Не угасай, моя Аврора

«Доброго времени суток всем нашим слушателям! На связи Би-Би-Си Лондон. Сегодня на календаре суббота, четырнадцатое января, тысяча девятьсот сорок третьего года. Погодка сегодня ясная и определённо лётная, невзирая на зимние морозы! А сам день обещает быть просто упомрачительным!»

«Сегодня новостей с фронтов нет. Но это не повод для уныния, дорогие радиослушатели! В воздухе Лондона веет лёгкая надежда. А знаете, что говорят на улицах? Жители города как никогда полны оптимизма, и, несмотря на тревожные сирены, продолжают свою повседневную жизнь!».

«Никаких тревожных вестей, никакого страха — только солнце и слабый мороз. Англичане продолжают жить, продолжают надеяться на скорейшую победу. А в небе Лондона сегодня царит ясное голубое небо. Как же приятно выйти на улицу в такой день, дорогие радиослушатели! Всем сердечно желаем приятного выходного и качественного времяпровождения с близкими!»

       Фалько плёлся по открытой территории лагеря, его ноги неуверенно ступали по заснеженной земле, то и дело случайно подворачиваясь с непривычки. Голова кружилась от свежего воздуха. Кислород в таком неограниченном объёме казался наркотиком. За пять дней в «яме» Фалько и позабыл, что значит просто дышать свободно. Морозный воздух, казалось, бил в лёгкие с каждым вдохом.        — Топай шустрее, тварь!        Охранник подтолкнул его вперёд, раздражённый их медленным темпом ходьбы. Этого мужчину Фалько быстро узнал. Один из прихвостней Ганса, Германн «Карлик». Тот, который был маленьким ростом и жутким подлизой.        — Извините, господин. Слушаюсь.        Откликнувшись, Фалько стал передвигать ногами быстрее, невзирая на всю усталость, которая пронзала его кости с каждым шагом и будто стала его неотъемлемой частью. За всё время, что он просидел в «яме», до него быстро дошло, что ему ещё крупно повезло, в отличии от тех бедолаг, что попали в «яму» более «легальным» способом, за бунтарское поведение или за оскорбление офицера. Фалько просто морили голодом и позволяли лишь раз в какое-то время выпить стакан воды, так как по словам грозного тюремного капо, «он был другом Пауля». А в остальное время тюремный капо просто делал вид, что Фалько попросту не существует, и в той запертой подсобной комнатке, куда его поместили заместо обычной камеры, никого не было.        Единственным «развлечением» для Фалько стало небольшое отверстие в унылой кирпичной стене в задней стороне комнаты. Чтобы окончательно не сойти с ума от одиночества и постоянной тревоги, что вот-вот случится что-то плохое, он время от времени усаживался возле этого отверстия и смотрел за происходящим на другой стороне.        Отверстие в стене открывало вид на какую-то другую комнату, куда более просторную чем та, в которой чах Фалько. Комната была почти пустой, без мебели и без постоянных обитателей, но зато в её центре стоял то ли, деревянный стол, то ли деревянная платформа, расположенный в вертикальном положении, с ремнями для плотной фиксации людей – в общем, что-то непонятное и жуткое. А вокруг, на полу, были разбросаны различные инструменты: кожаные ремни, плети и дубинки, иногда острые ножи, которые пыточники забывали забрать. В этой комнате обычно проводили пытки.        Возле отверстия в стене, через которое подглядывал Фалько, стояли три металлических ведёрка, слегка помятых и немного ржавых от эрозии, вызванной временем. В двух из них находилась вода, а из третьего ведра, если принюхаться, Фалько мог уловить какой-то неприятный запах, напоминающий вонючий дешёвый бензин. Этот запах очень выделялся на фоне обычного запаха сырости, характерного для «ямы».        Говоря о пытках, иногда Фалько видел, как в комнату за отверстием приводили других узников. Абсолютно разных, но лишь с одним сходством: каждый из них приходил либо с розовым, либо с жёлтым треугольниками на груди. Их приводили эсэсовцы, которых до этого Фалько ни разу не видел среди мучителей СС в лагере. Приходили такие мужчины обычно весёлые и в пьяном угаре, крича оскорбительные слова на родном немецком языке и иногда даже напевая песни. Заключённых, молчащих от шока и страха, они силой привязывали к той деревянной поверхности в центре, а затем уже начинались зверства, из-за которых Фалько вздрагивал, отводил взгляд и затыкал уши, но даже это не помогало. Что с заключёнными в той комнате только не делали! Если узником становился еврей, то его просто раздевали, избивали до полуобморочного состояния, а затем начинали постепенно убивать. Если терял сознание – плескали в лицо холодной водой из ведра и давали пощёчины наотмашь. «Ну же, чего притих, еврейская свинья?! Кричи громче!». Хлысты оставляли уродливые метки, и эсэсовцы будто специально целились именно в уже имеющиеся метки, ударяя ещё и ещё, пока по телу мученика не потечёт кровь. Молчание жертвы превращалось в адские вопли без исключений. Каждый вздрог откликался дикой болью от ремешков, что держали тело заключённого, а перед ним стояло трое или четверо мужчин, которые хотели измучить его как можно сильнее перед смертью. Когда узник уже был весь избит всем, что попадалось под руку, в ход шли другие предметы. Острым лезвием охотничьего ножа жертве отрезали уши и пальцы, оставляя кровоточить уродливые обрубки, а если у кого-то из мучителей находилась иголка – её старались нагреть чем-нибудь, чтобы истыкать тело жертвы в тех местах, где находились раны от прежнего хлестания. Если заключённый, которого пытали, был гомосексуалом – в пытки включались и издевательства над гениталиями, зачастую до безумия изощрённые.        После просмотра одной или двух таких сцен, Фалько решил, что не нужны ему такие «шоу». Он заткнул отверстие в стене первым попавшимся камешком.        Каждый звук, каждый истошный вскрик разрывал сознание Фалько, снова и снова напоминая ему о том, что он тоже мог оказаться на месте этих несчастных. Интересно, а быть свидетелем — тоже своеобразная пытка? Как вообще можно сохранять здравомыслие после такого отвратительного зрелища, в котором убивают тебе подобных? Режут, как скот на скотобойне! За каждого несправедливо убитого там у него обливалось кровью сердце, но высовываться он, естественно, не стал.        «Помогите!»        «Кто-нибудь!»        «Спасите!»        «Убивают!»        «Пожалуйста!»        Фалько неконтролируемо дёрнул плечом и охнул, вспоминая. «Карлик» же грубо пнул его коленом в ответ.        Единственный луч света в тусклом пространстве «ямы» пробивался через небольшое окно под самым потолком в комнате где сидел капо, откуда виднелась лишь полоска неба. В те редкие минуты, когда капо приходил чтобы лениво протянуть ему стакан воды и отпирал дверь, Фалько жадно поднимал глаза и смотрел в это окно издалека. Жадно щурясь, он пытался что-нибудь разглядеть, мечтая увидеть чирикающих птичек или хоть какой-то признак жизни за пределами стен. Но маленькая полоска неба всегда была серой, затянутой облаками, как будто и она сама была пленником этого места. Будто нацистам удалось поймать и солнце тоже, заточив его в концентрационный лагерь из хмурых облаков.        Пять дней, проведённых в темноте, тишине и постоянной тревоге, сделали своё дело. Всё желание буянить сошло на нет, стоило Фалько застать вид агонии тех, кого пытали, ощутить мучительный голод и посидеть в гробовой тишине в комнате, стены которой будто давили невыносимо тяжкой гирей на его плечи. Даже сейчас, пока он шёл по протоптанной дорожке обратно к баракам, обнажённые деревья будто склоняли свои кроны к Фалько, водя вокруг него дразнящий хоровод. «Ну что, псевдо-бунтарь, доигрался! А тот еврей говорил тебе не высовываться!».        Фалько поднял взгляд на холодное небо. Серые облака медленно ползли над ним, а лучи солнца изредка пробивались сквозь них. Фалько эти пять дней провёл в заточении в темноте, поэтому свет неприятно жёг его глаза. Он не чувствовал злобы – просто пустоту и едва выносимую усталость. Даже гнев к Гансу, распаливший его несколько дней назад, угас под гнётом одиночного заключения.        — Поменьше драться будешь. Тебе повезло, что ты просидел в той дыре всего пять дней, а не до тех пор, пока не сдох от голода, — вооружённый рыжий охранник фыркнул. — Обершарфюрер сказал, что присмотрится к тебе.        На горизонте появились знакомые покосившиеся силуэты бараков.        — Присмотрится?..        — Да он тебя на фарш пустит, и поделом будет тебе! Обнаглевшая свинья, сам из «этих», а лезет драться с нормальным мужиком, — оскалился «Карлик», с озлобленным видом метнув взор на розовый треугольник Фалько.        Фалько задумался. Ганс точно его запомнил. Он выглядел как типаж людей, известных за свою злопамятность, и уж он-то точно станет мстить за разбитый нос.        — Обершарфюрер приказал присматривать за тобой. Удивительно, как ты выбрался из «ямы» живым, но это ненадолго, — «Карлик» усмехнулся. — Это пока тебе везло, педик. Ничего, вот скоро мы всё ваше отродье перебьём, и наша страна расцветёт.        Затем, упиваясь собственной властью над жизнью другого человека, Германн ступил вперёд и поднял голову. Их лица оказались так близко, что Фалько испытал дискомфорт от горячего дыхания охранника. «Карлик» продолжил:        — Глянь туда. Видишь? — он указал куда-то далеко-далеко, на горизонт.        Фалько прищурился, пытаясь понять, что это рыжее зло имело ввиду. Германн указывал за ограду «Нахтигаля», на чёрные деревья, покрывшиеся пушистым снегом.        — Вон там твоя участь.        Наконец-то Фалько понял, куда ему приказали смотреть. Вернее, на что именно: там, за деревьями, поднимался густой дым, рассеивающийся только на уровне облаков.        — Это… это что?        — Там сжигают таких, как ты. Вот когда тебе шею наконец-то свернут, твоё никому не нужное тело сожгут в том месте, — хохотнул охранник. — У нас очень-очень хороший крематорий. Зуб даю.        Фалько не ответил. Каждое слово этого мерзкого человека, его злобный тон, глубоко расстраивали его, но у Фалько не было сил реагировать. Он брёл, волоча ноги по утоптанному снегу, чувствуя, как холод пробирается через ботинки, и лишь изредка приподнимал взгляд, наблюдая за тем, как они приближались к баракам. Унылые строения с провалившимися крышами казались призраками посреди снежной пустыни. От одного барака к другому тянулись следы, оставленные людьми, но вокруг было на удивление тихо. Ни узников, ни охранников не было видно, несмотря на то, что солнце уже встало.        — Давай быстрее, — проворчал «Карлик», смахнув снег с каски ладошкой. — Мне и без тебя дел хватает.        Фалько вошёл внутрь своего барака, а за ним и рыжий тиран. Деревянные доски скрипнули под их ногами. Как и на улице, в бараке никого не было, остались лишь следы на полу, ровно заправленные кровати и летающая в воздухе пыль, которую поднимал проникающий сквозь щели ветер.        — Вот чёрт, — выругался «Карлик». — Кажись, Пауль их увёл жрать харчи, пока я с тобой и тем капо возился. Выходи обратно, сейчас поведу тебя к остальным отбросам.        Фалько вздохнул, почувствовав как в животе заурчало от одного упоминания пищи. Если так подумать, то за всё это короткое время, что он пробыл в «Нахтигале», он ни разу не был на приёме пищи. Сначала был день его прибытия, потом он и остальные осуждённые работали в поте лица, а затем Фалько заточили в «яме».        Он действительно сильно проголодался, так как куски чёрного хлеба, которым его иногда баловали, не насыщали желудок, привыкший к ежедневному трёхразовому питанию. Человеческое тело могло многое вынести, но Фалько был совершенно не подготовлен к такой резкой трансформации. Сейчас же его голова словно была накрыта металлическим ведром, по которому кто-то не переставая бил кувалдой, а перед глазами то и дело темнело каждые пару шагов.        Миновав несколько бараков, они направились к зданию столовой для заключённых. Это было ещё одно угрюмое строение с грязными окнами, через которое можно было разглядеть передвижения туда-сюда и увлечённое поедание пищи. У входа собрались несколько охранников, лениво переговариваясь между собой. Германн коротко кивнул им и протолкнул Фалько внутрь.        Запахи затхлости и каких-то тухлых продуктов ударили в нос. Столовая для узников «Нахтигаля» представляла собой длинное помещение с рядами деревянных столов, облепленных грязью. Посуды не было, только какие-то металлические миски, из которых все присутствующие хлебали суп. Вдоль стены в конце столовой стояли огромные котлы, в которых бурлила какая-то жидкость, больше похожая на выжатую с тряпки для пола воду, чем на еду. В углу надзиратель в грязном фартуке разливал эту жидкость по мискам, а рядом толпились заключённые, жадно тянущиеся за своим жалким завтраком.        