Не угасай, моя Аврора

       Все концентрационные лагеря были очень схожи между собой в плане работы. Основной принцип их деятельности, «Труд освобождает», держался на тысячах, а то и миллионах невинных жизней, попавших в эти адские цитадели по чистой случайности или собственной невнимательности.        «Нахтигаль» был концентрационным лагерем, подавляющий процент популяции которых составляли немецкие преступники и политические заключённые, попавшие сюда за поддержку оппозиции против фюрера и нацистского режима как явления в целом. Забавно, как ценности общества внезапно подменили: всех, кто выступал за всё хорошее и против всего плохого, сажали и расстреливали. А тех, кто наоборот, был корнем зла, защищали и восхваляли.        «Нахтигаль» был относительно небольшим лагерем по сравнению с теми же нашумевшими «Аушвицем» или «Дахау», держащим в своих стенах около двух тысяч заключённых. Этот изолированный ад находился среди смешанного леса, примерно в тридцати километрах от юга Мюнхена, чтобы даже те храбрецы, пытающиеся убежать, не смогли добраться до цивилизации на своих двоих.        Лагерь состоял из четырёх главных областей, взаимодействующих друг с другом на постоянной основе, словно части единого, хорошо налаженного механизма. Без одной области была невозможна работа другой, и так по кругу. Круговорот бессмысленной, рабской работы.        Первой областью и самым важным зданием, безусловно, было административное. Это был серый и угрюмый высокий дом в два этажа, служивший офисом для офицеров СС, занимающих высокие позиции и в чьи обязанности входила исключительно кабинетная работа. Здесь находился и кабинет командира лагеря, чей ранг в лагере произносили с особым страхом и почтением – господин Гауптштурмфюрер. Что касается этого энигматического мужчины, стоящего во главе дьявольской цитадели: Фалько ни разу не встречал командира лагеря лично, но слухи о нём ходили самые разные, и Фалько охотно вслушивался в каждый, пытаясь разузнать как можно больше полезной информации о выживании в этом месте. Некоторые говорили, что господин Гауптштурмфюрер был человеком жёстким и беспощадным, другие же утверждали, что его жёсткость и отчуждённость объяснялись скорее холодным равнодушием, чем жестокостью, характерной тому же Обершарфюреру Гансу. Сложно было наверняка сказать, плохой или хороший Гауптштурмфюрер человек, в отличии от того же Обершарфюрера Ганса, которого в бараках злостно прозвали «Гиеной». Гауптштурмфюрер не вмешивался в казни и наказания, но и не препятствовал им... Фалько грустно усмехнулся своему ходу мыслей. О чём это он вообще? Вряд ли человек, занимающий такую высокую позицию в СС, может быть человечным.        Следом шли две другие области, резко контрастирующие друг с другом. Вторая область – бараки заключённых, убогие строения с низкими потолками, крышами с потрескавшейся черепицей и пропитанными сыростью стенами. Бараки блока Фалько, блока В, были населены исключительно гомосексуалами – эсэсовцы считали их низшей кастой, предателями Германии и просто ошибками природы, поэтому их старались выделить и унизить при каждом попавшемся случае. Для гомосексуалов даже был отдельный свод правил, который Обершарфюрер так «любезно» озвучил в первый же день:        — Слушайте сюда, отвратительные хуесосы! — Фалько с неприязнью вспоминал крикливый голос Ганса. Ганс скривился, пока остальные охранники хохотали. Заключённые же стояли все как один, с поникшими лицами, розовыми треугольниками на груди и страхом в глазах. — Так как вы «особенные», я лично объясню вам где ваше место в этом мире. Начнём с того, что я видеть не хочу как вы распускаете свои поганые руки! Такие хуесосы, как вы, наверняка не думаете ни о чём другом кроме чужих хуёв, поэтому свет в вашем бараке будет всегда включен по ночам. Спать вы будете в своих униформах, а ваши руки всегда должны быть не под одеялом! Даже, блять, не думайте начинать здесь дрочить! Каждого, кто посмеет ослушаться, я изобью дубинкой так, что вы дышать не сможете своими разбитыми носами!.. Та-а-ак, что у нас там дальше… Работать вы будете на лесопилке, в самой тяжёлой секции, то есть вы будете рубить деревья, таскать брёвна и камни, пока не сдохнете. Мне плевать, если кто-то из вас сдохнет под их весом – всё равно для Рейха вы, дырявые суки, бесполезны!        Третья область, находящаяся в противоположной от бараков стороне – общежития для охранников и мелких офицеров лагеря. Просторные, пускай и простенькие здания. В них царили тишина и порядок, в то время как в бараках не стихали стоны и шёпоты. Разница между этими двумя мирами была ошеломляющей, мягко говоря, но для обитателей «Нахтигаля» это было привычным разделением на «людей» и «отродий».        Четвёртой областью заключённые прозвали все рабочие места, где обычно жертвы режима трудились до изнеможения – тяжёлая физическая работа ещё издревне считалась эффективным способом подавления человеческой воли. В связи с расположением «Нахтигаля», главной зоной труда был густой лес, окружавший лагерь, где заключённые в основном рубили деревья, строили дома для вышестоящих офицеров лагеря, строили стрельбища и заготавливали дрова для нужд лагеря. Этот лес казался бескрайним даже для Фалько, чьей родиной был Мюнхен и его окрестности. В нём будто можно было бы потеряться навсегда и исчезнуть насовсем – если только охранники не поймали бы тебя раньше. Второй же зоной работы была скромная фабрика чуть дальше лагеря, на которой было два «ответвления» деятельности: обработка дерева на самой фабрике и работа клерка в тесном контакте с гражданскими, включающая в себя отправку товара.        — Подъём! Всем выстроиться перед своими бараками!        Раздался громкий крик очередного охранника где-то за жухлым жилищем, прерывая беспокойную дремоту, в которую Фалько то погружался, то от которой пробуждался всю ночь. Он спал всего несколько часов, и за это время он не увидел ничего, кроме подобий осознанных кошмаров, в которых он не мог перестать размышлять. Каждый раз он вскакивал в кровати с гудящей от тревоги головой, искренне надеясь, что все эти воспоминания о чудовищах в идеально выглаженной одежде, перепуганные лица, разноцветные треугольники и уродливый пейзаж «Нахтигаля» – не более, чем кошмар, приснившийся Фалько на почве сильных эмоциональных переживаний, как это иногда бывало и раньше. Но открывая глаза и видя стонущие, сопящие туши на других нарах, чувствуя этот нечеловеческий холод и осознавая всю неподдельность ситуации, блондин понимал, что это – не сон. Это – уродливая реальность.        Фалько приоткрыл глаза, чувствуя, как его тело трясётся от холода. Остальные обладатели розового треугольника тоже начали пробуждаться. Те, кто уже давно населял эту обитель кошмаров, вставали чуть ли не как оловянные солдатики, по команде вскакивающие и заправляющие свои постели в армейском стиле, да так, чтобы ни одной складки на ничтожном подобии одеяла не было видно. А те, кто вчера приехали вместе с Фалько, растерянно смотрели по сторонам и пытались понять, что их сегодня ждёт.        — Новенький, что ли? Давай шустрее, вставай, вставай! Заправляй постель! — Фалько почувствовал как незнакомец, до этого спящий на соседней наре, стал толкать его в бок, будто поторапливая.        — Что-то случилось? — Фалько глупо спросил, всё ещё сонный.        — Случится, если не заправишь постель вовремя! — незнакомец отозвался, хватая Фалько за руку и стаскивая его с голых нар. — О Господи, сейчас же те уроды придут! Они каждое утро проверяют, если у кого постель не так заправлена – избивают. Ты же видел вчера «Гиену», да? Так давай, пробуждай в себе инстинкт самосохранения!        Одного упоминания Ганса хватило, чтобы страх за собственную жизнь вырвал парня из томных объятий сна. Фалько судорожно дёрнул за края своего одеяла, стараясь расправить его как можно аккуратнее. Незнакомец, уже закончивший заправлять свою постель за пару минут, помог ему, быстро поправив углы.       В глазах этого человека не было злобы, лишь усталость, смешанная с какой-то потаённой заботой и жалостью, свойственные собратьям тех животных, которых уводят на скотобойню. Фалько бросил на него взгляд, пытаясь уловить его намерения, но тот, не говоря ни слова, продолжил заниматься своим делом. Вскоре постель оказалась ровно заправлена.        — А… спасибо, спасибо большое! — Фалько охотно закивал, вспомнив, что ему следует поблагодарить незнакомца. Своего эдакого товарища по несчастью, решившего протянуть руку помощи.        — Септимий, — внезапно тихо представился другой заключённый, мягко кивнув.        — Фалько… Очень, очень приятно.        — Поменьше высовывайся. И побольше слушай. Здесь выскочек не любят, — Септимий торопливо начал излагать некий свод правил, словно беспокоясь за Фалько, ещё невинного и ничего не понимающего, словно пушистая овечка в стае волков. — И перед «Гиеной» поменьше маячь. Хуже него только местные врачи в лазарете.        Септимий был худым и высоким мужчиной с осанкой, которая казалась немного сутулой. Его возраст было трудно определить наверняка – ему могло быть как двадцать пять, так и все тридцать, но глубокие мешки под глазами, фингал под правым глазом и лёгкие морщины на лбу придавали ему вид человека, состарившегося слишком быстро. Лицо его отличалось острыми чертами: тонкий, слегка крючковатый нос, выделявшиеся скулы и губы, сжатые в тонкую, напряжённую линию. Глаза у Септимия были грустные, цвета спелого ореха, которые бегали туда-сюда в каком-то приступе паранойи. Две родинки – одна на правой, другая на левой щеках – делали его лицо более запоминающимся и узнаваемым, в отличии от других заключённых, сливающихся в одно депрессивное серое пятно. Его волосы тоже были сбриты, но судя по маленьким жидким прядям, уже отросшим после последнего бритья, он был шатеном. На груди его пыльной, изношенной униформы, словно знак издевательства судьбы, была необычная «звезда», состоящая из двух наложенных треугольников – насмешливо-ярких жёлтого и розового. Фалко в удивлении прищурился, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Еврей и гомосексуал в одном человеке – невероятная смесь для такого места.        — Всем встать ровно!        Дверь барака, и без того косая, с трудом держащаяся на ржавых петлях, отворилась, и в помещение ввалилось трое человек: невыспавшийся и злой Ганс, уже знакомый Фалько со вчерашнего дня, и ещё двое охранников, которых он не знал. Пока Ганс был одет от иголочки в униформу и тёплую шубу с меховым воротником, его два приспешника больше напоминали озлобленных солдат.        Фалько вздрогнул и опустил голову, стараясь разглядывать пыль на полу, а не Обершарфюрера, но любопытство взяло вверх.        