцельно изучать каждую деталь, пытаясь понять, сон ли это.       Плотно застёгнутая до последней пуговицы, эта форма сидела на незнакомце безупречно, подчёркивая военную выправку и холодную, выверенную до миллиметра собранность... На груди сверкал орел с расправленными крыльями, в когтях которого туго сжата свастика… Широкий кожаный пояс с массивной металлической пряжкой опоясывал его стройную фигуру, а из-за пояса выглядывала кобура с пистолетом, едва различимым, но зловеще ощутимым… Нет. Это точно не сон. Слишком уж этот гестаповец настоящий.       Бежать некуда. В случае чего – он будет стрелять.       Сам не зная зачем и сильно нервничая, Фалько продолжил рассматривать его зловещее одеяние. На голове незнакомца покоился чёрная фуражка с кокардой и тем же орлом, а карие глаза – два ледяных омута – глядели на Фалько без единой эмоции. Смерть явилась в обличье человека, с педантичной аккуратностью и неумолимым спокойствием, и её присутствие парализовало всё вокруг. «Ну здравствуй, погибель моя!».       — Доброе утро, господин Гофман. Гестапо, — гестаповец холодно представился, вручая Фалько какой-то конверт. Заметив растерянный взгляд в глазах парня, он изъяснился. — Это повестка. Вам нужно явиться сегодня в два часа дня в штаб-квартиру гестапо для беседы. Адрес написан в повестке внутри конверта.       Из-за того, что ладони Фалько намокли от шока и паники, конверт ощущался липким в его деликатных руках. Он опустил взгляд. Получается, в этой бумажке находится его смертный приговор?       — Хорошо… Спасибо, — промямлил Фалько, не в силах выдавить что-то ещё, и кивнув, он закрыл дверь.       Стоило ему отвернуться от гестаповца, как его тело обмякло, и чувствуя как оно трясётся от какого-то первобытного ужаса, Фалько стал в спешке разрывать конверт. Марка и неровные куски бумаги полетели вниз, на ковёр.       Надежда всегда умирает последней. Мало ли, для чего он мог понадобиться гестапо? Да, разумеется это было не к добру, но причин могло быть множество. Может быть, тайная полиция просто заинтересовалась каким-то студентом из его музыкального класса, решив допросить его знакомых и близких, а Фалько подвернулся под знакомую руку.       Да и зачем было паниковать? Их отношения с Фредериком были секретом, который они оба бережно прятали от чужих ушей. Они встречались исключительно в позднее время либо в пабе, либо у Фредерика дома, когда его жена была в отъезде, а дети далеко у родственников. Откуда бы гестапо прознать про их роман? Это же просто физически невозможно! Сюр! Бред!       Повестка была обычным документом. Куском белой бумаги. В самом верху посередине была жирная надпись «Тайная государственная полиция», а неподалёку от этих букв располагался штамп со свастикой. Глаза Фалько сразу же пробежались по основному тексту, пытаясь найти хоть какие-то намёки на то, что ему ничего не грозит: «Вы обязаны явиться в два часа дня, восьмого ноября тысяча девятьсот сорок второго года в штаб-квартире по адресу улицы Бривштрассе, Карлсплац, в “Гестапо Вилла”, на разъяснительную беседу…»       С первого взгляда всё не так уж и плохо.       Его мысли всё ещё хаотично метались туда-сюда в голове, но спустя долгих полчаса, Фалько смог встать на ноги и отложив повестку на столик в коридоре, выглянул в окно. Тот самый гестаповец, вручивший ему документ, стоял неподалёку у местного магазинчика с выпечкой. Он держался на расстоянии в несколько домов от дома Фалько, но его острый взгляд определённо смотрел не на ароматные булочки, выставленные у прилавка, а на дверь «подозреваемого». Господи, будто Фалько был опасным уголовником, а не молодым мужчиной, страдающим от собственного желания быть любимым!       Гестаповец очевидно проверял, не сбежит ли куда этот несчастный парень, которому он вручил повестку. Возможно, он даже будет преследовать Фалько до штаб-квартиры, чтобы убедиться, что тот не свернёт по дороге. А в случае если Фалько решит просто не показаться на «разъяснительной беседе», этот мужчина вломится в его дом и арестует его силой.       Не имея никакого другого выбора кроме как поднять белый флаг и повиноваться, Фалько торопливо надел своё серое пальто и выскочил за дверь, сжимая эту дьявольскую бумажку.

«Крикнул часовой: "Эй!"