Фалько невольно замедлил шаг, чувствуя, как в желудке засосало от голода. Его ноги дрожали от слабости, и, несмотря на всю усталость, он бы не отказался от глотка этой пусть и отвратительной, но хоть какой-то жижи.        — Чего ты опять встал? Иди за остальными, радуйся, что сегодня поешь. Завтра, может быть, наконец копыта откинешь, — фыркнул Германн. — Клянусь, не помню последнего раза когда к нам попадал настолько тупой и медленный идиот.        Фалько, стиснув зубы, потащился к котлам, стараясь не обращать внимания на колкие слова Германна.        Взяв с одного из длинных столов металлическую миску и кривую ложку, он подошёл ближе к котлам. Вокруг него толкались другие заключённые, усталые и истощённые, но голод заставлял их пробиваться вперёд, локтями отодвигая остальных. Проклиная свою слабость после пребывания в «яме», Фалько принялся молча дожидаться своей очереди.        За котлами стояло трое молодых женщин, выделяющихся на фоне этой затхлой столовой, в которой воняло супом из подгнивших овощей. Девицы активно сплетничали, не стесняясь говорить во весь голос.        Они определённо были привлекательными: с розовыми или красными помадами на губах, подкрашенными глазами, с униформой была подогнана по фигуре. Юбки-карандаши подчёркивали линию бедёр, и в контрасте с истощёнными телами узников, они выглядели такими живыми, почти сияющими на фоне унылого лагерного быта. Одна из них, светловолосая, с острыми скулами и надменным взглядом зелёных глаз, лениво смотрела на суп в котле, время от времени бросая в сторону подружек короткие реплики:        — …Ну так что с той медсестричкой, Шарлотта? Ты так и не сказала, с кем она крутит роман, хотя обещала!        Вторая, Шарлотта – невысокая и стройная, с тёмными, почти чёрными волосами, убранными в тугой пучок. Лицо у неё было острым, украшенное аккуратной малиновой помадой, с холодными чертами и синими глазами, которые казались слегка насмешливыми. Она подавалась вперёд, громко смеясь, когда её напарницы что-то шептали ей на ухо, и то и дело касалась пальцами лацканов своего униформенного серого пальто. Каждый раз, когда кто-то из мужчин-охранников смотрел в их сторону, она приветливо махала ладонью и слала воздушные поцелуи. Но стоило этим мужчинам смутиться и отвернуться, как Шарлотта тут же хмурилась и поворачивалась к своим подружкам, шепча гадости. У первого нос кривой, у второго лицо недоброе, а третий и вовсе ей надоел своими приглашениями на чай.        — Ах да, точно, та медсестра, — опомнилась она. — Так вот… на чём я остановилась в прошлый раз?        — На том, что ты увидела её с каким-то офицером.        — Да-да-да! Точно-точно! Представляете, она сама мне говорила, мол, у неё муж есть. Цветы ей дарит, конфетки, письма пишет… А она-то что! Сама около Унтерштурмфюрера всё вертится, я как у неё не спрошу, почему он так часто захаживает к ней в лазарет, она сразу вся краснеет и говорил, мол, ох и ах, у него проблемы со здоровьем, а она как медсестра его регулярно обследует.        — Ага, просто обследует, как же… И не стыдно же прям там, в лазарете такие интриги прокручивать, — закатила глаза блондинка у котла.        — Профурсетка, — охнула третья надзирательница, вклинившись в обсуждение. — Вот почему у таких, как она, всегда кто-то да есть, а я уже который год без любовника хожу?        — Ты просто охмурять не умеешь, — Шарлотта пожала плечами. — Достаточно ресничками похлопать и скромно юбочку поправить перед каким-нибудь офицером, чтобы его соблазнить. Легкотня.        — Да ну тебя. Сама-то уже полгода Гауптштурмфюрера в постель затащить не можешь, хотя ещё летом клялась, что «ой, он же одинокий мужчина, это будет легче лёгкого!», — хохотнула блондинка.        Шарлотта тут же нахмурилась, чувствуя себя опозоренной своими же подружками, и покраснев, цокнула языком:        — У меня другой случай! Вы бы знали, как тяжело его хоть где-нибудь выловить! Я как к нему не подойду, он каждый раз прогоняет меня прочь, потому что «занят».        — Ну-ну, — третья надзирательница покачала головой. — Может, у него правда слишком много работы. Слышала, что к нему в последнее время зачастили всякие проверки. Видимо, старается не попасть в немилость начальству. Неудивительно, что у него нет времени на романы.        — Да какие ещё проверки? — Шарлотта раздражённо махнула рукой. — Это всё отговорки. Просто он слишком гордый. Он же Гауптштурмфюрер, да и красивый, с таким статусом и хорошей репутацией. Наверняка просто думает, что ему нужна подходящая женщина, а не первая встречная. Но я-то упрямая! Раз я захотела, то охмурю его. Он же мужчина, Господи! Любого мужчину можно охмурить, будучи женщиной.        — Впервые вижу, чтобы женщина бегала за мужчиной, а не наоборот…        — Ой, цыц! Не перестанешь язвить – заберу у Фриды половник, и тебя им огребу по шее! Так вот, насчёт той профурсетки в очках…        Пока эти три девицы сплетничали о чужих романах, надзиратель в грязной фартуке, не глядя на Фалько, лениво зачерпнул половник тёмной жидкости и выплеснул её в миску. Половник черпал лишь жидкость, без следов хоть какого-то твёрдого вещества. Интересно, что это вообще был за суп такой?.. Явно не овощной. И не особо аппетитный.        С миской в руках Фалько двинулся к дальнему углу столовой, стараясь держаться подальше от остальных. Глазами он стал искать свободное место у столов, но каждый из них уже был забит завтракающими кататоническими лицами.        — Фалько! — вдруг, знакомый мужчина с жёлто-розовым треугольником живой помахал рукой, резко взбодрившись.        Фалько обратил внимание на фигуру, выделяющуюся на фоне остальных благодаря острым чертам лица. Это был Септимий.        Фалько ступил к нему, сжимая тёплую миску в руках. Септимий аккуратно попросил мягким голосом сидящего рядом заключённого подвинуться, дабы его друг мог сесть и позавтракать.        — О Господи, как же я испугался за тебя, когда пришёл в себя и понял что ты с «Гиеной» подрался! Ты что, совсем сумасшедший?! Как ты вообще жив?! — Септимий начал взволнованно тараторить шёпотом, но затем сморщился и погладил самого себя по спине и по рёбрам. — Угх… Я очень тебе благодарен. Если бы не ты, он бы меня забил. Слава Богу, что ты жив. Как ты себя чувствуешь?        — Живой я, живой… Я думал, что пристрелят, — Фалько поставил миску на деревянный стол, усевшись на скамью. Скамья была колкой, словно в ней были десятки заноз, но если бы его ноги могли петь, они бы исполнили симфонию от облегчения. Наконец то его ноги не находились в постоянном состоянии передвижения или в тесноте. — В итоге закинули в «яму». А ты сам как? Тебя больше не трогали?        Септимий сильно удивился обыденному тону, с которым Фалько произнёс слово «яма».        — «Яма»? Да ну, не верю… И ты выжил? На тебе ни одной царапины, — он внимательно рассмотрел те участки кожи, которые не были скрыты большеватой униформой Фалько. — Я? «Гиена» после драки с тобой особо не появлялся. Может, испугался что ещё кто-то решит блеснуть силой. Божья кара снизошла в твоём лице, Фалько! Такие трусы, как «Гиена», сильны только в обществе слабых.        Септимий хотел сказать что-то ещё, до глубины души благодарный своему другу, доказавшего свою полезность перед лицом опасности, но Фалько прервал его, тихо пожелав приятного аппетита и поддавшись зову своего болящего желудка.        Времени позавтракать наверняка было не так уж и много, так что Фалько торопливо стал поглощать ложку за ложкой. Суп ощущался противной, грязной водой, которая уже даже успела остыть.        Септимий всё не умолкал, пытаясь завести разговор, поэтому Фалько решил спросить первым:        — Слушай, а тут что ли женщины тоже работают? Я думал, что «Нахтигаль» это исключительно мужской лагерь, — он кивнул в сторону прекрасных женщин, которые всё ещё сплетничали у котлов, бросая презрительные взгляды на заключённых. — Кто они?        Септимий, который закончил есть, аккуратно отставил свою миску. Он незаметно оглянулся на женщин, рассматривая их своими впалыми глазами какое-то время.        — Ой, эти, что ли?.. — начал он, понизив голос, чтобы охранники кругом не услышали. — У нас нет женщин в лагере, так что в надзирательницах нужды нет, но женщины часто работают в администрации, наблюдательницами на работах полегче или в лазаретах.        Он наклонился ближе к Фалько, шепча:        — Как там было в «яме»? — спросил еврей, с интересом и осторожностью изучая его лицо.        Фалько вздохнул, опустив ложку в миску, содержимое которой он съел за пару минут. Его живот тихо заурчал, то ли жалуясь на отвратительное качество еды, то ли на её недостаток. И как Септимий и остальные не выли волками от такой ничтожной порции? Эта мутная вода в качестве супа ничуть не насыщала, а лишь сильнее напоминала о голоде, который стимулировал здесь каждого.        «Яма». Вопрос Септимия. Фалько вздохнул. Даже если бы он хотел рассказать о тех пяти днях, он не мог подобрать подходящие слова. Пустота, тьма и тишина, которую нарушали лишь крики из соседней комнаты пыток, казались чем-то далёким, как дурной сон, после которого ты обычно просыпаешься с холодным потом на спине и с трясущимися руками.        — Никак, — наконец произнёс Фалько, потирая потерявшие свой румянец щёки руками. — Там пусто, темно, сыро... Ничего не происходило. Только тишина, а ещё иногда храп с соседних камер по ночам.        Септимий понимающе кивнул, склонив голову набок.        — Тебе повезло, что тебя не пытали, — тихо заметил он, проводя рукой по своей груди, где на его рубахе крепилась звезда. Он поковырял её ногтем, под который забилась грязь в результате постоянной работы. — Когда вы сцепились с «Гиеной», и «Гиена» исчез со своим разбитым носом, наш блок повесили на его прихвостней. А вот благодаря тебе... мы даже работали меньше на этой неделе. Фалько, ты не представляешь, что для нас это значило. Меньше работы – меньше шансов умереть.        Фалько застыл, отставив миску в сторону. Он никогда не думал о том, что его случайный порыв защищать Септимия может повлиять и на остальных. Усталость и жгучее желание набить живот чем-нибудь съестным резко сделали его почти равнодушным ко всему, но слова Септимия зажгли в нём нечто – возможно, ощущение значимости. Ощущение гордости. А ведь до «Нахтигаля» Фалько был гордым.        — Что? — Фалько взглянул на друга. — Не понял. Почему это?        — «Гиена» пропал, а без его тявканья его «бренные слуги» особо нас не трогали. Даже кричали редко, в основном они просто стояли где-то недалеко и играли в карты или курили. Все благодарны, хотя никто не скажет это вслух. — Септимий тихо усмехнулся. — Герой, можно сказать. Громко сказано, но точно.        Остаток завтрака прошёл в относительном спокойствии. Столовая, наполненная истощёнными узниками концлагеря, напоминала занятой улей: отовсюду доносились звуки торопливого чавканья и обмен шёпотом. Люди ели так быстро, как только могли, будто боялись, что их миски с супом вот-вот исчезнут. Время от времени этот гул прерывался резкими оскорблениями охранников, которые лениво бродили по периметру, следя за порядком.        Фалько, сидя за длинным деревянным столом, время от времени беспокойно оборачивался, рассматривая то стены, то заключённых с разноцветными кругами повсюду, то озлобленные рожи охранников. Он чувствовал себя словно загнанным зверьком – каждый внезапный звук заставлял его вздрагивать. Он смотрел по сторонам, пытаясь найти что-нибудь ещё съестное или увидеть, не маячит ли где-то стройная фигура Ганса. После ареста гестаповцами, одиноких полгода в «Варлибе», прибытия в «Нахтигаль» и пяти дней в «яме» у Фалько развился некий рефлекс ожидания худшего, постоянно и настойчиво шепчущий о том, что дно всегда можно пробить, а ещё большее несчастье кроется где-то рядом, за углом. Сейчас, когда желудок блондина наполнен этой жалкой мутной жидкостью, у него наконец появилось время подумать.        Фалько задумался о своей будущей жизни в лагере. Неужели всё, что у него осталось – постоянная борьба за выживание в этом аду? Он пробыл в «Нахтигале» недолго и не знал ещё многих способов пыток, но каждый новый день здесь уже был испытанием.        