Ещё вчера этот молодой мужчина активно размахивал руками на площади, то мечтательно растягивая слова касаемо наказаний и строгих правил, то оскорбляя всех подряд, называя своих «новых игрушек» педиками, хуесосами, заднеприводными и так далее по списку. Тогда хорошенько наорав на всех стоящих в строю и убедившись, что моральный дух заключённых сломлен, «Гиена» бросился кричать уже на своих подчинённых, которые забыли составить то ли расписание для новоприбывших, то ли ещё что-то – Фалько толком не расслышал. Но именно благодаря этой счастливой случайности, Фалько и остальные просто отсидели весь оставшийся день в бараке, занимаясь ровно ничем.        …Интересно, что вообще приводит людей к такому уровню садизма? Удовольствие ли от власти, возможность безнаказанно творить зло или что-то врождённое, что-то, что само по себе делало его чудовищем? А может, просто невообразимая ненависть к какой-то группе людей? Например, такие же люди, как Фалько. Что они сделали, чтобы Ганс их презирал, будто заразных крыс?        Один из охранников, сжимая свёрнутую плеть в руке, прошёл мимо Фалько, не обращая на него внимания, как будто тот был пустым местом. Его взгляд блуждал по лицам заключённых, но, видимо, придраться было не к кому, что вызывало у него раздражение. Даже у самых измождённых и обессиленных одеяла были аккуратно расстелены, а в глазах читалась покорность.        — Ладно уж, выводите их на улицу! Начнём с разминки, — Ганс крикнул другим нацистам, сонно потёр глаза и вышел.        Как и вчера, всех заключённых собрали в одну длинную колонну при помощи тумаков, пинков и криков, выводя из барака. Стоило только переступить порог, как Фалько поморщился, чувствуя как через тонкую робу и жалкое подобие куртки его худое тело кусает холодный утренний воздух. Он инстинктивно прижал руки к туловищу по швам, пытаясь хоть таким образом сохранить немного тепла и не окоченеть прямо тут же.        — Так, всех кроме новоприбывших – на лесопилку! — Ганс фыркнул. — А с новенькими я разберусь сам.        Колонна тут же поделилась на две: в одной из них остался сам Фалько. Именно в ней он узнал ещё парочку парней, прибывших с ним в одном грузовике вчера, а в другой колонне блондин совсем никого не знал. Ну, кроме того доброжелательного еврея, который помог ему чуть ранее.        Колонну «бывалых» тут же увели куда-то. Фалько лишь краем глаза заметил, как они, спотыкаясь и шлёпая по хрустящему снегу, потянулись по длинной, заснеженной дороге, ведущей из «Нахтигаля» в голый лес, в котором скорее всего и была расположена лесопилка. Их спины были согнуты, а лица, в которых больше не оставалось надежды, казались застывшими масками. Среди этой группы мелькнуло знакомое лицо – тот самый Септимий, что помог Фалько совсем недавно. Его шаги были неуклюжими, а взгляд всё так же отрешённо-грустным. Теперь этот человек исчезал за поворотом, вместе с остальными, растворяясь в белом мареве январского утра.        Фалько отвёл взгляд. Его собственная группа осталась стоять на месте, дожидаясь дальнейших приказов от брюнета в форме.        — Всем принять упор лёжа!        Все послушно рухнули на землю, покрытую примятым ботинками снегом. От тел заключённых ещё исходило едва ощутимое тепло, из-за которого белоснежное покрывало земли таяло, и Фалько чувствовал, как ткань его полосатой одежды впитывала эту влагу.        — Встать!        Заключённые, услышав команду, встрепенулись и подскочили на ноги. Двое человек отбились от общего темпа, не сумев встать за пару секунд из-за своих ограниченных физических возможностей. Ганс, раззадоренный шансом наконец сорвать свою злость на ком-то, тут же замахнулся – шлёп! – плеть, которую он сжимал в руке, ударила пару человек по спинам и по бокам.        — Лечь!        «Да он что, издевается?» — пронеслось в голове у Фалько. Как оказалось, делать подобные бессмысленные физические упражнения после бессонной ночи, да ещё и на голодный желудок, болезненно сосущий сам себя, было невероятно тяжело. При этом надо было уложиться в пару секунд, чтобы избежать побоев.        — Встать!        — Лечь!        — Встать!        — Лечь!        Команды слились в размытую какофонию, набирая интенсивность. Ганс откровенно глумился над ними, раздражаясь всё сильнее каждый раз, когда никто не выбивался из строя и у него не получалось ни к кому придраться, чтобы хорошенько лупануть плетью по спине очередного бедняги. Его очевидно раздражало наличие ещё здорового румянца на щеках каждого из свежеприбывших «сто семьдесят пятых», который он так пламенно желал свести к нулю.        — Что, уже утомились? Такие как вы только и умеют, что рот открывать, да ноги раздвигать, позорники. Я сказал встать! Весь день сегодня будете пахать с песней! — рявкнул он, облизнув потрескавшиеся на морозе губы. — Встать!        Вся система концентрационных лагерей строилась на подавлении чужой воли. Страх – главный инструмент здешних чудовищ. Страх перед болью, перед смертью, перед потерей самого себя. Даже самого бесстрашного бунтаря можно было сломать, как тонкий прутик, взвалив на его плечи изнурительный труд, постоянный стресс и оскорбления, уничтожающие любой остаток человеческого достоинства. Смотря на тех серых теней, что уже прожили в этом лагере некоторое время, и которые прямо сейчас блёклым караваном плелись к лесопилке, действенность подобной схемы была особенно заметна. Все эти люди, когда-то представлявшие из себя уникальных личностей – певцов, поэтов, врачей, солдат, мореплавателей, студентов – нынче напоминали диких животных, шугающихся любого шороха. И если они были дикими животными, то нацистская машина смерти была неизведанным, тёмным лесом, через который им предстояло пройти. И далеко не факт, что все они смогут пройти через него живыми – кого-то в любом случае хищники утащат в вечную тьму.        Упражнение «сядь, встань, попробуй не получить плетью по спине» длилось примерно сорок пять минут, пока подавляющая часть заключённых не валилась на землю от усталости, запыхавшись. К этому моменту уже много кто получил хлыстом по спине, ногам или даже лицу, оставляя уродливые кровоподтёки. Они наверняка позже растекутся фиолетовым цветом, превратившись в гематомы.        — Ладно уж, с разминкой покончили, пора бы и делом заняться, — протянул Ганс, повернувшись к паре других охранников, являющихся его подчинёнными. — Пауль, Герман, у нас ещё есть время до работы на лесопилке. Думаете, сразу этих свиней туда отправить, вслед за прошлыми? Или устроить им ещё один раунд упражнений? У меня сегодня отменное настроение, я не против развлечься.        Двое охранников, к которым обратился «Гиена», тут же подняли головы, поправив съезжающие им на глаза тёмно-зелёные каски. Оба выглядели невероятно комичными, с огромной разницей в росте и одетые в большеватую форму. Тем не менее, именно эти двое постоянно ходили хвостиком за Гансом. Герман «Карлик» и Пауль «Ростик». До этого один из них пересчитывал собственные сигареты, неаккуратно сложенные в помятой пачке на портупеи, а другой возмущённо комментировал. «У тебя что, сигареты спиздили?». «Вот чёрт. И вправду спиздили».        — А?.. Было бы неплохо откинуть снег с дороги ведущей к лагерю, господин Обершарфюрер. Тот, что недавно выпал возле ворот, ещё в прошлую среду, — один из них, «Рослик», пожал плечами, предложив вариант деятельности для «сто семьдесят пятых». — Мешается ведь.        — Что? Но господин Гауптштурмфюрер же уже давал распоряжение тем оболт… — Ганс сконфуженно нахмурился, не понимая, о чём говорит его нижестоящий. Затем, будто прочитав намёк среди строк, он ухмыльнулся. — А! Неплохо, неплохо. Хорошо, тогда начнём с уборки снега. Всем встать и выстроиться! Быстрее, твари!        «Карлик» и «Рослик» быстро подняли и собрали всех заключённых в цельную группу, подав команду строевого шага. Они руководили движением вперёд, к огромным воротам, пока Ганс самодовольно шагал сзади, похлопывая по карманам своих брюк в тщетных попытках найти зажигалку. Фалько фыркнул себе под нос, чувствуя как его ноги ноют и подкашиваются с непривычки. На воле он не занимался спортом и не мог похвастаться атлетичным телосложением, хотя в танцах он преуспевал и от кружений на сцене у него ноги никогда не болели. Хорошо небось было таким, как Ганс… сам стоишь и отдаёшь приказы, губишь чужие жизни и при этом спокойно покуриваешь… Интересно, как он вообще спит по ночам?        Фалько без проблем узнал широкую дорогу и поляну, стоило им перешагнуть через тяжёлые ворота концлагеря. Именно здесь вчера его и многих других заключённых из «Варлибе» выгрузили из душных грузовиков, представив их новому месту их обитания.        Но о каком снеге шла речь? Фалько прищурился, сперва подумав, что у него всё сливается в глазах или мерещится абсолютно чистая дорога, голова идёт кругом и так далее. Но среди других «розовых треугольников» пошёл шёпот, и они разделили внутреннее удивление блондина, так как на дороге и в самом деле совсем не оказалось снега. Да и откуда ему было бы взяться, если ещё вчера была солнечная погода?        — Все слушайте сюда! — «Карлик», рыжий парень с большим носом и покрасневшими от январской температуры щеками, махнул рукой и указал кривым пальцем куда-то в сторону. — Видите сугроб? Он мешает, поэтому нужно перенести его во-о-о-н туда, к деревьям налево, — плавно, он перевёл свой указательный палец в левую сторону зимнего лесного пейзажа, тыкнув на большой сугроб. Судя по всему, до этого кто-то уже очистил дорогу от снега, а Ганс и его два прихвостня хотели просто поглумиться и унизить.        — А… А чем нам убирать снег, господин? — один из заключённых боязливо подал голос.        — Как это – чем?! А руки вам на что?! — фыркнул Ганс, поджигая конец своей табачной палочки и вдыхая дым. — Таким ебучим тварям, как вы, будет поделом. Гадкие рукоблуды, надеюсь вы отморозите себе руки в процессе. А те, кто не станет работать, отправятся на тот свет! — он грозно помахал плёткой.       Порыв ветра донёс до Фалько запах табачного дыма от сигареты Ганса. Этот запах почему-то всегда напоминал Фалько о фронте, о людях, которые курили перед самым страшным – перед смертью или боем, где судьба их была решена.       А ещё от этого запаха табака меланхолия в его душе взяла вверх. Он вспомнил свой любимый паб, где он обычно пел и выпивал вместе со своими друзьями. Уж там-то запах сигарет был неотъемлемой часть атмосферы, необходимой для полноценного погружения.        Весь «командный дух» будто сдуло ветром. Заключённые молча переглянулись, не решаясь даже вздохнуть слишком громко в присутствии своих новых мучителей. Фалько тоже почувствовал, как на душе заскребли кошки – эх, сейчас бы какого-нибудь горячего наваристого супа, да домой…        «Карлик», довольный своей временной властью данной Гансом, уже подгонял заключённых жестом, требуя приступать к работе. Люди медленно, словно скованные холодом в качестве кандалов, начали двигаться к сугробу. Руки дрожали от мороза, многие пытались хоть как-то прикрыть их рукавами своих тонких одежд, но это было бесполезно. Снег был ледяным, и каждый раз, когда кто-то погружал пальцы в этот хрустящий покров, казалось, что холод лезет под кожу и проникает прямо в кости, из-за чего руки сводило болезненным тремором.        