Уж трубят отбой,

Может стоить трёх дней!"

"Уже бегу, друг мой!"

Сказал лишь: "До свидания!"

Хоть все мои желания,

С тобой, Лили Марлен…

С тобой, Лили Марлен…»

      Прибыв на место назначения, Фалько показалось, будто он попал в муравейник. Только вместо муравьёв повсюду были люди, облачённые в форму гестапо и СС, а вместо грязной кучи был роскошный дом в стиле классицизма, украшенный белой лепниной и высокими колоннами. Всего здание имело три этажа, а на крыше и у главного входа были вывешены флаги Третьего Рейха. По бокам здания были высажены высокие, стройные деревья, чья листва была аккуратно подстрижена.       Одетые в форму следователи, солдаты и офицеры шагали туда-сюда, невольно создавая белый шум из своих разговоров. В административный центр то и дело входили гражданские с мрачными выражениями лиц, а выходили уже с заметным облегчением. Везунчики.       Дальше всё происходящее ощущалось, как в густом тумане: Фалько зашёл в здание, стараясь ни на кого не смотреть, прошёл через пару коридоров, показавшимися ему самыми настоящими лабиринтами.       Внутри «Гестапо Вилла» была лишена всякого уюта. Просторные залы и кабинеты, некогда предназначенные для светской жизни, были перестроены под нужды жестокой бюрократии. Прихожая встречала посетителей холодным мраморным полом и строгой обстановкой. Массивные дубовые двери вели в кабинеты следователей, где происходили допросы.       Фалько показал свою повестку, и один из эсэсовцев проводил его ко второму отделу административного здания. Его провели к двери, возле которого в позолоченной табличке было написано, кто тут восседал. Секретарь, торопливый молодой парень, быстро проводил блондина.       — Господин следователь, это к вам! — секретарь, тоже одетый в форму СС, кивнул в сторону мужчины, одетого в гражданскую одежду и сидящего за широким письменным столом. Затем он закрыл за собой дверь и тут же ушёл обратно, цокая каблуками.       «Следователь», на удивление, выглядел как кто-то, кто совершенно случайно зашёл в эту обитель дьявола. Он совсем не вписывался в окружение, которое было напичкано свастиками, флагами, надменными взглядами и строгой, аккуратной формой, из-за которой все остальные немцы здесь выглядели на одно лицо. Единственное, что выдавало в нём бывалого офицера – это короткая угловая стрижка и гладковыбритое лицо.       — Добрый день, господин… Вот, — Фалько рассеянно протянул мужчине повестку, положив её на тёмный стол прямо перед его лицом. Что вообще в таких ситуациях обычно делают? В повестке даже не было написано, для чего Фалько призвали сюда. Просто имя, фамилия, адрес и дата. «Разъяснительная беседа».       В ответ не последовало ни приветствия, ни каких-либо прямых обвинений. В комнате повисла гробовая тишина, нарушить которую ни один из них не собирался. Следователь с нейтральным лицом взглянул на документ, предоставленный ему, и просто продолжил что-то писать в абсолютно другой бумаге, коих на его столе было несколько кип. Фалько поднял брови, неловко стоя на одном месте.       Тишина ощущалась давящей, и Фалько это совсем не нравилось. Она материализовывалась, душила и давила ему на плечи. Единственным звуком в кабинете «следователя» было шуршание его ручки об бумагу.       Довольно резко он положил свою ручку, и поднял свои серые глаза на «обвиняемого».       — Ты ведь педераст, гомосексуалист, ты признаёшь это, так? — на удивление спокойный голос следователя нарушил тишину первым.       «Педераст». «Гомосексуалист». Фалько вновь ощутил это чувство страха и беспомощности, стоило только этому вопросу быть заданным. Вся надежда на лучшее рухнула, и цель этого допроса стала прозрачной, словно ясной и прозрачной, словно речная вода.       — …Я не педераст, господин следователь, — попытался поспорить блондин. Что ещё ему оставалось делать, кроме как пытаться отрицать всё, что может привести к расправе над ним?       — Не ври! Мерзкий педик, — полицейский нахмурился в отвращении, повысив голос и оскалив зубы. — У меня есть достаточно доказательств против тебя. Смотри сюда.       Мужчина откинулся на своём кресле, достав из одного из ящиков своего стола слегка помятый документ. Тьфу ты, снова бумажка.       — Не стыдно пытаться совратить достойного члена немецкого общества? Ёбанные содомиты, ни стыда, ни совести, — выругался он. — Была бы моя воля, убивал бы вас всех, вместо того чтобы позволять вам ходить среди нормальных людей.       Фалько взял в дрожащие руки бумагу, которая оказалась чем-то наподобие расписки от свидетеля. Он начал читать.       «Я, Фредерик Шнайдер, подтверждаю…» и сердце Фалько словно остановилось в моменте.       Что? Что это?       Глаза не хотели фокусироваться от напряжения, из-за чего на чтение у него ушло солидных шесть минут. Наконец он понял, что это, и от горького осознания в горле встал ком. Эту расписку написал Фредерик. Она свидетельствовала о том, что Фалько якобы пытался «силой совратить его» и выставить Фредерика «таким же педерастом, отказавшимся от ценностей великого Рейха».       Какая чушь! Но их чувства были взаимными, Фредерик не раз об этом говорил! С чего бы взяться этому обвинению?       — И вот ещё, — будто желая добить, эсэсовец вслед за распиской вынул из какой-то кипы бумаг небольшое письмо. — Ты признаёшь, что это твой почерк?       Фалко без проблем узнал свой почерк. Округлые, мелкие буквы складывались в цельный текст о любви. Это письмо датировалось весной этого же года, и Фалко когда-то торжественно вручил его своему любовнику при личной встрече, когда тот мучился от сложностей на работе. «От всего сердца, моему любимому другу». Почему-то нежные строки поддержки в руках эсэсовца в миг показались Фалко пошлыми и противными.       Почему Фредерик предал его? Ладно, если бы их случайно поймала жена Фредерика на каком-нибудь жарком моменте или если бы их увидели обнимающимися или держащимися за руку случайные прохожие… но ничего же даже не предвещало беды?       Этот вопрос точно уже навсегда останется без ответа, но для себя Фалко объяснил поступок своего уже бывшего любимого человека тем, что его жена наверняка нечаянно наткнулась на тайник, где Фредерик прятал все вещи, намекающие на существование его гомосексуальных отношений. Несомненно, она впала в ужас. А далее, она наверняка устраивала Фредерику многочасовой допрос, не понимая, как её супруг мог так гадко с ней поступить. Проблема была даже не в том, что Фредерик изменил ей, а в том, что он изменил с другим мужчиной! Стыд! Срам! Позор! А у Фредерика не оставалось иного выбора, кроме как спихнуть всю вину на другого участника этой обречённой любви.       Наивно, но иного объяснения просто быть не могло! Не стал же бы Фредерик просто так сдавать Фалько!       …Но насколько правильным был этот поступок: бросить своего любовника, которому ты клялся в верности, под поезд, лишь бы самому выйти сухим из воды?       — Я… я признаю. Это мой почерк, — выдавил он из себя, чувствуя, как в уголках глаз собираются солёные слёзы. Светлые ресницы намокли, а тонкие губы задрожали.       Это был конец. Это был конец! Не в силах подавить собственное отчаяние (да и был ли в этом теперь смысл, когда всё вскрылось?), Фалко позволил слезам начать скатываться по его побледневшим щекам. Какая судьба теперь его ждёт? И всё из-за какого-то любовного письма и чужого мужа?       — Подписывай, — мужчина за столом ухмыльнулся и вручив блондину ручку, дождался, пока тот не поставит свою роспись в признании себя виновным. После он перевёл взгляд на дверь и кому-то крикнул, чтобы Фалко увели.       Спустя пару минут в кабинет для допроса вошли двое эсэсовцев, взявших Фалко за плечи с обеих сторон. Держали с такой силой, будто думали, что этот тонкий блондин может убежать от двух натренированных человек.       …С Фредериком он тоже больше не виделся. Интересно, что с ним стало?