Был ли мир за пределами лагеря и вовсе? Фалько чувствовал, что мир за пределами лагеря постепенно ускользает от него, будто воспоминания о прошлой жизни, где он – яркий, весёлый и цветной – танцует на сцене, поёт, веселится со своими друзьями, становятся всё более размытыми. Что будет дальше?        Ганс, по словам Септимия, не появлялся в блоке В уже несколько дней, и Фалько не мог избавиться от ощущения, что это только временное облегчение. Он вспомнил о том, как ударил «Гиену» в драке, и холодная тревога вновь сковала его. Ганс был не из тех, кто прощает подобное. Да и дело не в его личной способности прощать, он был, блять, Обершарфюрером! Если он не «поставит Фалько обратно на место», его заклеймят бесхарактерным и слишком эмпатичным. А какой эсэсовец захочет такую репутацию мямли и эмпата? Злопамятный и жестокий, Ганс наверняка придумает изощрённую месть. Фалько понимал, что жизнь в этом лагере станет ещё более невыносимой, когда Ганс вернётся.        Хотя бы он помог Септимию – спас его от смерти. Да и остальным он тоже оказал услугу, разобравшись с этим брюнетом-тираном.        Фалько засмущался и почувствовал себя революционером.        Ганс... Но что можно сделать, чтобы избежать жестокой расправы над собой? Бежать – не получится. Вокруг лагеря лишь колючая проволока и вооружённые охранники, готовые застрелить любого, кто попытается даже просто подойти к ограде ближе, чем на пять метров. Подкупить кого-то? Возможно, но сколько ещё сигарет или других ценных вещей у него было, чтобы выкупать свою жизнь каждый раз? Нисколечко. У Фалько было несколько разных ювелирных украшений, когда он только приехал в лагерь, но когда его заставили брить голову и надевать эту блёклую униформу, кто-то спёр все его украшения, которые наверняка можно было бы сейчас выменять на что-то полезное.        «Я ведь не смогу пахать так вечно», — подумал Фалько, почувствовав, как на него с новой силой нападает тоска по дому и по самому себе в прошлом. Раньше Фалько даже не задумывался о будущем, если не считать мысли по типу «Как бы сдать экзамены в конце триместра», а теперь каждое утро было борьбой с самим собой, чтобы найти силы просто встать с нар и выйти на работу. А ведь впереди были ещё долгие месяцы, если не годы. Он не знал, сколько ещё его будут тут держать.        Фалько опустил голову над пустой миской, чувствуя, как мысли медленно, но уверенно начинают поглощать его. Жестокость лагеря, постоянная угроза со стороны Ганса, ужасное одиночество, которое витало в воздухе, всё это казалось непреодолимой стеной. Но чем больше он пытался уйти в себя, тем яснее становилось, что бежать от чудовищ вокруг невозможно.        Он задумался о других. О тех, кто, как и он, каждый день борется за жизнь в этом месте, наполненном болью и смертью. О тех, кто прямо сейчас сидел рядом с ним в столовой. Этих людей, так же как и его, активно ломает рабская машина национал-социализма. Но Фалько понимал, что они все вместе образуют элегию – трагическую мелодию из страданий, в которой каждый из них играет свою роль. Их судьбы переплетены, их горе – единое. И пускай каждый был слаб поодиночке, вместе они могли стать сильнее.        «Может, не лучше ли тогда сосредоточиться на других?» — мелькнула мысль. Каждый заключённый, как и он сам, был маленькой звездой в этом море тьмы, где надежда давно угасла. Но в единстве этих маленьких огоньков была сила. Если не можешь справиться сам – помоги другим. Эта идея засела в его сознании, постепенно превращаясь в собственную идеологию.        Фалько вспомнил Септимия, с которым успел познакомиться. Того самого, кто не просто помог ему выжить в первые дни, но и подарил ему сигареты, которые позже спасли его от пыток в «яме», а Фалько спас его от избиения своим дерзким актом бунта – маленький символ поддержки в этом жестоком мире. А ведь таких, как Септимий, здесь немало – тех, кто пытается помочь, тех, кто всё ещё способен на доброту в этом аду. На надежде и доброте держится весь их нестабильный мир.        «Мне нужно заручиться поддержкой. Найти больше людей, — подумал Фалько, и эта мысль пронзила его словно луч света в темноте. — Связь с кем-то поможет. Это может стать моим спасением».        Он начал понимать, что оставаться в одиночестве – значит заранее подписать себе смертный приговор. Но если он сможет собрать вокруг себя тех, кто не сломался окончательно, тех, кто готов бороться не только за себя, но и за других – у него появится шанс. Вместе они могли бы поддерживать друг друга, делиться ресурсами, обмениваться информацией. Вместо того чтобы просто выживать в одиночку, они могли бы стать силой, хоть и небольшой, но значимой для себя самих.        «Я не один в этом аду. Если помочь себе сложно, то помочь другим – это то, что я могу сделать,» — твёрдо решил Фалько. В этой безысходности надо бороться вместе, как часть чего-то большего.        Он вспомнил свою жизнь на свободе. Тогда они, такие же, как он, собирались вместе, чтобы скрыться от мира, который их не принимал. Они знали, что сила была не только в том, чтобы спрятаться, но и в том, чтобы поддерживать друг друга. Эти вечера, проведённые за пением и дружелюбными разговорами, не были просто развлечением – это был способ сохранить человечность и уверенность в завтрашнем дне в мире, который постоянно пытался уничтожить их.        Фалько понимал, что в этом лагере есть нечто похожее. Вокруг него находились такие же люди – сломленные, испуганные, но ещё не сдавшиеся.        Все они хотели жить. Все они жаждали свободы.        — Завтрак окончен! Всем выйти на построение!        И снова Фалько стоял в строю, прижав руки к туловищу и сжимая их в кулаки, лишь бы согреться. Он вжал шею в воротник своей куртки, раздумывая, чем он сегодня займётся. Септимий и он наверняка снова будут таскать брёвна вместе, или, может быть, они будут рубить дубы какими-нибудь ржавыми топорами или старыми пилами.        В принципе, за всё время что он пролежал в той душной комнатушке в «яме», Фалько придумал пару способов сократить их нагрузку на лесопилке. Было бы здорово немного смухлевать и просто поболтать.        Вдоль строя прошёл знакомый звук сапог. Фалько почувствовал, как его сердце замерло, а остальные органы сжались. Эти шаги были слишком уверенными, чтобы их спутать с шагами «Карлика», «Ростика» или ещё кого из охраны. Он неосознанно напрягся, но не смел поднять глаза.        