Фалько наклонился и начал хватать снег, чувствуя, как руки мгновенно немеют. Холодные комья сыпались через пальцы, и его кожа уже начинала гореть от прикосновения к ледяной массе. Он старался не думать о боли, о том, что каждый шаг, каждое движение становится всё тяжелее. Он просто должен был продолжать.        Пытаясь отвлечься от собственных покрасневших ладоней, он думал обо всём подряд. В детстве Фалько любил играть в снежки с ребятами во дворе около своего дома. А ещё во время обучения в музыкальной училище он любил рассматривать снежинки на окнах, разрисованных голубыми в призме солнца морозными узорами.        Откуда ему было знать, что в один день таскать снег он будет не с весёлым выражением лица и с румяными щеками, а в концлагере, с дрожащим от мороза телом и в окружении перепуганных лиц? Будто бы из зимней сказки он переместился в кошмар.        Один из заключённых рядом с ним, молодой парень с обветренным лицом, тихо прошептал:        — Это бесконечно… Зачем мы вообще таскаем снег в другую сторону? Бесполезная хрень какая-то…        Фалько покосился на него, но не ответил. Он знал, что любое слово сейчас могло привлечь ненужное внимание.        На что ещё можно было отвлечься? Пока блондин шёл, «обнимая» груду большого колючего кома, он приметил диалог между Гансом и двумя охранниками. Они оживлённо болтали, иногда смеясь, казалось, над чем-то приятным.        Ганс, всё ещё стоя в стороне от работающих заключённых, лениво затягивался своей сигаретой, обдавая окрестности облачками серого дыма. Вокруг него деловито стояли те двое охранников, чем-то напоминая в общей сложности потешную троицу злодеев из детских сказок. Первый, «Карлик», был невысоким, плотным парнем лет двадцати двух, совсем как Фалько, но «по другую сторону». У него были рыжие, коротко стриженные волосы, которые торчали в разные стороны, словно он никогда не удосуживался их как-то примять, из-за чего он напоминал ежа. Крупный нос, явно неправильной формы, казалось, доминировал на его лице, а маленькие, колючие глаза постоянно бегали по сторонам, как у хищного зверька, выискивая, на какого бы заключённого донести своему боссу-садюге.        «Рослик», напротив, был высоким и худым, с длинным, как у жерди, телом, непропорционально длинными руками и на удивление прямой осанкой. Его коротко стриженые светлые волосы едва скрывали редеющие залысины, и лицо его выглядело каким-то то ли недовольным, то ли равнодушным. Черты его были слишком вытянутыми – длинный подбородок, тонкий нос и узкие губы, которые он жевал, задумавшись. Время от времени он зевал, прикрывая рот худой ладонью, как будто всё происходящее вокруг вызывало у него просто невыносимую скуку. Хотя бы он не открыто получал удовольствие, как «Гиена»! Фалько невольно поймал себя на мысли, что равнодушие куда лучше, чем неприкрытая ненависть. Или нет?        — Вот после обеда, — начал Ганс, затягиваясь, — знаете, я собираюсь к Гауптштурмфюреру в кабинет на чай. Он обещал угостить свежей выпечкой, прямо из Берлина привезли. Булочки какие-то... он сказал, мол, у него знакомая там в столице одна есть, она их ему и передала… В последнее время ещё неделя такой блядская какая-то. Вроде настрой хороший, а то кружка упадёт и разобьётся, то подчинённые будто с ума сходят… Я бы лучше пива выпил, чем чаю, но Йохан мне шею свернёт, если я ему такое предложу.        «Карлик» захихикал, облизывая потрескавшиеся губы и переглянувшись с «Росликом». Его мелкие глазки засверкали от подхалимства.        — Ой ну и повезло вам, господин Обершарфюрер! — сказал он, в тонкостях подыгрывая. — Гауптштурмфюрер Йохан ведь человек серьёзный, но вам, смотрю, доверяет. Должно быть, вы с ним в особенных отношениях.        Ганс самодовольно кивнул, наслаждаясь вниманием. Фалько мысленно отметил, что ключ к его сердцу, кажется, лежит через лесть. И «Карлик», в отличии от «Ростика», активно этим пользуется.        — Ха-ха, ну естественно, не каждый человек может похвастаться, что пьёт чай с Гауптштурмфюрером, — усмехнулся Ганс, стряхивая пепел с кончика сигареты в сторону. Затем он задумчиво поморщился, сузив свои карие глаза и нахмурившись. — Но… эм, нет, не «особенные». И вообще, выбрось такие слова из своего лексикона. Фу, блять, это звучит так, будто мы с ним какие-то педики. Мы нормальные. Я просто давно знаком с Йоханом, мы с ним с юношества, считай, дружим, — пожал брюнет плечами. Беседа на время приостановилась, после того как рыжий охранник стыдливо промямлил «прошу прощения, господин Обершарфюрер», но вскоре Ганс вновь завязал разговор, переведя тему. Болтливый ублюдок. — А к тому же, скоро у нас праздник. Знаете, какой? Концерт будет для офицеров! Йохан мне по секрету сказал, что пригласили какого-то исполнителя из Берлина. Представляете?        «Карлик», продолжая с то ли поддельным, то ли искренним обожанием в глазах смотреть на брюнета, оживлённо кивнул:        — О-о-о, певец или певица, говорите? Интересно, кого это Гауптштурмфюрер смог уговорить приехать в нашу дыру. Это будет какой-то известный исполнитель или нет? — любопытно спросил он. Ганс лишь пожал плечами, и его низкий подчинённый лишь махнул рукой. — Впрочем, неважно. Уж всякое лучше, чем каждый день видеть этих заднеприводных, — он кивнул в сторону заключённых, которые всё ещё работали, сгибаясь под тяжестью снега. Сугроб уже постепенно рассасывался.        Ганс коротко рассмеялся, вдыхая ещё один глоток табачного дыма и выпуская его сквозь зубы.       — Не могу не согласиться, — кивнул он.        Но вдруг в разговор вклинился «Рослик», который до этого с нечитаемым выражением лица любовался рассветом. Пока они втроём возились с кучкой неорганизованных гомосексуалов, солнце уже успело приподняться над линией горизонта, которую можно было отчётливо разглядеть из-за отсутствия густых лиственных крон на деревьях.        — Концерт для офицеров, говоришь? А нам-то, охранникам, когда что-нибудь перепадёт? — пробурчал он, не скрывая недовольства. — Мы тут, понимаешь, каждый день на холоде, ноги от мороза сводит, а им — выпивка да концерты. Лучше бы нам хоть что-нибудь перепало, а то мы тут, как последние... — Он не договорил, но его тоскливый взгляд сказал всё.        — Э, совсем что ли умом тронулся? Следи за языком. Если хочешь выходной – застрели какого-нибудь беглеца, будет тебе три дня выходных, — Ганс не на шутку удивился, цокнув языком. Скривив лицо, он продолжил: — Ладно, пойду-ка я. Холодно нынче на улице. Посижу с другими офицерами до обеда, пока Йохан свои бумажки разгребает… Не забудьте отвести этих заднеприводных на лесопилку, как закончите со снегом. И глаз с них не спускайте. Все мы знаем, как свежеприбывшие любят устраивание побегов.        С этими словами, Ганс потянулся и бросил сигарету в ближайший сугроб, даже не став наступать на неё, дабы потушить. Впрочем намокнув от снега, та почти сразу же погасла.        Стоило их начальнику уйти, как «Карлик» и «Рослик» сразу же переключили своё внимание на заключённых, которые к этому времени уже перенесли сугроб в другую сторону. Многие из «сто семьдесят пятых» отчаянно пытались согреть свои руки, растирая их об друг друга и выдыхая горячий пар изо рта на них. Фалько же обнимал сам себя, дрожа и молча завидуя Гансу, который ушёл обратно в теплоё здание пить согревающий чай в дружеской компании. Неужели теперь подобная жизнь – привилегия?        — Ну… хорошо, — рыжий охранник хмыкнул, перетянув одеяло власти на себя, так как его светловолосый коллега казался слишком отстранённым и безразличным. — Но смотрится не очень. А теперь перетащите снег обратно! Здесь он что-то не особо презентабельно смотрится, — насмешливо приказал он.        Заключённые на мгновение застыли, ошеломлённые приказом. Они только что переместили сугроб, и теперь им снова предстояло делать эту бессмысленную, унизительную работу. Один из них, тихо вздохнув, опустил голову и первым подошёл к этой грёбанной куче белых комков. Остальные, не смея спорить, последовали за ним. А смысл был возражать? Чуть что – один врежет тебе промеж глаз дубинкой, а второй добьёт плетью.        — Замечательно! А теперь тащите обратно! Ну, чего уставились?! Я жду!       Через несколько мучительных часов, когда заключённые, измотанные и окоченевшие, наконец-то закончили переносить сугроб туда-сюда, прихвостни Ганса снова дали им команду двигаться. Но на этот раз их путь лежал дальше — к лесопилке, где им уже должна была быть поручена настоящая работа. Лица заключённых были серыми от усталости после такого изнуряющего утра, и каждый шаг давался с огромным трудом. Фалько, как и остальные, еле переставлял ноги по заснеженной тропе, которая вела вглубь леса.        Дорога к лесопилке была узкой и извилистой, с обеих сторон её окружали высокие, чёрные от инея лиственные и хвойные деревья, их ветви были покрыты толстым слоем снега. Длинные веточки словно были повсюду, кружась в хороводе вокруг заключённых, жалея и оплакивая их. Редкие порывы холодного ветра проносились сквозь деревья, заставляя их тихо поскрипывать, будто сами деревья были живыми свидетелями, повидавшими не одну группу таких «розовых треугольников». Под ногами хрустел снег, от которого Фалько уже становилось тошно после того сугроба, а в воздухе завитали снежинки, падающие на одежду и на лица. Каждый шаг по этой тропе отдавался невыносимой болью в ногах и спине, но никто не смел жаловаться или просить передышку. Охранники, особенно «Карлик», внимательно следили за колонной, держа в руках свои плети.        — Двигайтесь быстрее, черти, — крикнул Карлик, его голос, как и ранее, был полон раздражения, которое ухудшалось из-за холода. — Хотите, чтобы солнце село, пока вы сюда доползёте? Вы не пойдёте спать, пока не выполните норму всей работы! Если вам повезёт, может вы даже успеете на ужин.        Фалько молча шёл, стараясь сосредоточиться на дыхании и не думать о холоде, который сковывал каждую часть его тела. Его мысли блуждали — он не знал, что его ждёт на этой лесопилке, но его фантазия и так вырисовывала не самые приятные картины. Если после пары часов бесполезного труда внутри системы концлагеря он чувствовал себя так, будто вот-вот свалится и замёрзнет насмерть в снегу, то что с ним будет после пары дней, а то и месяцев такой жизни?        