«Твою поступь знает

И походки стать,

Вечер освещает,

Меня ж забыл и ждать.

Когда случится вдруг беда,

Кто встанет под фонарь тогда?

С тобой, Лили Марлен?

С тобой, Лили Марлен?»

      В тот же день «заложника сто семьдесят пятого параграфа» отвели в полицейский участок, находившийся в паре улиц от административного здания тайной государственной полиции. В течении последующей недели он испытал все возможные оттенки унижения, которые только мог познать человек.       Началом послужил обыск, когда блондина заставили полностью раздеться и даже нагнуться вперёд. Обыск был довольно стандартной процедурой, которая проводилась, дабы удостовериться что у подозреваемого нет никаких опасных предметов при себе. Пока очередной эсэсовец проводил обыск, небрежно осматривая тело Фалько, а также его личные принадлежности, утомлённый певец закрывал глаза от гнетущего чувства стыда и угрюмо надеялся, что никто из любопытных взглядов не станет его избивать или насиловать. К счастью, всё обошлось. Эсэсовец, проводящий эту унизительную процедуру, лишь окинул его презрительным взглядом и отобрал пару вещей, таких как шнурки и ремень.       В суде у Фалко не было даже адвоката в свою защиту, а судебный процесс прошёл крайне быстро, результатом которого стал приговор в шесть месяцев тюремного заключения и дополнительного наказания в виде одного дня голодания каждый месяц, согласно уголовному кодексу. Да у него и не было особого выбора… он признал свою вину, а против него были очевидные доказательства.       Будни за решёткой тянулись невыносимо долго. Тюрьма, в которой оказался Фалко, называлась обманчиво-ласково «Варлибе» и располагалась на северной стороне от Мюнхена, на довольно приличном расстоянии от города. «Варлибе» была грозным зданием, обнесённым высокими стенами из серого гранита, которые казались бесконечными, если учесть её поражающий размер. Поверх стен свернулись в спирали колючие проволоки – не хватало только пустить по ним ток... Крепостные башни по углам здания несли круглосуточную охрану. Каждые пару часов там менялись солдаты, облачённые в форму вермахта. Строгие железные ворота с массивными запорами служили единственным входом в это мрачное место, и их редко открывали, кроме как для прибытия новых заключённых. Во внутреннем дворе находились казармы охранников и отдельные корпуса для заключённых. Тусклый свет редко пробивался через узкие бойницы, служившие окнами, и заключённые большую часть времени проводили в полутьме, будто крысы в погребе.       Фалко жил в одноместной камере, но из-за переполнения там жило ещё двое мужчин помимо него самого. Один из них был политическим заключённым, примерно тридцать семь лет от роду, второй – преступник, которого посадили за мошенничество, чуть моложе первого. Они были не особо разговорчивы, но как только блондин оказался вместе с ними в одной камере, на него обрушилось море вопросов. Учитывая молодую, ещё прелестную внешность парня, их заметно удивило его появление в таком гнусном месте – он не был похож на неудавшегося мятежника или на какого-нибудь убийцу. «За какую статью сидишь? Как зовут? Откуда ты? Может, убил кого-то? Жена, дети есть?».       Вопросы прекратились только тогда, когда один из тюремных охранников с ехидной улыбкой поведал сокамерникам Фалько о том, что их новоиспечённый сосед «из сто семьдесят пятых». Сколько же тогда оскорблений молодой парень выслушал в свою сторону!.. Его не стали избивать, но все эти три месяца, что он провёл в «Варлибе», те двое мужчин не переставая называли его «гадким гомиком», «пародией на нормального человека» и «заслуживающим смерти пидором». Они искренне недоумевали, почему «к нормальным мужикам подселили мерзкого педика», и избегали каких-либо диалогов или соприкосновений с Фалько, словно тот был болен какой-то заразной смертельной болезнью.       …Было иронично, что в «Варлибе» было распространено мужеложство. Фалько обычно разносил тарелки с едой по камерам, и не раз терпел домогательства со стороны других заключённых. Особенно со стороны тех, кто оказался за решёткой за насильственное преступление – убийство, изнасилование, тяжкое избиение… Парень каждый раз пытался вежливо отказать так, чтобы избежать побоев, но не всегда это удавалось. Словно за решётками держали чудовищ, а не людей, они частенько срывались на оскорбления и унижения, услышав «нет». Сравнивали педиков с животными, иногда оставляли синяки. Один раз даже пытались взять силой, пытаясь принудить к оральному сексу. Словно это Фалько пытался совратить их, «нормальных мужчин, просто нуждающихся в минутном удовлетворении», а не наоборот.       Всё это так смущало и расстраивало. Перед встречей с гестапо, равнодушной судьёй и всеми этими противными преступниками, единственным вопросом, который крутился в голове Фалко, был «Встречу ли я свою любовь?».       Сейчас же он переметнулся в сторону «Увижу ли я вновь свободу?».

«Из глухой могилы,

Из земли сырой,

Встать во сне даст силы

Рот влюблённый твой.

Сгустится в ночь туман, паря,

И под фонарь вдруг встану я.

Вновь там, Лили Марлен...