Ганс.        Он появился внезапно, как грозовая туча, медленно надвигающаяся на мирную деревню. Фалько заметил его краем глаза – высокий, со слегка опухшим носом и с небрежно застёгнутой шубой. Из-под собственной фуражки с серебряным орлом выглядывали непослушные коричневые пряди, а глаза угрюмо разглядывали всех подряд.        — Господин Обершарфюрер, — все присутствующие охранники кивнули или отсалютовали в качестве положенного приветствия.        — Доброе утро, — фыркнул тот. Взглянув на строй, Ганс нахмурился. — Ну что, с новым днём работы, сборище педиков?        Фалько молча сжал губы, превратив их в тонкую линию. Септимий же сказал что Ганс ни разу не появился за эти пять дней, так почему объявился именно сейчас?        — Я за этой Авророй, — Ганс опередил мысленные умозаключения Фалько, тыкнув на него.        Фалько мысленно закатил глаза, вновь услышав это странное прозвище, которое «Гиена» решил прилепить к нему. «Аврора», словно какая-то героиня детской сказки про любовь. Ганс действительно из кожи вон лез, чтобы хоть как-то задеть его. Вот, с девушкой сравнить решил.        — Ну что, блядина, я надеюсь ты готов к аду, — Ганс оскалился. — Для тебя я приготовил работу посложнее. Слышал о том, что у нас недалеко от офицерского общежития строят стрельбище? Хорошее такое, как раз чтобы практиковаться.        — Нет, не слышал, господин Обершарфюрер, — послушно ответил Фалько.        — Вот и прекрасно, своими глазами увидишь, как мои ребята ахуенно умеют стрелять. Будешь пахать там на стройке с остальными буйными нелюдями.        Ганс схватил Фалько за плечо, выхватив его из строя и пнув по направлению к месту, где скорее всего и находилось это стрельбище.        — Ах да, Аврора, я забыл упомянуть самое интересное. Всяких заднеприводных там не будет. Пускай нормальные мужики тебя и смешают с грязью.        Стрельбище располагалось на открытой, снежной поляне, недалеко от офицерских общежитий, которые выглядели очень даже ухоженно на фоне общей серости лагеря. Эти маленькие, но длинные одноэтажные дома, умещающие в себе по несколько человек сразу, располагались чуть поодаль, и от них веяло какой-то странной непринуждённостью, словно этот кусочек цивилизации, столь близкий к лагерю, жил в своём мире. Сквозь небольшие окна, завешанные лишь тюлью, виднелись свет и силуэты, а из дымоходов лениво поднимался серый дым – там горели печи, и внутри наверняка было тепло, уютно и комфортно. Ну, настолько комфортной, насколько комфортной может быть жизнь рядом с лагерем смерти.        Чуть дальше общежитий находилась сама тренировочная площадка, расположенная так, чтобы никого случайно не задеть – стрельбище, полное хаотично разбросанных строительных материалов и досок. В центре поля возвышались деревянные столбы, на которых были прикреплены мишени на разных расстояниях от друг друга. Стрельбище было ещё совсем новым, всё ещё погружённым в бурный процесс строительства, из-за чего полноценно готовыми можно было считать разве что мишени. Вдалеке виднелись насыпи из земли и снежные валы, предназначенные для защиты от случайных пуль. Вдоль всего стрельбища тянулись следы от тренировок, проходивших ранее – следы пуль, порезы на мишенях и поломанные стойки, которые явно подверглись десяткам, если не сотням выстрелов.        Вокруг стояла неудобная тишина, прерываемая лишь редкими громкими командами, звуками падающих тел время от времени и хлопками выстрелов. Офицеры, которые тренировались на стрельбище, выглядели расслабленными, словно эта тренировка была для них простым развлечением. Они, казалось, совершенно не беспокоились о заключённых, что трудились неподалёку или о тех узниках, в которых попадали их пули. Двое из мужчин в мундирах стояли возле мишеней, иногда хохоча, как будто обсуждали что-то забавное. Один из них, высокий, в чёрной униформе с идеально отполированными пуговицами, держал винтовку и медленно целился в одну из мишеней, ожидая идеального момента для выстрела. Когда раздавался глухой хлопок, и пуля со свистом пробивала воздух, все вокруг казались погружёнными в собственные мысли, не обращая внимания на возможные опасности.        На фоне всего этого мелькали заключённые, согнувшиеся под тяжестью мешков, бодро передвигая ноги, даже если они на деле очень устали. Несколько заключённых уже неподвижно лежали посреди поля стрельбища, замарав белые комья снега своей кровью. Фалько почувствовал, как волосы на затылке встают от вида хрипящих, трясущихся, обмякших тел, истекающих красной жидкостью. Тем, кто пытался уползти, целились и удачно стреляли в голову, громко радуясь в случае попадания. Да и в целом, живые мишени вызывали у скучающих офицеров гораздо больше интереса и азарта, чем скучные карикатуры далеко впереди.        Ганс силой тащил Фалько через заснеженную тропинку, а после и через широкое поле, которое отделяло бараки от офицерского общежития. Одна из его крепких рук сжимала плечо Фалько как тиски, а другая грубо держала его за шею, заставляя Фалько смотреть самому себе под ноги и регулярно спотыкаться. Ганс был в отменном настроении – это было видно по тому, как его губы расплывались в мерзкой ухмылке всякий раз, когда он наклонялся, чтобы что-то прошептать Фалько на ухо.        — Не могу дождаться момента, когда тебе пулей разъебёт голову, — с усмешкой проговорил Ганс. — С такими как вы иначе никак. Естественный отбор.        Фалько не отвечал. Он тяжело дышал, спотыкаясь на каждом шагу, но продолжал идти, пытаясь запомнить путь при помощи периферийного зрения. Поле было белым и забитым строительными материалами – грудами камней, мешками с песком и кучами досок. Все эти предметы лежали беспорядочно, а рядом несколько заключённых – «зелёные» и «красные» – сгибались под тяжестью работы. Вдалеке виднелись несколько офицеров, стреляющих по мишеням. Раздавались глухие хлопки выстрелов из винтовок.        — Вот оно, наше новенькое стрельбище, — Ганс рассмеялся, раскинув руки. — Видишь, как моим ребятам нравится стрелять? И знаешь, кто тут будет главной мишенью? Ты, блондиночка. Видишь вон те мешки с песком? — он ткнул пальцем в грузовик неподалёку, чей кузов был наполнен большими коричневыми мешками. — Будешь таскать их прямо через это поле. Но может, один из моих ребят вдруг случайно промажет? Кто знает, кто знает, — брюнет оскалился.        