Когда они наконец приблизились к лесопилке, перед Фалько открылся мрачный, угрюмый пейзаж – в принципе, примерно такой он себе и представлял. Лесопилка находилась в низине, окружённая полуразрушенным забором из колючей проволоки и охраняемая кучей псов «Нахтигаля», особенно там, где заключённым в руки позволяли брать пилы. Повсюду валялись брёвна, связанные в огромные штабеля яркими красными верёвками, а вдалеке виднелись силуэты в полосатой одежде, пилящие крепкие дубы какими-то старыми ржавыми пилами. Это место казалось бесконечным: ряды стволов деревьев, готовых к переработке, и группы заключённых, которые беспрерывно таскали их к грузовикам. Ближе к краям лесопилки находились старые деревянные сараи, где хранились инструменты – ржавые топоры, пилы, кувалды и прочие примитивные приспособления для разделки деревьев. По периметру, в эдаких стратегических точках, стояли сторожевые вышки с вооружёнными охранниками, чтобы отслеживать беглецов.        Заключённые, что по всей видимости работали здесь ещё задолго до Фалько, выглядели ещё более изнурёнными, чем те, кто только что пришёл с Фалько. Их лица были пустыми, глаза глубоко ввалившимися от заметного недоедания, а движения – рваными и заторможенными одновременно, словно каждый из них боролся с наступающей на пятки смертью, продолжая работать лишь по инерции. Многие были в тех же рваных, тонких куртках поверх тонких полосатых рубашек, и руки их выглядели так, будто вот-вот покроются мертвецким белым цветом от обморожения. Никто толком не обращал внимания на только что прибывшую колонну новых лиц — для этих людей новый трудящийся был лишь ещё одной фигурой среди множества других. Они наверняка даже друг друга с трудом помнили, не говоря о ком-то новом.        — Ну что, педики, — «Карлик» остановился, указывая на одно из связок увесистых брёвен, — с сегодняшнего дня это ваше рабочее место. Видите эти стволы? Теперь будете таскать их сюда, пока ваши ручки не отвалятся. Уж постарайтесь, — он усмехнулся, довольный собой.        Низкий ростом охранник наконец-то выдохнул с облегчением, сбагрив своих «подопечных» другим охранникам, чья работа заключалась в пассивном наблюдении.        Фалько торопливым шагом прошёлся к месту, где валялись почти все связки брёвен. Заключённые, работающие в этой области лесопилки, объединялись в небольшие команды по два или по три человека – одному было просто нереально взвалить на свои плечи эти громадины и не сломать себе спину – и запинаясь, почти бежали к грузовым машинам, около которых покуривали нацистские псы.        Блондин растерянно оглянулся, быстро сообразив что ему тоже нужен партнёр, если он не хочет получить дубинкой по шее за лень.        Сзади раздался знакомый хрипловатый голос.        — О, ты же этот… Фалько, да? Прости, если перепутал, у меня плохая память на имена.        Фалько обернулся, любопытными глазами рассматривая человека, который запомнил его. Он сразу же узнал уставшее лицо того еврея-гомосексуала, с которым он мельком познакомился в самом начале этого бесконечного дня. Септимий.        — Да-да, Фалько, Фалько, — закивал он с какой-то радостью в голосе. Септимий оказал ему всего одну услугу этим утром, но он запомнился Фалько как потенциальный наставник, который знал о «Нахтигале» куда больше, а значит, мог рассказать что-то полезное.        — Не стой просто так, смотрят же, — еврей мягко кивнул в сторону вооружённых охранников подле ограждения, презрительно глядящих на работающих заключённых.        Затем, Септимий молча указал подбородком на бревно, лежащее неподалёку от них:       — Поднимай за другой конец. Заодно и поговорим. Нельзя тут просто так стоять.       Фалько решил прислушаться к совету более опытного заключённого, подойдя к указанному массивному бревну. Сколько же заноз его ждёт... Паренёк взялся за один конец, а Септимий – за другой. Вместе они смогли поднять эту массивную деревяшку.        — Угх, тяжёлое однако… — шикнул Фалько, матерясь себе под нос. — Слушай, Септимий, а ты давно тут?        — Два года как.        — И как? Ну… Ну, я имею ввиду, тяжело тут выжить? Мне знакомые ребята пару раз что-то да рассказывали про лагеря, но..!        — Лагерь как лагерь, — тихо повторил Септимий, его голос звучал спокойно, но глаза оставались настороженными, будто он параноил, что его могут подслушать. Скорее всего эту паранойю приобретал каждый, кто пробыл в концлагере достаточно долго. Он ещё раз бросил быстрый взгляд на охранников, которые стояли неподалёку, прежде чем продолжить. — Если жить хочешь, то нужно соблюдать правила. И не высовываться. Здесь выскочек ой как не любят.        Фалько с трудом поднял тяжёлое бревно с конца и облизнул потрескавшиеся губы, чувствуя, как от усталости кружится голова. Но он понимал: сейчас, пока Септимий готов говорить, нужно слушать. Фалько совсем не хотел отходить в мир иной от рук тех, кто его ненавидел, поэтому ему не помешало бы набраться опыта.        Септимий ухватился обеими руками за начало бревна, зашипев от его тяжести, но даже слова не проронил. Привык уже.        — Правила? — переспросил Фалько, выдыхая горячий пар в морозный воздух. Он дышал через рот от напряжения, едва не прогибаясь под весом бревна. — Что за правила?        — Ну… я же сказал, в целом не высовываться и не искать себе проблем, — Септимий покачал головой. — Здесь прям как на фронте. Можно остаться живым, находясь десять часов под артиллерийским обстрелом, а можно умереть, отдыхая в тылу. Выживает, Фалько, тот, кто умеет быстро адаптироваться! Никто здесь ждать, пока ты привыкнешь, не будет. Чуть что – и тебя под гильотину, в самых первых рядах.        — А ты как сюда попал? Тоже по сто семьдесят пятой? — Фалько бездумно спросил, глядя на «жёлто-розовую звезду» на груди Септимия. — Хотя нет, это глупо звучит, очевидно же что мы в одной лодке… Давай так, попроще: кем ты был до этого лагеря?        — Я вообще пастором был, — смущённо ответил еврей. — Работал в церквушке одной на юге страны, в небольшой общине, у меня даже свои прихожане были… Очень, очень хорошие люди, храни Господь их души! А я? А я вот всегда любил людям помогать. Обычно просто таинства проводил и молитвы читал, а последние пару лет у себя в церкви прятал других евреев, не успевших убежать из страны. А в священных писаниях же говорят, мол, «возлюби ближнего своего», я и возлюбил… — Септимий замялся. — Безусловно, содомия – это страшный грех, это даже в Библии прописано, но я думал что те нежные чувства, которые я испытываю, они… ну, не могут быть грехом, понимаешь? Любить кого-то – это такой божий дар, сложно придумать что-то более святое, чем близость между двумя людьми. Но коли я оказался здесь, значит я ошибся, и сейчас плачу за свой грех, — Септимий заметно поник.        — Я бы поспорил, — нахмурился Фалько. — Почему это грех? Я ничего не знаю о Библии и церквях, но вроде бы грех это похоть и гнев всякий. А любовь это не похоть. И не гнев.        — Божественный замысел, — Септимий цокнул языком, таинственно уходя от ответа. Фалько вздохнул. Походу, этот пастор и сам не знал, почему. — Мы всего лишь люди, Его творения. Не нам судить Его решения.        — Ладно, допустим ты прав. А с мужчиной твоим что случилось? Он тоже здесь, в «Нахтигале»?        — Не хочу об этом говорить, извини, — Септимий прикусил нижнюю губу. Периферийным зрением он посмотрел куда-то вправо, остановившись на охраннике с громко лающей овчаркой на поводке. — Умер он.        Остаток пути они провели в тишине. Двое новых знакомых держали бревно за разные концы, каждый старался изо всех сил, чтобы либо не выронить эту деревянную громадину, либо не заработать себе кучу заноз – ох, как им сейчас не хватало перчаток! Каждый шаг ощущался героическим подвигом, но оба молчали, погружённые в свои мысли. Фалько думал о боли, которую пришлось пережить его собрату по несчастью, а Септимий наверняка оттряхивал с себя неприятные воспоминания, которые ни одна молитва в мире не сможет заглушить. И как он вообще продолжает верить в Бога? Есть ли Бог вообще в таком мире, в котором озлобленные собаки распоряжаются человеческими жизнями?        Септимий работал ещё с самого утра, пока Фалько занимался «фитнесом», так что он выглядел куда более измотанным, но его сила воли всё ещё поддерживала его на ногах. Фалько, хоть и был моложе и относительно здоровеньким, так как его ещё не разбил лагерный режим, тоже уже чувствовал, как сила покидает его тело. Когда они подошли к грузовой машине, где уже лежало несколько бревен, оба почувствовали короткое облегчение – хотя бы этот этап работы был завершён. Капля сладкого мёда в океане горького дёгтя.        — Поднимай с той стороны, — тихо сказал Септимий, указывая на конец бревна.        Фалько без слов послушался, и они вдвоём подняли бревно, прилагая последние усилия. Скрип древесины, поскрипывание снега под ногами – и наконец, они положили бревно внутрь грузовик с громким стуком, после чего оба едва удержались от того, чтобы не рухнуть прямо на холодно белое покрывало земли.        Фалько, тяжело дыша, оглянулся на Септимия, который вытирал пот со лба, несмотря на мороз. У блондина тоже был вполне ощутимый пот на спине. Как бы его не продуло.        — Как ты вообще это терпишь? — пробормотал блондин, потирая свои обмороженные руки. — Тут же каждый день как наказание... Ещё и эта чёртова дорога приходится в гору. Наверняка эти твари специально припарковали грузовики так, чтобы мы помучились.        Септимий молча кивнул, невербально соглашаясь, но вместо ответа только кивнул в сторону, откуда они пришли.        — Пошли за следующим, — сказал он с усталым вздохом. — Брёвен ещё полным полно.        Они двинулись обратно, их ноги тяжело ступали по утоптанной тропе. Обратно идти оказалось гораздо легче, так как груза на плечах уже не было. А вот мимо них, им навстречу, ещё одна группа таких же напрягающихся заключённых тащила брёвна рядом. Да не просто бревно, а целых три, обвязанных теми же хлипкими красными ниточками! На их одежде виднелись розовые треугольники, как и у Фалько. Двойная метка на груди Септимия маячила перед глазами каждый раз когда тот оборачивался и проверял, не упал ли Фалько, будто напоминание, что могло быть и хуже. «Если Бог и есть, то он наверняка смиловался надо мной, раз не создал меня евреем,» — подумал Фалько.        — Чего же ты замолк? — неожиданно спросил Септимий, нарушая неловкое молчание между ними после прошлой беседы. — Давай поговорим. Это помогает отвлечься.        Фалько только кивнул, не в силах сформулировать ответ. Чего бы ещё спросить у Септимия?        — Расскажи ещё что-нибудь про лагерь... О! Например, про того брюнета, который вроде как возглавляет охранников в нашем блоке. Ты его знаешь?        — «Гиену», что ли? — изумлённо переспросил бывший пастор. — А кто же его не знает-то? Он не первый год наших терроризирует, — под «нашими» он имел ввиду других гомосексуалов, о кипящей ненависти к которым Ганс гордо объявил ещё в первый день. — Среди офицеров, охранников и капо есть много плохих людей, но таких, как Обершарфюрер, лучше вообще избегать, а если сталкиваешься с ним, лучше держать голову вниз и рот на замке. Даже если он кому-то из заключённых голову свернёт, ему ничего не будет. У него руки развязаны, а с головой не дружит – гремучая смесь. Командир лагеря его крышует, они с ним то ли друзья, то ли братья, то ли ещё чего. В общем, он как гадкая змея, всегда найдёт куда ползти и как вывернуться, чтобы выйти сухим из воды в случае чего, — Септимий сморщился. — Недалеко возле бараков нашего блока есть такая штука, её называют «конём». Деревянная конструкция, чем-то похожая на спину коня, отсюда и название. «Гиена» просто обожает проводить на ней наказания… Он как раз и был тем, кто попросил командира лагеря её установить. Туда обычно намертво привязывают раздетого заключённого и избивают плетью… не просто плетью, а конской. Конской плетью, Фалько! Представляешь, какая это боль?        — А, понял, понял… А «Капо»? Это кто? Тоже охранники?        — Не совсем. «Капо» это просто заключённые, которых назначили на какие-то руководительные должности. Например, вон там, видишь того мужчину с коричневым треугольником? — Септимий ткнул покрасневшим от обморожения пальцем куда-то в другую область лесопилки, где смуглый цыган кричал на группу «сто семьдесят пятых» и изредка лупил их палкой. — Обычно капо в нашем лагере из «зелёных», но этот пару месяцев назад отличился перед охранниками тем, что как-то умудрился добывать им алкоголь, чтобы ублажить. Ну, они его и сделали капо нашей лесопилки в качестве благодарности. Такие, как он, в основном курируют работу и смотрят за тем, чтобы определённый объём работы был выполнен к концу дня. Он не особо добр к таким, как мы, но оно и понятно, почему… Во-первых, мы для него – глупое сборище содомитов, а во-вторых – ему самому сильно попадёт, если работа не будет выполнена.        — Надёжная система, — фыркнул Фалько, совсем не обрадованный подобной новостью.        — А ты сам откуда будешь? За что сюда попал?        — Я, можно сказать, местный. Родился в Мюнхене, вырос тоже здесь, — Фалько пожал плечами, думая, что можно рассказать о себе. — Учился в музыкальном училище, на хлеб зарабатывал, выступая в разных кабаках. Я себя певцом считаю, в первую очередь.        — Ух ты, певец, говоришь? Здорово, должно быть. Знаменитый?        — Ха-ха, если бы, — Фалько мечтательно улыбнулся. Он старался об этом не вспоминать, но изнутри его сильно гложила мысль о том, что возможно, он больше никогда не увидит сцены. Возвращаются ли люди из этого места вообще? — Так, возможно в паре кабаков был любимчиком за свой эпатажный вид, но знаменитым меня точно не назовёшь. Уж скорее певец для своих… у нас вот в Мюнхене было небольшое сообщество, в котором я собирался с такими людьми, как я. Естественно, всё было секретно! Я там частенько пел, в том пабе, чтобы поднять общий моральный дух, — блондин охотно закивал. — Вот представь, стоишь на сцене, весь блестишь, а вокруг такая приятная аудитория! Я там, кстати, со своим близким человеком и познакомился. Жаль вот только, что я так и не понял, за что он меня сдал гестаповцам-то… надеюсь, он сам в порядке.        — Ого… предатель, значит. Сочувствую, — Септимий нахмурился. — Значит, не любил он тебя, раз так подло поступил.        Их диалог продлился ещё пару минут, прежде чем двое мужчин вернулись к точке, откуда они пришли. До заката было далеко, поэтому работы было невпроворот – брёвна лежали друг на друге, ожидая, пока измученные рабы нацистов их поднимут и унесут прочь.        — А! Кстати, в честь знакомства, — еврей внезапно опомнился, и сунул одну из своих костлявых ладоней в карман своей куртки. Оттуда он вытащил уже вскрытую пачку сигарет, но большинство табачных палочек в ней оказались целы.        — Спасибо, но я не курю, — смущённо ответил Фалько. — Забери.        — Нет, ты не понял, — Септимий тряхнул головой. — Сигареты здесь на вес золота. Бери, пригодятся! Ими можно кого-нибудь подкупить – других заключённых, капо, даже охранников или эсэсовцев, если повезёт. Если хорошо поторговаться, можно выменять табак на еду, пару часов отдыха или на что-то другое.        Фалько колебался, но в конце концов, поддавшись уму разуму, аккуратно взял пачку из дрожащей руки своего нового друга. Он открыл её, взглянул на сигареты, ароматно пахнущие табаком и тихо выдохнул:        — Ладно. Использую, если понадобится. Спасибо.        Они подошли к складированным брёвнам, и оба мужчины начали поднимать их, снова погружаясь в работу. Фалько угрюмо отметил сам себе, что теперь всякие дубы наверняка будут преследовать его в кошмарных снах.        Уже вечером, после тяжёлого рабочего дня, заключённые сидели в бараке, кутаясь в свои куртки и прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Внутри было чуть теплее, чем на лесопилке, но по сравнению с адским холодом, от которого Фалько чуть не окоченел, это было гораздо лучше и предпочтительнее. В бараке стоял какой-то белый шум, состоящий из чужих разговоров, шёпота и урчащих животов, а в воздухе стоял запах затхлой сырости, почему-то ощутившийся комфортным. Извращение какое-то.        Фалько сидел на своей деревянной кровати, растирая свои покрасневшие руки об друг друга и дыша на них горячим воздухом из собственного рта. Их болезненно покалывало, и он лишь изнурённо надеялся, что он не лишится своих рук после первого же дня в концлагере. Ампутация была бы крайне нежелательным процессом…        Напротив него на соседней нижней наре сидел Септимий, сложивший свои ладони в молитвенном жесте. Он бурчал себе под нос одну и ту же молитву, прося Господа о помощи и поддержке, но время от времени сбивался, морщась. Ему очень не хватало чёток, которые обычно священнослужители использовали для медитации, когда молились по нескольку раз и отсчитывали одну бусину с каждой молитвой.        — Слушай, Септимий, а ужин будет? Нас утром сегодня вместо завтрака отправили на какие-то физические упражнения с сугробом, — Фалько спросил, недовольно простонав от воспоминаний о сугробе, который их заставили таскать туда-сюда раз так семь точно.        Септимий прервался, открыв свои каштановые глаза.        — Ужин? Ну да, конечно… Если ничего не приключится, то будет, — кивнул он. — Но особо не рассчитывай на что-то вкусное. Обычно нам подают размоченную кашу, мучную похлёбку, суп с картофельными очистками… хотя, если повезёт, то могут даже капусты добавить и дать кусочек чёрного хлеба.        — Ясно… ну вот, а я так ждал ужина… даже в тюрьме меня кормили лучше.        Между ними вновь воцарилась тишина. Вечер обещал быть спокойным, как вдруг объявился один «оратор».        — Эй, ребят! Минуточку внимания! — всеобщее молчание нарушил хорошо поставленный голос, чем-то напоминающий те, которые обычно звучали из радио. Все заключённые тут же подняли глаза и повернулись к источнику шума, невысокому черноволосому пареньку в прямоугольных очках. — Посмотрите, что мой капо смог выцепить! Ну, где ваше ликование? Только гляньте! — с этими словами незнакомец стал копошиться у себя под полосатой рубашкой.        — …Это ещё кто? — прошептал Фалько на ухо еврею, сидящему недалеко от него.        — Это Оскар, — Септимий пожал плечами. — Хитрый паренёк, уже четыре месяца как тут. Раньше, вроде, он то ли журналистом, то ли переводчиком был.        — А, всего-то? Я уже подумал что он друг с каким-то капо, мол, важная шишка.        — Ну, как тебе объяснить… может, и важная шишка, но только на какую-то часть, — Септимий зачем-то демонстративно покашлял. — Он «постельный друг» одного капо. Видишь, какая у него чистая одежда? И он всегда сытый. Совсем не такой, как я или другие бывалые заключённые.        — Кто?.. «Постельный друг»?.. Это ещё что значит?..        — Ну тише ты, мне и так стыдно говорить такое вслух! Это грешно! — Септимий прошипел, но без какого-либо зла в своём голосе. — Если у кого-то и бывают привилегии в этом месте, то это у трёх типов людей: у первых, которые как я, стараются найти чем поторговаться, у вторых, которые потом и кровью зарабатывают уважение через труд, а есть третьи, которые… ну, выбирают самый лёгкий путь. Капо дают им дополнительную еду, лёгкую работу и защищают их, а они ублажают их плотские желания, Господи прости.        Фалько присвистнул, услышав последнее предложение, и с интересом уставился на Оскара, стоящего посреди барака. «Постельный друг», значит? Ну и словечко. Септимий был прав, в отличии от других болезненно худых заключённых, он выглядел здоровым и вполне себе самодовольным. В его внешнем виде интеллинта выделялись синие глаза, в которых плясал огонёк, так и кричащий «из каждой ситуации я найду выход».        Оскар с явным триумфом достал из-под своей униформы маленькое радио. По бараку тут же раздались удивлённые вздохи:        — Это что, радио?        — Настоящее радио, серьёзно?        — Тебе его твой капо дал? Повезло-то как!        — Ты что, совсем больной, Оскар?! Нахера ты его принёс?! Нас всех расстреляют, если узнают что у нас есть радио!        Радио, которое Оскар смог выпросить у своего капо взамен на «постельную дружбу», было небольшим переносным устройством с металлическим корпусом, покрытым потёртостями. Несмотря на свою неприглядную, и даже уродливую внешность, оно всё ещё сохраняло в себе признаки функциональности. Устройство имело одну большую круглую ручку для настройки и несколько меньших кнопок, которые могли регулировать громкость.        — Ой, да тихо вы! Ничего страшного не случится, я уже придумал, куда его можно спрятать, — Оскар отмахнулся. — Разве вам не интересно, как там дела на фронте?        — На фронте? Разве там не речи Гитлера будут крутить?        — Ну да, на фронте. Это радио для экспорта, оно сделано не для наших радиостанций. Если бы оно было бесполезным, я бы не стал рисковать и упрашивать своего капо, вы бы знали, сколько я его умолял ради этой малышки!        Оскар бережно поставил устройство на ближайшую койку, будто хрупкое стеклянное изделие. Очевидно, что радио, когда-то бывшее        — Вот сейчас настрою, и послушаем! — восторженно пробормотал Оскар. Он уселся на кровать, осторожно крутя ручку настройки, пока из динамика не послышались треск и помехи. — Ну давай же, ну же… работай, пожалуйста, — прошептал «добытчик» устройству, пытаясь поймать желанную радиостанцию с новостями.        Фалько не понимал, что происходит, но вместе с остальными в предвкушении замер. В бараке повисла полнейшая тишина, а один из заключённых тут же оживился и кинулся к двери здания, прислоняясь к ней ухом и проверяя, не ходит ли рядом кто-то из охранников. Он показал Оскару большой палец.        Постепенно шипение затихло, и голос зазвучал более чётко. Диктор имел весёлый и исключительно позитивный голос, но говорил он не на немецком, а на другом языке, звучащем знакомо, но которого Фалько не знал.        — Это Британия… — прошептал один из счастливчиков, понимающих английский.