Вновь там, Лили Марлен…»

      Будучи упрятанным за решётку в пасмурном ноябре тысяча девятьсот сорок второго года, Фалко должен был находиться в той сырой камере вплоть до солнечного мая, но в морозном январе тысяча девятьсот сорок третьего года его внезапно решили перевести в один из концентрационных лагерей. Это решение было спонтанным, и на этот раз не было никаких судебных процессов, обысков и прочего. Пару охранников просто стали хаотично будить всех подряд, заставляя сонных преступников подниматься со своих коек. Пинками и криками удалось собрать пару дюжин заключённых на главной площади. Никто ничего не понимал.       В едва различимой ночной темноте, Фалько и парочку других заключённых грубо затолкали в один из грузовиков, стоящих у больших тюремных ворот.       Эти грузовики больше походили на какие-то прямоугольные отходы из металлолома, нежели на полноценный транспорт: снаружи они были покрыты толстым слоем ржавчины и грязи, которая оставалась на кузове от частых поездок по полям и разбитым дорогам. Крупные, тяжелые колёса были обтянуты толстыми шинами, на которых налипли грязь и снег, а на кузове ещё виднелись следы давно стёршихся армейских номеров и эмблем – скорее всего, весь хорошенький транспорт отдавали на фронт, а для перевозки заключённых использовали всякий металлолом.       — Лезьте быстрее! Чего вылупились?! — рявкнул один из охранников, пихая одного хромого мужчину в бок дубинкой.       Каждый из грузовиков был переполнен, словно в них перевозили скотину на убой. Фалько пару раз врезался в кого-то, а потом уселся на пол, в углу транспорта, так как на скамьи по бокам грузовика успели сесть только те, кого пихнули внутрь в числе первых.       «Металлолом на колёс тронулся», но галдёж не унимался:       — Куда это нас так?       — Неужели убьют?!       — Да никого не убьют, просто перевозят в другую тюрьму! Меня так уже четвёртый раз дёргают, тьфу ты, чёрт бы их побрал…       — Тише ты, услышат ведь!       — Я не хочу умирать! Просто так они бы нас не стали перевозить!       Грузовик был старым и ржавым, с грохотом и лязгом он медленно тронулся с места, заставляя людей внутри перекатываться на жестком полу. Железные стенки с каждой кочкой отзывались гулким эхом, а холодный воздух пронизывал тонкие, поношенные одежды заключённых.       Фалко прижался к стене, пытаясь удержаться, когда грузовик нырял в выбоины на дороге. В голове всё ещё крутились обрывки фраз, звучавших несколько минут назад, но смысл их ускользал, растворяясь в гуле двигателей.       Сперва дорога казалась бесконечной, лишь редкий свет фар встречных машин выхватывал из темноты обрывки заснеженных полей. Казалось, они ехали в никуда. Никто не знал, куда их везут, никто не знал, что их ждёт… Некоторые заключённые пытались сохранить спокойствие, но страх прорывался через шёпоты и нервное ёрзание. Фалко, чувствуя напряжение в каждом мускуле своего тела, молчал, стараясь не привлекать внимания.       На задней платформе было тесно, и каждый мог чувствовать дыхание соседа. Вдруг один из заключённых, сидящий напротив Фалко, тихо произнёс, будто обобщая все пересуды вокруг:       — Я слышал, что эти перевозки – не к добру. Говорят, таких больше не возвращают.       Все неловко замолкли. Все боялись.       Фалко скривился, но ничего не ответил. В груди сдавило — он и сам понимал, что этот переезд не обещает ничего хорошего.       Сама дорога наверняка заняла не менее четырёх часов, так как сквозь маленькие просветы в тяжёлых железных дверях грузовика начало светить солнце. Оно игриво проникало внутрь душного отсека, образуя солнечных зайчиков на полу, стенах и уставших лицах перепуганных мужчин. Контраст был абсурдно ироничен.       Все встрепенулись, когда транспортное средство резко остановилось. По инерции много кто попадал друг на друга, тихо выругиваясь благим матом. Охранники снаружи быстро начали открывать задние двери, которые до этого они же заперли на тяжёлый засов, и в отсек хлынул морозный утренний воздух.       — Вылезайте, швали! — рявкнул один из охранников, стоящий у дверей, направляя ствол винтовки в сторону заключённых.       