«Доброго времени суток, дорогие слушатели! На связи Би-Би-Си Лондон! Сегодня, девятого января тысяча девятьсот сорок третьего года, мы продолжаем вещать для вас актуальные новости с фронта и из дома!»

       Оскар добровольно стал выступать в роли переводчика, чтобы донести информацию до всех присутствующих. Он радостно подскочил с кровати, встав посреди душной комнаты, и сложив руки за спиной, начал повторять услышанную информацию, но уже на немецком языке.        Слова Оскара вызвали волнение среди заключённых. Те, кто до этого сидел молча, теперь поддались вперёд, жадно впитывая каждое его слово. Радио – это было нечто большее, чем просто устройство. Это была связь с внешним миром, с реальностью за пределами лагеря, где ещё шла борьба. С реальностью, где существовали такие слова, как «свобода» и «достоинство».        — Британия? Да ну, прям англичане?        — Да тише ты, я ничего не слышу!        — «Би-Би-Си Лондон»? Это у них новостная станция такая?

«Сегодня мы начнём с фронтовых новостей, подведя итоги событий, произошедших относительно недавно. Наши войска на пару с американскими продолжают продвигаться на западноафриканском направлении. После успешной высадки союзных сил в Северной Африке, наши войска добились ряда побед против немецких и итальянских частей! Противник несёт серьёзные потери, и их силы постепенно истощаются.»

       В бараке стало тихо, даже дыхание всех обладателей розового треугольника едва слышалось. Радио давало им хоть небольшую уверенность, что война идёт в желаемом направлении. Подумать только, победа против немецких и итальянских частей!

«Кроме того, на восточном фронте Советский Союз продолжает оказывать мощное давление на немецкую армию. Последние сообщения свидетельствуют о прорывах в нескольких ключевых направлениях, что просто не может не радовать! Немецкие линии снабжения ослаблены, и, по оценкам наших военных экспертов, зима сыграет на руку Красной армии. Наши аналитики также придерживаются мнения, что битва за Сталинград может стать решающим поворотом в войне!»

       Заключённые переглянулись. Слова о зиме и истощённых немцах звучали как что-то совершенно новое, о чём на народном радио не говорил ни Геббельс, ни другие высокопоставленные национал-социалисты.

«Теперь к новостям из дома. В Лондоне на днях прошла очередная встреча лидеров союзников, где обсуждались дальнейшие планы совместных операций. Премьер-министр Уинстон Черчилль вновь выразил свою уверенность в том, что победа над фашизмом неизбежна, и призвал граждан продолжать борьбу с таким же мужеством и решимостью, как это было до сих пор. Растущая поддержка со стороны американских союзников также внушает надежду на скорейшее освобождение Европы.»

       — Давненько я не слышал имя Черчилля, ого-го, — промямлил Септимий.        — Да я за всё время проведённое тут уже и позабыл, что есть какие-то страны помимо нашей, — один из заключённых горько усмехнулся. — Сплошной мрак, а не жизнь.

«На этом наш новостной репортаж подходит к концу. Всем нашим слушателям из Соединённого Королевства мы желаем приятного дня, а для всех наших слушателей из оккупированных германской агрессией стран: мы призываем всех верить в победу! Наша поддержка и солидарность с вами неизменны. Союзные силы делают всё возможное, чтобы освободить Европу от нацистского гнёта. Держитесь, наши дорогие друзья! Свобода уже близка, и мир после войны будет справедливее!»

       Эфир закончился, произведя огромное впечатление на каждого человека. Слова «победа», «свобода» и «справедливость» прокатились по бараку, словно волна цунами, бросающая то в холод шока, то в жар надежды. Заключённые обменивались взглядами, их лица осветились счастливыми улыбками, контрастирующими с их изнемождёнными лицами. Некоторые начали тихо обсуждать последние новости, пробуя представить, как может выглядеть мир после победы. Волнение обхватило группу: среди них нашёлся кто-то, кто первым начал шептать слова поддержки, и вскоре барак заполнился тихими голосами, обменивающимися надеждами и мечтами о свободе.        — Если нам повезёт, мы уйдём отсюда живыми и застанем падение рейховского режима, — Фалько повернулся к Септимию, пока Оскар купался в похвале за его мастерский перевод и в благодарностях за принесённое радио.        — Да будет так, — Септимий мечтательно зашептал. — Я знал, что Господь милостив! Я так благодарен ему за это мгновение радости. Поскорее бы весь этот ужас закончился… я так скучаю по своей семье и своей церкви. Душа поёт от мыслей, что скоро вернусь домой, если режим падёт! Сегодня перед сном обязательно помолюсь за союзные страны.        Но ликование продлилось недолго. «Сто семьдесят пятый», стоящий у двери барака и с осторожностью выглядывающий в дверные щели, вдруг повернулся ко всем и зашипел:        — Народ, «Гиена» и его прихвостни идут! Быстрее, прячьте радио! Скорее!        — Всем на построение! Ужин! — раздался крик с улицы.        В бараке воцарил хаос. Все повскакивали со своих мест, пытаясь скрыть вместе и свою радость вместе с спасительным устройством.        — Без паники! Я же сказал, что знаю, куда спрятать! — Оскар всплеснул руками, и бросившись к маленькому приёмнику, сбросил абсолютно каждую настройку, включая и громкость. — Спрячу под свой матрас, всё равно никто их не проверяет!        Синеглазый «переводчик» уже было схватил «сокровище» и собирался подойти к своей койке – одной из немногих, на которых был матрас – как вдруг другой молодой мужчина подбежал к нему.        — Ну уж нет, Оскар! Это же самоубийство! А если устроят обыск? Под матрасами будут смотреть в первую очередь!        Оскар раздражённо выдохнул и одёрнул руки, уступив.        — Хорошо, хорошо! Тогда где? — нервно спросил он, глядя на мужчину.        — Под пол, у меня тут есть на примете один хороший тайник, — ответил тот, махнув рукой, и все сразу сдвинулись в сторону, освобождая место у дальней стены. Молодой мужчина, выхвативший радио, мгновенно опустился на колени, нащупывая знакомую только ему деревянную панель. Пальцы быстро нащупали щель, и ухватившись за неё, он смог поднять панель, обнажая пустое пространство, в которое можно запросто уместить что-то небольшое.        Он запихнул радио туда, тут же накрыв его панелью обратно и закрепив её на месте. Готово!        — Пошли, пошли! — заторопил кто-то. Все моментально выстроились к выходу, стараясь подавить свои улыбки и спрятать всякий намёк на радость.        Фалько задумчиво бросил последний взгляд на место, где скрылось радио, и, быстро переглянувшись с остальными, кинулся за остальными. Как только дверь барака распахнулась, их встретил холодный ветер, поднявшийся к вечеру. Время ужина. Заключённые один за другим выходили на улицу, обращая глаза в пол. Снаружи их уже ждали знакомые Фалько лица, мучившие их этим утром – Ганс, «Карлик» и «Ростик».        — Ну что, хуесосы, готовы к ужину? — презрительно фыркнул Ганс. — Скажите спасибо, что на таких отбросов, как вы, мы вообще тратим ресурсы кухни. Была бы моя воля, вы бы только снег у меня жрали, да грязь с собственных ботинок.        Встреча с Гансом значительно испортила всеобщий боевой настрой, но разумеется, никто не стал перечить порции новых оскорблений. Хотя бы сейчас они смогут поесть. После пропущенного завтрака у всех как раз болели животы от голода.        — А теперь…        «Кхе-кхе!»        Тихий кашель, доносящийся с середины строя, перебил садистское глумление брюнета. Строй замер под ледяным взглядом Ганса. Тишина была гробовой, и каждый знал, что любое неверное движение могло закончиться бедой. А может, и чьей-то смертью.        — Это ещё что такое? — Ганс отреагировал незамедлительно, обратив своё внимание на середину шеренги, пытаясь определить виновника. — Совсем, блять, страх потеряли, что нарушаете дисциплину?!        Фалько мысленно назвал Ганса идиотом. Кашлял не он, но наказывать за банальный кашель – серьёзно? На улице стоял такой мороз, что любая собака бы замёрзла, неудивительно, что кто-то подхватил простуду. Уж скорее было удивительно, как они все тут не слегли с температурой, учитывая что они весь день проработали на этом зверском холоде!        — Простите, господин Обершарфюрер, я случайно…        Извинения принёс знакомый Фалько голос. «Виновником» оказался Септимий, который ёжился на холоде ни с того, ни с сего.        — Случайно? — Ганс улыбнулся, обнажая зубы, словно самая настоящая гиена перед нападением. Он обхватил рукоять своей чёрной дубинки покрепче, достигнув Септимия за пару широких шагов. Приметив жёлтый треугольник поверх розового, «Гиена» улыбнулся ещё шире. — Что, жидовская шваль, нездоровится? Ах да, я тебя помню. Ты тот пасторошка, который мало того что гадкий жид, так и ноги раздвигать перед другими мужиками любишь, да? Ну ничего, дрянь, я тебя научу манерам! — и прежде чем кто-то успел что-то понять, «Гиена» замахнулся дубинкой, с которой до этого игрался в своих руках.        Первый удар пришёлся Сепмитию в живот с такой силой, что еврей согнулся пополам, издав приглушённый крик. Боль была слишком остра, чтобы говорить – его дыхание сбилось, он не мог даже выпрямиться. Но Ганс не остановился.        — Вставай, жидовское отродье! Мерзкий педик! — крикнул он, замахиваясь ещё раз. Септимий попытался встать как можно быстрее, лишь бы не получить дополнительный удар, но Ганс уже вошёл во вкус. Вкус власти и чужой боли его опьянил, и тот обрушил на еврея второй удар с такой же силой, в этот раз целясь тому в спину.        От боли глаза бывшего пастора выпучились, и тот хотел закричать, но из горла вырвался только жалобный, беспомощный хрип. Фалько догадался: просьба о помощи.        — Так ты молишься, святоша, а? — издевательски прошипел Ганс, в кураже наотмашь пнув Септимия в бок, чтобы тот перевернулся на спину. — Где твой Бог сейчас? Скажи, может, он тебя спасёт? Хочешь, я тебя отправлю к нему? Хочешь, а?!        Дубинка обрушилась на спину Септимия, словно тяжёлая кувалда весом в несколько тонн, лишая его любой возможности подняться на ноги. Он упал на спину, корчась в обжигающе холодном снегу, пытаясь не потерять сознание от боли. На его рёбра обрушивались новые удары, каждый сильнее предыдущего, а стоило ему пытаться прикрыться, как нацист выбирал местом ударов тонкую линию позвоночника.        Остальные заключённые, слишком запуганные чтобы покинуть строй, в немом ужасе смотрели за тем, как ни в чём не виновного человека избивают. Всем стало страшно, и они просто старались избегать это зрелище, отводя обеспокоенные взгляды.        Фалько едва терпел это нарушение базовых человеческих прав, происходящее перед ним. Он почувствовал, как его кулаки сжимаются, а кровь буквально бурлит раскалённой лавой в жилах.        В ушах эхом отозвались все разговоры, которые сегодня возникли между ним и этим бывшим пастором, восхваляющим Бога и боящимся будущего: о ценности любви в их мире, о системе концлагеря, о их потенциальном ужине сегодня, о их жизнях на свободе… И его наполнила жгучая ярость. Ганс понятия не имел, через какую боль пришлось перейти еврею, которого он даже за человеческую единицу не считал, но при этом так громко оскорблял его и бил дубинкой. За каждым таким «хуесосом», коих брюнет поливал грязью прилюдно, стояли трагичные истории, личные философские мысли и поломанные судьбы. А если вспомнить тех, кто уже лёг в могилу от рук СС, Вермахта и Гестапо? У Фалько задрожали руки от прилива таких сильных эмоций.        В голове мелькнула мысль: «Если я не остановлю его, он убьёт Септимия».        — Ну давай же, жид, попроси своего Бога о помощи! Что, не можешь?! Потому что Богу плевать на таких унтерменшей, как ты!        Фалько нахмурился. Его ухоженные ногти, подпорченные за сегодня после работы на лесопилке, впились в кожу внутренней стороны ладоней.        …Чёртова гнида! Подлая мразь!        …Да кто ему вообще дал такое право?! Кем он себя возомнил?!        …Нужно его наказать!        Чувствуя как адреналин пульсирует мощными толчками об мозг в голове, Фалько и сам не заметил, как он вылетел из строя и, напрягая правую руку, со всей силы ударил Ганса куда-то прямиком в его отвратительное лицо. То ли в нём проснулось обострённое чувство справедливости, то ли услышанные новости с экспортного радио с фронта так расхрабрили его, но факт остаётся фактом – за его спиной будто раскрылись крылья, и он решил использовать их, чтобы стать чьим-то ангелом-спасителем во плоти.        Пускай он и был в первую очередь певцом, ловцом музы и человеком крайне деликатным, а не членом бойцовского клуба, но ударить он тоже мог.        — Да оставь ты уже его в покое, сукин сын! — прокричал он, да так, что все услышали.        Глаза других заключённых округлились за считанные секунды, стоило костяшкам Фалько достигнуть носа эсэсовца. Лица прихвостней «Гиены» растянулись в невиданном удивлении. Из носа Ганса хлынула кровь, заливая его верхнюю губу и проходя мимо неё тонким ручейком, капнув на его белую рубашку и на такой же белоснежный снег. Голова нациста мотнулась в сторону по инерции.        — Ай, сука!.. Какого хуя?! — Ганс завопил, выронив дубинку от шока и тут же схватившись за свой раненый нос. Он изнывал от боли пару секунд, прежде чем открыть глаза и посмотреть на того, кто посмел дать ему отпор. Увидев Фалько и этот чёртов розовый треугольник, который словно был куском красной ткани для быка, Ганс взревел от чувства позора. — …Тебе что, уёбок заднеприводный, жить надоело?! Да я тебя убью!        Фалько словно вынырнул из воды, когда поток адреналина ослаб, и до него вдруг дошло, что он только что натворил. В первый же день в концлагере он сцепился в драке с эсэсовцем, с Обершарфюрером, который за это его и убьёт, скорее всего. Но смысл был сейчас останавливаться, когда сделанное уже представало перед ним в форме разгневанного мужчины с разбитым носом?        Ответный удар прилетел быстро, вместо ожидаемого выстрела в лицо. Ганс спохватился, тоже сжав руки в твёрдые кулаки, и наотмашь ударил Фалько в живот, пока тот думал.        Фалько, согнувшись пополам, отшатнулся назад, схватившись за живот. Боль сковала его тело, но останавливаться он не собирался. За всю свою жизнь он не испытывал такой злобы, как сейчас. Спусковым крючком послужило избиение невиновного человека, и так настрадавшегося вдоволь – и Фалько начал вспоминать. Вспоминать всё плохое, что напрямую или косвенно сделали ему нацисты. Вспоминать своих друзей, оставшихся там, на свободе, которым суждено было трястись в страхе и прятаться. И чем больше он вспоминал, тем сильнее хотелось бить, кусать, царапать.        Он рванулся вперёд, бросившись на Ганса и обхватив его живот, и они оба рухнули на снег, обдав маленькой холодной «лавиной» людей вокруг.        Они катались по земле, пытаясь взять друг над другом верх. Ганс был выше и крупнее, но Фалько не отпускал его, вцепившись в воротник формы и пытаясь удержать его внизу. Оба тяжело дышали, с каждой секундой животная ярость только нарастала. Ганс ревел от злобы, кулаки его то и дело прилетали по бокам и голове Фалько. Однако блондин не сдавался, даже не чувствуя боли из-за прилива адреналина.        Ганс, разъярённый и униженный, вдруг вывернулся, сбросив Фалько с себя, и в следующую секунду вонзил кулак ему в лицо. Фалько отлетел в сторону, рухнув на бок, снег захрустел под его весом, а кровь хлынула из его губ – этот мудак в униформе разбил ему губу. Мгновение тишины окутало пространство вокруг, заключённые стояли в оцепенении, не смея вмешаться, но оживлённо охая и что-то говоря между собой, что Фалько услышал смутно и неразборчиво. Но Ганс не собирался останавливаться. Он резко поднялся на ноги, лицо его было искажено гневом и кровью из разбитого носа.        — Тебе конец, сволочь! — рявкнул он, пнув Фалько в бок, снова и снова. Фалько задыхался от боли, стараясь защитить себя, но силы его уже иссякали после этого порыва храбрости. Ганс остановился, тяжело дыша, огляделся вокруг и, наконец, выкрикнул приказ, глядя на своих подчинённых. — Хули вы уставились?! На вашего командира посмела поднять руку пидорская тварь, а вы просто стоите, как два идиота! Где, блять, остальные охранники?! Почему эту шваль не пристрелили сразу?!        «Карлик» и «Ростик» тут же вздрогнули от ступора, который накрыл их ранее. Их лица приняли смешные выражения: тот, что был пониже ростом, зарделся как помидор, а тот, что повыше, побледнел как поганка.        — Господин Обершарфюрер! Вы в порядке?! — «Карлик» подбежал к Гансу, с шоком в глазах смотря на кровь, идущую из носа того.        — Да, блять, всё просто замечательно! — Ганс саркастично гаркнул, выпрямившись но дрожа от холода, адреналина и боли. Он вновь приложил ладонь к пульсирующему носу. — Ай, мой нос… Отведи этих хуесосов куда надо, а мне нужен лёд… — бросив взгляд на «Ростика», а затем на лежащего в снегу Фалько, Ганс оскалился. — Пауль, а ты возьми эту Аврору и кинь её в «яму»!        — Да, господин Обершарфюрер, — оба охранника кивнули.        Ганс тут же удалился быстрым шагом, ругаясь самому себе под нос и бормоча что-то про «тупых педиков». Фалько повезло, что тот не сразу прострелил ему голову, живот или ещё что похуже… Наверняка чувство адреналина просто опьянило эсэсовца, и тот совсем позабыл про наличие у себя пистолета. Он же был Обершарфюрером, значит, пистолет у него наверняка имеется? Фалько глухо простонал от боли.        …Или же Ганс просто придумал ему судьбу похуже смерти.        Рыжий охранник тут же начал размахивать дубинкой, отстегнув её от своего пояса, призывая всех встать ровно и приготовиться к походу на кухню, где заключённых должны были покормить. Но очевидно, все были слишком потрясены только что произошедшим зрелищем, чтобы обратить внимание на кричащего солдата. Кто-то покачивал головой, будто бы осуждая подобное безрассудство, а кто-то улыбался, радуясь, что хотя бы один человек смог сделать то, о чём они мечтали.        Септимий был не в состоянии самостоятельно подняться, так как всё его и без этого истощённое тело изнывало, поэтому двое «сто семьдесят пятых» аккуратно подняли его, придерживая за плечи.        Вскоре они удалились вместе с «Карликом». Эх, ужина Фалько не видать уж точно…        — Поднимайся. Не за шкварник же мне тебя тащить.        Пауль «Ростик», ворча себе под нос, схватил Фалько за плечо и грубо потянул его на ноги. Фалько, пошатываясь, поднялся, чувствуя, как каждая часть его тела наливается гудящей болью.        — Пошли.        Фалько не ответил, просто шёл рядом, постепенно осознавая, что его выходка могла стоить ему жизни, но теперь всё это казалось каким-то странным, словно не он сам, а кто-то другой бил этого мерзкого дьявола с ярко-красной повязкой смерти на руке. Мысли стали путаться.        — И что теперь? — пробормотал он. — Куда меня?..        — В «яму», ты же слышал приказ Ганса, — «Ростик» пожал узкими плечами.        