Мужчины начали торопливо выбираться наружу, дрожа от январского крепкого мороза. Когда Фалко наконец вышел из грузовика, его ноги на секунду подкосились, словно земля под ним пошатнулась. Но тут же грубый рывок за плечо вернул его к реальности – охранник не позволил замешкаться.       — Шевелите ногами быстрее, если не хотите, чтобы мы вам ваши никчёмные бошки прострелили! — крикнул другой.       Заключённых быстро сформировали в длинную колонну под градом тумаков, пинков и оскорблений. Оказавшись по середине, в самом сердце этой «несчастной человеческой многоножки», Фалько поднял взор своих тёмных глаз. Он был ниже остальных на пару сантиметров, из-за чего не мог нормально разглядеть место, в которое их «любезно» довезли те дьяволы в тёмно-серой униформе.       Со всех сторон послышался шёпот:       — Неужели это..?       — Концлагерь.       — Какого хера? Мы же подохнем здесь.       — Мне никто ничего не говорил про концлагерь!       Колонна стала постепенно двигаться вперёд. Уже через пару минут перед ними открылась мрачная картина. Концентрационный лагерь. Он был сравним разве что с гнилой раной на теле этого красивого зимнего пейзажа.       Высокие заборы с колючей проволокой тянулись вдоль горизонта, а по углам стояли сторожевые вышки, откуда часовые с безразличием наблюдали за каждым движением. Вдали виднелись ряды бараков, крытые потрескавшейся черепицей, из труб которых вился тонкий дым. Вокруг них бродили люди — их фигуры казались блеклыми тенями, плавающими где-то между жизнью и смертью. Все как один: с бритыми головами, изнурённой походкой и в грязной полосатой униформе, такой отличной от униформы эсэсовцев, гестаповцев или отпрысков вермахта.       — Быстрее! Шевелите ногами, свиньи! — снова рявкнули охранники с винтовками в руках, подгоняя заключённых к железным воротам с надписью «Труд освобождает».       Пока они проходили через ворота на территорию концентрационного лагеря, Фалько успел прочитать и другую надпись над именитым девизом, сделанную более крупной. Этой надписью было название лагеря. «Нахтигаль».       — Все в строй по одному на площади! Живее! Живее! — всё те же мерзкие голоса отдали новый приказ.       Фалько пошёл вслед за толпой, стараясь не отставать. Каждый из заключённых, в хаотичной массе которых блондин даже узнал пару знакомых лиц, встал в ровную линию на широкой главной площади лагеря.       Площадь была буквально усыпана людьми в форме СС: охранники, вышестоящие офицеры, садисты и мерзавцы… Они с презрением смотрели на новоприбывших, как будто те были не людьми, а чем-то низшим, менее достойным. Такое обращение не было чем-то новым для Фалько: он уже познал подобное во время своего заключения в «Варлибе».       Рядом с площадью находилось административное здание «Нахтигаля»: фасад был суровым и угрюмым, стены из серого бетона источали холод. Чёрные окна, словно глаза хищника, наблюдали за каждым движением заключённых, не проявляя ни капли сочувствия.       На его ступеньках стояли пару фигур в парадной, чёрной униформе. Офицеры. Двое из них даже носили яркие, начищенные до блеска медали.       Один из этих награждённых офицеров, кареглазый брюнет со слегка беспорядочной униформой, оживлённо жестикулировал, шутил и активно смеялся с остальными. Он переглядывался с заключёнными, чувствуя какой-то садисткий прилив эйфории от вида свежеприбывшего конвоя. Может быть, он был каким-нибудь клерком в администрации лагеря?.. Фалько совсем не разбирался в лагерных рангах, поэтому не мог сказать точно.       Другой же молча стоял рядом, опираясь на трость. Её рукоять была украшена изящной резьбой, изображавшей классические германские узоры. Форма эсэсовца была идеально выглаженной, каждая пуговица застёгнута, а на рукаве красовалась выразительная красная повязка с нацисткой символикой. Тёмные волосы лежали на месте, небрежно зачёсанные назад. Лицо же украшала неаккуратная щетина, несоответствующими его идеальным стандартам в остальном.       Они так громко разговаривали, что Фалько не мог не услышать:       — О-о-о, смотрите, парни! Ещё жидовских свиней и всякий сброд привезли! — радостно хохотнул брюнет.       Остальные офицеры, будто по команде, повернулись к строю из перепуганных людей, разглядывая каждого издалека.       — В этот раз их больше, чем в прошлый, — отметил один из охранников задумчивым тоном.       — Ничего, пускай искупают свою вину работой! Ха-ха-ха, я их так погоняю, клянусь, весь фронт запчастями и досками обеспечим!       Фалько нервно сглотнул. Он держал руки прижатыми к бёдрам, боясь даже пошевельнуться, и поэтому лишь сжал ткань своих брюк в кулаки в панике.       — Слушайте сюда, гниды! — после того, как все в строю замолкли, перед «человеческой многоножкой» материализовался очередной эсэсовец, гордо держащий голову вверх. — Среди вас полно сраных коммунистов, анти-социалов, преступников, жидов и прочих, но фюрер и другие наши многоуважаемые руководители национал-социалистической партии были достаточно милостивы, чтобы позволить вам жить, вместо того, чтобы поубивать каждого из вас на месте! — он жестикулировал бледными ладонями, то сжимая их в кулаки, то разжимая. — Здесь, в «Нахтигале», у вас будет шанс доказать, что вы стоите хотя бы тех объедков, что вам будут кидать в корыто. Не ждите милости, потому что здесь её не будет! Работа, дисциплина и послушание – вот ваши три бога, и единственная молитва, которую я хочу слышать от вас – звук вашего хриплого дыхания после четырнадцати часов на стройке! — его голос резко взлетел, разрывая гробовую тишину лагерного плаца. — Запомните! Тот, кто слаб, кто осмелится проявить неповиновение, будет наказан. А слабых и непокорных здесь долго не держат. Ваши тела – это лишь ресурс, мясо, которое мы используем до последней капли. — Он сделал паузу, медленно обведя взглядом лиц пленников, большинство из которых боялись поднять глаза. — За мной следит фюрер, за вами – смерть.       На площади все замерли, словно даже забыв как дышать. Фалько всего трясло от ощущения собственной беспомощности и непонимания, как ему теперь жить дальше. Его разум до сих пор пытался в отчаянии диссоциироваться, не веря в реальность происходящего.       «Господин оратор», безусловно довольный таким беспрекословным подчинением и ужасом от его речи, ухмыльнулся. Но вдруг эту тишину нарушил тот самый брюнет с медалью на груди, которого Фалько рассматривал минутами ранее:       — Чего?! Блять, снова мне возиться с этими заднеприводными?! — проревел он, взмахнув руками. — Да я уже в который раз охраняю таких педиков! Вы что, действительно думаете, что я устроился сюда, чтобы следить за сборищем хуесосов?!       Все тут же подняли глаза, любопытно поглядывая на эсэсовца, не стесняющегося в своих «ярких» и «наидобрейших» выражениях. До этого пару заключённых видели, как к нему подбежал один запыханный охранник в очках, что-то сообщая на ухо. Затем лицо эсэсовца покраснело от неприятного удивления и гнева буквально в пару секунд. Кто-то в строю едва подавил смешок.       — Ганс, успокойся, это всего лишь работа, — мужчина с тростью на миг опешил, но тут же стал успокаивать своего бурного коллегу.       — Да к чёрту вас! Тьфу ты, сука, почему именно мне всегда так везёт-то… — отмахнулся брюнет, и в пару прытких шагов спустился с лестницы.       Этот эсэсовец, чьим именем оказалось Ганс, спортивным шагом приблизился к линии заключённых, которые стояли, сжавшись в единое оцепенелое множество. Он сделал несколько шагов вдоль строя, словно изучая каждого, как хищник изучает свою жертву, прежде чем остановился рядом с «господином оратором» и презрительно усмехнулся.       Он медленно обернулся к оратору, который, похоже, сдерживал смех, наслаждаясь прошлым зрелищем, когда Ганс очень эмоционально высказывал своё негодование. Между ними на мгновение проскочил короткий, но многозначительный взгляд – как между голодными хищниками, которые оценивают добычу, готовясь к охоте.       Другой же «медалист», эсэсовец с тростью и небритым лицом, прикрыл глаза и развернулся, будто не желая видеть дальнейшую картину. Прихрамывая на правую ногу, он зашёл в административное здание лагеря, скрывшись.       — Итак, свиньи, слушайте сюда! — Ганс стал размахивать дубинкой, привлекая к себе внимание. Он стал вальяжно ходить туда-сюда, растягивая слова. От прежней ярости не осталось и следа: теперь его карие глаза сияли от предвкушения. — Все, кто попал сюда по сто семьдесят пятой статье, ша-а-аг вперёд! — его команда попахивала армейской закалкой.       Фалько нерешительно сделал шаг вперёд в числе одних из первых. Он тут же начал пытаться боковым зрением высмотреть таких же как он, попавших в это мрачное место за любовь к другому мужчине. Из всей шеренги их оказалось не больше пятнадцати, и каждый был молод. Каждый трясся, словно тонкая осинка.       — Ага, что тут у нас… — Ганс покачал головой. — Любители трахаться в задницу, значит? Какая мерзость. Слушайте сюда, сто семьдесят пятые! Я Обершарфюрер, и старший охранник, который отвечает за ваш блок педерастов.       «Он специально унижает нас на виду у всех,» — подумал Фалко, чувствуя, как недоброжелательные взгляды остальных заключённых сверлят ему спину.       Тем временем, Ганс продолжил говорить:       — Всё ваше личное дерьмо будет конфисковано, одежда – тоже. Сначала душ, потом бритьё голов, а затем вы получите униформу с… — он засмеялся, показывая руками пошлый жест: одной рукой он соорудил узкое кольцо из пальцев, а другой засунул туда пару пальцев, имитируя секс. — …подходящей вам меткой.       Следующий час был потрачен на всё то, о чём с такой садистской забавой говорил Ганс: сначала всех загнали в душевую. Грязные, тесные кабинки с ржавыми трубами воняли плесенью и потом. Их явно использовали не один раз за все годы, что концентрационные лагеря убивали неугодных Рейху людей. Вода была ледяной, с первых секунд обжигающей кожу, но никто не осмелился жаловаться, зная, что за ними наблюдают вооружённые плетьми и дубинками монстры. Фалко стоял под холодным потоком, стараясь не смотреть по сторонам. Зловонная вода стекала с него, смешивая страх и отвращение с глубинной усталостью, которая пробирала до костей.       — Двигайтесь быстрее! — крикнул охранник, стоявший у двери, и с силой ударил по полу дубинкой.       После душа их загнали в следующую комнату. Там, без лишних слов, обрели головы до полной наготы. Машинки стрекотали, сбривая волосы, как будто лишая их последнего человеческого достоинства. Волосы падали на пол, кружились в воздухе, а Фалко лишь беспомощно смотрел, как его роскошные, нежные блондинистые локоны сбривают. Он встретился глазами с другим заключённым, таким же бледным и потрясённым, но они тут же отвели взгляд, чтобы не привлекать внимания.       Когда всех обрили, на каждого накинули грязные полосатые робы. Многим досталась униформа не по размеру, либо свисающая с тела, либо едва не рвущаяся от тесноты. Ткань была грубой, колючей, с розовым треугольником, который был нашит на груди, словно клеймо, за которое ненавидят. Всего видов треугольников было несколько:       Зелёный треугольник – преступник.       Красный треугольник – политический заключённый.       Фиолетовый треугольник – свидетель Иеговы.       Коричневый треугольник – цыган.       Жёлтый треугольник – еврей.       И, наконец, проклятый розовый треугольник – гомосексуал. Розовые «метки» были на пару сантиметров больше, чем остальные, чтобы «содомитов» было видно издалека.       Чуть ниже этого самого треугольника был расположен пришитый номер, индивидуальный у каждого заключённого.       Ботинки тоже совершенно не подходили по размеру. Фалько сморщился, чувствуя как вместо комфортных туфель, он с трудом надел какие-то грязные ботинки с деревянной подошвой. Захотелось выть от грусти.       — Одевайтесь, — зло приказал другой охранник, выталкивая одежду в их руки, и добавил: — Живо!       Фалко быстро натянул на себя холодную униформу, чувствуя, как неприятная ткань терзала кожу, будто сделанная из шипов. Она так сильно отличалась от его любимых шёлковых рубашек всех цветов, которые он обожал надевать на выступления. Сейчас же единственным цветным элементом его одежды был розовый треугольник, но и тот словно жёг его изнутри.       После этого всех вывели в строй, где охранники грубо подтолкнули их в сторону бараков.       — Теперь марш, — глухо скомандовал тот же охранник.       Фалко шагал среди таких же серых, теперь совершенно скудных теней, которые когда-то были разными людьми. Раннее утреннее небо медленно светлело, и лишь где-то вдалеке пели птицы, то ли соловьи, то ли другие чудные певчие создания — как издёвка над тем, что они больше никогда не увидят свободы. Бараки стояли впереди, похожие на гробницы, обещавшие ночи холода, боли, ужаса и отчаяния.       Каждый шаг приближал их к новой жизни – жизни без будущего.

«О, Лили Марлен...

О, Лили Марлен...»