Тропа, по которой они шли, пролегала вдоль колючего забора лагеря, по обе стороны которого возвышались сторожевые вышки. Вдалеке слышались команды охранников и виднелись фары машин. Пауль начал ворчать, толкая Фалько вперёд и негодуя о том, как ему приходится выполнять «всякие глупые приказы бездарных офицеров».        — А «яма»… это что? — Фалько судорожно выдохнул, прихрамывая.        — Санаторий, — угрюмо хохотнул охранник в ответ. — Скоро увидишь. Здесь недалеко.        Они шли в относительной тишине: равнодушный Пауль по привычке шёл почти строевым шагом, а Фалько тёр окровавленные губы и неуловимо поскуливал от огненной боли в рёбрах. Но потом «Ростик» произнёс:        — А здорово ты ему вмазал.        — Пардон?..        — Здорово ты ему в нос вмазал, говорю. Жаль, что это видели только я, твои эти заднеприводные и Герман, — Пауль упомянул другое мужское имя, которое, кажется, принадлежало «Карлику». — Я уверен, что много кто из наших хотел бы посмотреть, как Гансу разбивают лицо. Наглый слишком. А ты, наверное, первый из этих, — он кивнул на розовый треугольник на одежде Фалько, — кто решился на такое. Обычно все хуесосы жалкие и ведут себя как бабы.        Фалько удивился, но ему полегчало от этих слов. «Ростик» очевидно его недолюбливал, впрочем как и все остальные солдаты или эсэсовцы, но хотя бы он заручился подобием уважения.        — А про «яму»… Ну, это не яма, а просто постройка такая, что-то вроде тюряги для особо буйных и непослушных, — Пауль пожал плечами. — …Там крысы такие жирные есть и вечно сыро.        Фалько запаниковал. Его воображение начало вырисовывать нелицеприятные картины, где его хватают, бросают в какую-нибудь совсем маленькую камеру и оставляют на съедение большим, голодным трупным крысам.        Надо было думать, прежде чем бросаться на Ганса с кулаками. Как же теперь себе помочь?        Пока Фалько поглаживал болящие рёбра, он нащупал во внутреннем кармане своей тонкой курточки какую-то выпуклость. Что это? Фалько сунул туда руку, и понял, что это нечто маленькое и прямоугольное.        Сигареты! Именно эту пачку дал ему Септимий чуть ранее этим днём, когда они ещё работали на лесопилке.        И он упомянул, что ими можно торговаться.        Может, попробовать? Если память ему не изменяла, то чуть ранее этим днём, во время построения, «Ростик» ныл «Карлику», что кто-то украл большую половину его сигарет. А у Фалько сейчас на руках была целая пачка!        — Господин..? — скромно начал Фалько, поднял глаза на высокого мужчину, идущего рядом с ним. — Может, мы могли бы договориться..?        Услышав слово «договориться», Пауль скривился в отвращении:        — Ой фу блять, я женат, я не из… — но его глаза сверкнули, стоило ему заметить сигареты. — Сигареты? Откуда взял?        — Так вы согласны?        Тот слегка замялся, разрываясь между пристрастием к табаку и неуверенностью.        — Ну, ты же понимаешь, что из «ямы» я тебя вытащить не смогу? Но ладно, посмотрим, — «Ростик» забрал пачку и сунул её себе в портупею, цокнув языком.        Остаток пути они шли в тишине и спокойствии. Пауль в предвкушении тарабанил пальцами по пачке сигарет, теперь торчащей из его чёрной портупеи, а у Фалько хотя бы появилась надежда на какое-то спасение. Надо будет как следует поблагодарить Септимия, если конечно его не убьют в этой загадочной «яме».        «Яма» оказалась не каким-нибудь вырытым в промёрзшей земле рвом с чертями внутри, а низким, тёмным зданием из серого кирпича и бревён – чуть чернее, чем те, которые Фалько таскал днём. От здания, напоминающего ухудшенную версию бараков «Нахтигаля», веяло чем-то жутким и противным.        — Иди быстрее, на что уставился?        Фалько нерешительно зашёл внутрь, осматриваясь. Влажный, затхлый запах ударил в лицо, словно воздух здесь не менялся годами. Но в «яме» хотя бы было теплее, чем на улице, благодаря небольшой печке, стоящей рядом с металлическим столом, за которым сидел какой-то грозный мужчина. Стены, казалось, были покрыты налётом, а на полу виднелись следы от ног – как будто кого-то волочили силой.        — Пополнение, — Пауль произнёс с ухмылкой на губах, подводя Фалько ближе к мужчине, сидящем за столом.        Этим мужчиной оказался с виду сильный и подтянутый тюремный капо, на груди которого красовался зелёный треугольник. Преступник, курирующий тюрьму – как иронично.        — Этот, что ли?.. — капо глянул на Фалько. Потом на его розовый треугольник.        — Да в драку ввязался, разбил одному офицеру нос, — хихикнул охранник.        Фалько ощутил лёгкое прикосновение к своему плечу – Пауль положил туда свою руку с длинными пальцами:        — Слушай, паренёк хороший. Смешной. Жалко будет, если пропадёт. Не окажешь мне услугу? Посади его в ту комнату в углу, а я в долгу не останусь.        Двое мужчин обменялись взглядами, будто заключив немое соглашение за пару секунд. Капо пожал плечами:        — Будто бы я могу отказать.        — Спасибо, я замолвлю за тебя словечко как за хорошего работника, — Пауль ухмыльнулся, убрав руку с плеча уставшего Фалько. — Эй, Аврора, веди себя хорошо. Я своё слово сдержал, будешь вести себя тихо – никто тебя не тронет.        С этими словами охранник удалился, покинув «яму» через ту же тяжёлую металлическую дверь, через которую они и вошли.        — Смешной паренёк, значит… ты везунчик, считай что только одной ногой в могиле, — тюремный капо поднялся со своего стула, грубо схватив Фалько за воротник его полосатой рубахи. Фалько ойкнул.        Они миновали узкий коридор, где по углам на грязном полу валялись обломки кирпичей и какие-то металлические детали не к месту, скорее намекающие, что когда-то здесь мог быть склад или мастерская, ещё до образования концентрационного лагеря. Коридор привёл их к небольшой двери без замка, находящейся сразу первой по счёту. Капо толкнул её ногой, и дверь с неохотой поддалась, открывая узкое помещение, похожее на складскую комнату.        Внутри почти не было света — единственное крохотное окно под потолком, забитое досками, пропускало лишь скудные полоски красного света заката, постепенно сменяющегося грустной луной.        — Значит так, слушай сюда, пидор, — капо наклонился ближе, его лицо было так близко, что Фалько мог почувствовать его горячее, кислое дыхание. Стало противно. — Хочешь выжить – сиди тихо, как мышь. Посидишь тут пару дней, а потом вернёшься к своим в барак. А вот если привлечёшь к себе лишнее внимание, пеняй на себя.        Фалько, рухнув на пол от усталости, лишь молча кивнул. Капо захлопнул дверь и ушёл, оставив парня совершенно одного в комнате.        Блондин лежал на холодном бетоне, чувствуя, как усталость, словно тяжелое одеяло, медленно накрывает его. Веки тяжело опускались, а мысли путались, будто он погружался в вязкое болото.        Фалько закрыл глаза. Всё в голове смешалось.        Под веками Фалько развернулся самый настоящий калейдоскоп. Маленькие огоньки, то оранжевые, то жёлтые и красные, продолжали танцевать перед его закрытыми глазами, наполняя темноту теплом и радостью. Они становились всё ярче, обретая форму расплывчатых лиц, таких неровных, но таких знакомых и близких. эти лица были освещены мягким светом ламп, а смех звенел повсюду, словно музыка, отзывающаяся эхом в душе.        Вокруг были круглые столы, заставленные бокалами со сладким вином, открытым в честь окончания семестра. Где-то в углу сидел старый пёс. Пёс? Его серая шерсть покрыта пеплом, а взгляд был уставшим, но добродушным. Пёс играл на пианино, и его лапы с лёгкостью скользили по клавишам, создавая простую, но бодрую мелодию, смешанную с сигаретным дымом и запахом старого дерева.        — Ну и вот, представляете! Тот идиот Фриц почему-то решил, что размахивать контрабасом при преподавательнице – хорошая идея! А потом он ка-а-а-ак размахнулся – и случайно уронил инструмент прямо со сцены! Клянусь, у нашей преподавательницы чуть там сердце не остановилось!        Но затем что-то изменилось. Огоньки стали блекнуть, перетекать в холодные, голубые тона. Они образовали два светящихся кольца, которые кружились медленно, осторожно, как будто боялись коснуться друг друга. Их движение сопровождалось меланхоличным звоном колокольчиков и вздохами – тяжёлыми, обременёнными какой-то тоской и недосказанностью.        — Ты уже уходишь?.. — раздался голос, полный надежды и боли. — Я думал, мы подольше посидим. Мы и так очень редко теперь видимся…        Фалько видел, как эти голубые огоньки плавно отдалялись друг от друга, как будто между ними выросла невидимая стена. Была ли она всегда там?        — Не начинай, — ответил другой голос, спокойный и неожиданно холодный, — я уже много раз тебе это объяснял. Баловство баловством, а у меня же семья есть.        — Ты же меня любишь, да?.. — спросил первый голос, дрогнувший от отчаяния.        — Угу. Ты хороший. Просто ты молодой, ещё многих тонкостей жизни не понимаешь.        Слова повисли в воздухе, и на мгновение всё замерло. Но тишина была недолгой – затишьем перед бурей. Внезапно, огоньков стало слишком много. Они начали множиться, краснея, словно заражённые каким-то вирусом, становились агрессивными, теснили всё вокруг, оставляя в центре лишь один розовый огонёк — маленький, дрожащий и беспомощный. Он остался один, окружённый другими сферами, которые теперь напоминали глаза — холодные, насмешливые, осуждающие.        — Сопливый педик! — прозвучал голос, словно удар в лицо, наполнивший тишину презрением.        Светлые ресницы намокли. Какой странный, странный сон.