Фалько перевёл дыхание, поднимая взгляд на стрельбище. Пара офицеров в чёрных мундирах стояли недалеко от импровизированных мишеней – деревянных столбов с криво нарисованными контурами людей. Кто-то даже пририсовал мишеням карикатурные рожицы.        Немцы беззаботно болтали, и время от времени один из них поднимал винтовку, делая очередной выстрел. Пули со свистом рассекали воздух, попадая то прямиком в живот мишени, то в ногу, то и вовсе пролетая мимо. Каждое попадание сопровождалось бурным одобрением и короткими аплодисментами.        Фалько только тронулся с места, чтобы аккуратно обойти обширное стрельбище и с другой стороны подойти к грузовику, как Ганс рявкнул:        — Эй, и куда ты намылился? Не иди вокруг. Прямо через стрельбище, вместе с теми красными уродами! И быстро.        Фалько застыл, не веря своим ушам. Ганс собирался убить его – это было ясно, как июньский день! Никто бы и не заметил, если бы его застрелили «по ошибке».        — Давай, Аврора, — Ганс толкнул парнишку в сторону мешков. — Покажи, на что ты способен. Иначе всажу в тебя пулю уже я.        Фалько, чувствуя, как холодный пот стекает по его спине, подошёл к грузовику. Его руки дрожали от страха возможной погибели, но выбора не было – ему нужно было подчиниться. Он не собирался давать Гансу удовольствие засадить шальную пулю себе в голову.        Фалько схватил один из тяжёлых мешков, с трудом закинув его на правое плечо. Ноги подкосились от веса, но он заставил себя двинуться вперёд, прямо по полю стрельбища, как велел Ганс.        Остальные заключённые, «красные» и «зелёные», уже занимались своей работой, но никто не проявлял дружелюбия. Наоборот, они бросали на него холодные взгляды. Некоторые из них, заметив розовый треугольник на его униформе, хмурились или тихо шептались между собой. Фалько сразу понял: здесь он чужой. Никто не собирался помогать ему.        Пускай «зелёные» и «красные» тоже были частью рабской системы лагеря, они разделяли популярные в немецком обществе мнения о гомосексуальной любви – те, кто верил в Бога, считали её грехом, а Фалько – паршивым содомитом, а те, кто был простым обывателем – считали Фалько мерзким позорником немецкой нации.        — Эй, ты, заднеприводный! Не путайся под ногами! — кто-то из заключённых с ненавистью бросил в его сторону, пройдя с мешком на спине прямо мимо блондина, больно толкнув паренька в плечо.        Фалько пошатнулся. Он пытался сосредоточиться на своей задаче и не обращать внимания, но напряжение нарастало.        С каждым шагом он продвигался ближе к мишеням. Звуки выстрелов на миг остановились, но стоило ему и остальным узникам попасть в поле зрения нацистов, как офицеры стали лишь делать вид, якобы стреляют по мишеням, а на деле старались попасть в конечности бедолаг с мешками на своих тушках. Бам! Бам! Пули пролетали совсем рядом, со свистом пронизывая воздух. В какой-то момент Фалько услышал, как одна из пуль задела землю в нескольких сантиметрах от его ноги. Он облился холодным потом, тут же судорожно опуская взгляд и рассматривая собственную конечность в попытке найти рану от пули, но продолжил идти.        Вдруг раздался грохот выстрела, и один из заключённых рядом с Фалько рухнул на землю, хватаясь за бедро. Красная кровь моментально залила белый снег под ним – ему попали в бедро. Глаза мужчины округлились от боли, а он истошно заорал, чувствуя, что не может подняться, а его бедро пульсирует от дикой боли. Офицеры, заметив это, захохотали, будто сидели на выступлении в цирке.        Мужчина затем заскулил, хватаясь обеими руками за дырку в своём теле. Кровь оставила тёмное пятно на его униформе, которое не переставало расплываться.        — О-о-о, отличный выстрел! Прямое попадание! — один из них широко улыбнулся, и другой ответил на его похвалу очередным выстрелом.        Фалько замер, но остальные заключённые продолжали работу, не обращая внимания на упавшего собрата. Через мгновение ещё один офицер спустил курок винтовки, и второй заключённый упал замертво. Его тело задрожало в предсмертной агонии – ему попали в горло, и кровь брызнула буквально моментально, словно алый фонтан. О шансах выжить не было и речи: мужчина тут же начал хрипеть, глаза закатились, а тело начало биться в первобытных конвульсиях.        — Ещё один упал! Красота-то какая! Любо дорого посмотреть!        К горлу подступила мерзотная тошнота. Фалько уже доводилось видеть чужие смерти там, в «яме», но к такому вряд ли можно привыкнуть.        Прямо у его ног умирали люди, захлёбываясь в крови или в своей слюне, умирая так мерзко, обмочив штаны и надрывая голосовые связки от боли. А Фалько пытался устремить свой взгляд куда-то вверх, на небо, лишь бы не смотреть на этих бедолаг, которым просто не повезло сегодня закрыть глаза.        — Ещё один остался! Вон там, который розовый!        Винтовку передали другому офицеру, хохоча и делая ставки, сможет ли он попасть в «шустрого сто семьдесят пятого», бегущего по полю словно напуганный заяц от невидимого волка.        Раздался ещё один выстрел. У Фалько почти потемнело в глазах от страха, и он нервно сглотнул слюну. Тихий, приглушённый из-за расстояния выстрел показался самой громкой грозой в его жизни.        Попал? В ногу? В руку? В бедро?        Мысли Фалько спутались в животной панике. Он остро ощутил, как страх полностью сковал его тело, а из лёгких будто выбился весь тёплый воздух. Деревья, дома вдалеке и силуэты мужчин в мундирах слились в сплошной чёрно-белый туман из боли, мороза и ужаса. Сердце Фалько билось так быстро, что казалось, будто оно вот-вот вырвется из груди, словно птичка из хрупкой клетки.        Он запнулся о какую-то скрытую под слоем пушистого снега корягу и полетел на землю лицом вниз. Он рухнул довольно громко, а вокруг поднялся снег, со снежинками весело крутящимися вокруг Фалько. Мешок с песком тяжело навалился на спину молодого узника, придавив его к земле. Весь его мир, все его мысли сузились до ледяного холода, который обжигал щёки, и глухого звона в ушах. Его тело свело от тремора. Он начал панически ощупывать себя, и в этот момент разум захлестнуло одно-единственное желание: «Я не хочу умирать».        — Куда же пуля попала?.. — промямлил Фалько себе под нос. Он начал наощупь проверять своё тело, не веря, что всё ещё жив.        Ноги на месте. Руки в порядке. Он мог свободно дышать. Из горла не брюзжала кровь. Небо по-прежнему было над ним, вместо расплывающего вида при потери сознания или унылой черноты небытия. Лишь лёгкая боль в животе напоминала о том, что падение было далеко не мягким.        — Не попал... Не попал... — облегчённо простонал Фалько, отпуская короткий выдох. Непонятное ощущение эйфории прокатилось по его телу – он был жив, по крайней мере, на этот момент.        — Попал? — раздался резкий возглас издалека.        — Не знаю! Но он упал! — другой голос, более весёлый, эхом отозвался в воздухе.        — Пальни ещё раз, для точности! — с улыбкой в голосе предложил кто-то из офицеров, и смех разнёсся над полем.        Фалько даже не думал пошевелиться, прикрыв глаза и сделав глубокий вдох перед тем, как задержать дыхание. Ему повезло. Как же ему, сука, повезло!        Его глаза были плотно закрыты, тело прижалось к земле, а дышал он тихо и мелко, как будто это могло помочь ему остаться незамеченным. В приступе паники и отупляющей паранойи ему показалось, что если он останется абсолютно неподвижным, возможно, его не заметят. Уж лучше тихо отлежаться, чем подняться и получить шальную пулю в челюсть! Как же выжить? Вставать нельзя. Нельзя вставать!        Адреналин, бивший по мозгу, вскоре частично отпустил, и Фалько вновь смог почувствовать лёгкую боль и холод. Мешок с песком, который лежал у блондина на спине, болезненно давил, а снег обжёг ему лицо и ладони, но это было ничто по сравнению с тем, что могло бы произойти. «Лучше притвориться мёртвым, они не станут снова стрелять в одно и то же место, если подумают что задели меня,» — мелькнуло в голове.        Внезапно одна из тёмных фигур офицеров выделилась из группы. Фалько краем глаза уловил её движение, пока лежал на месте и боялся даже поднять голову. Офицер шёл ровным, почти механическим шагом, слегка задрав голову, а его сапоги звонко скрипели от соприкосновения со снегом. Этот человек был уверен в себе, его походка излучала высокомерие и безразличие – снова этот чёртов Ганс.        — Живой ещё, гадкая шваль! Надо стрелять чётче! — выкрикнул он своим подопечным.        Фалько растерянно поднял взгляд на Ганса, приоткрыв рот, чтобы что-то сказать, может, даже попросить о пощаде. Но из его горла вырвался только напуганный хрип.        — Поднимайся, донеси этот до мишеней и бери ещё один мешок, — Ганс нахмурился и пнул Фалько острым носом своего сапога. — Давай. Не отлынивай, гнида.        Пытаясь не встречаться взглядом с Гансом, узник снова схватил мешок с песком, который частично валялся на его спине.        Сзади раздался щелчок. Фалько краем глаза увидел, как один из офицеров, чья очередь настала стрелять, ловко снял патронник и извлёк гильзу с точностью, очевидно делая это не в первый раз – винтовка в его руках казалась продолжением руки.        — Что за… Эй, где свежие патроны? — пробурчал офицер, оборачиваясь к своим коллегам.        Пока мужчины в мундирах пожимали плечами в поисках свежих патронов, Фалько сделал глубокий вдох и побежал по направлению к мишеням. Из трёх человек, включая Фалько, которые несли мешки, остался только он – офицеры были меткими, однако.        — Давай, давай… Пока они снова не стали стрелять, — блондин прошептал сам себе.        Офицер, который ранее собирался выстрелить, теперь рылся в деревянном ящике, бурча что-то. Остальные офицеры стояли смирно, словно оловянные солдатики, и обменивались бесполезными взглядами. Ганс тоже присоединился к ним, встав рядом и закурив.        Стиснув зубы и стиснув мешок, Фалько рванул вперёд, его ноги буквально летели по заснеженной земле. Сердце бешено билось в груди, ноги не хотели слушаться, но страх перед смертью гнал его дальше вперёд. Каждый шаг давался с невероятным усилием, но он понимал, что должен успеть, пока у него ещё есть время, которого было так мало. Считанные минуты, пока офицер не найдёт ещё одну обойму к своему «Маузеру»! Если он не успеет, то в его теле окажется чуть больше дырок. Сколько там в одной обойме было патронов? Пять? Фалько мрачно сравнил себя с сито.        Путь к мишеням казался бесконечным, и каждый метр был будто растянут во времени. Он дышал рвано, в ботинки попал снег, поле перед глазами смешалось в сплошное белое пятно, его грудь сжалась от напряжения и холода, но он не мог позволить себе роскошь остановиться и перевести дух.        Почти успел! Пули могли начать лететь ему в спину в любой момент, но Фалько всей душой надеялся на удачу. Ещё несколько шагов! Вдалеке уже были видны подкошенные, изрешечённые мишени, но каждый шаг был равносилен борьбой с самим собой.        Фалько почти успел донести мешок до мишеней, как вдруг услышал звук удара об дерево. Один из офицеров нашёл новенькую обойму и, с ухмылкой на лице, пнул полупустой деревянный ящик, отодвигая его. Фалько понял, что времени больше нет.        Офицер только закинул винтовку себе на плечо, приступив к ритуалу перезарядки, как вдруг раздражённый «Гиена» подлетел к нему, отобрав «Маузер».        — Дай сюда, я сам всё сделаю! Где вас, блять, вообще стрелять учили, что вы в простого педика попасть не можете с первого раза? — фыркнул брюнет. — Я служил в Вермахте, уж я точно попаду.        Офицер ошарашенно моргнул глазами, но не стал спорить, зная мерзопакостный характер Обершарфюрера.        Предвкушая грядущий момент мести, Ганс взвёл затвор с резким металлическим звуком. Он чувствовал, как оружие ожило в его руках, как механизм винтовки пришёл в движение, готовый к стрельбе. Вставив обойму в камору, он захлопнул затвор быстрым движением.        Он поднёс винтовку к плечу, опираясь на привычную стойку. «Гиена» сосредоточил всё своё внимание на Фалько. Сквозь прицел он видел, как у того пятки чуть ли не сверкали от собственной скорости. Время от времени Фалько оборачивался, и их глаза встречались: у одного нежные и напуганные, у другого – холодные и злые.        Ганс чувствовал, как металл винтовки плотно прилегает к его плечу. Деревянная рукоять винтовки приятно холодила ладонь, а металлические детали блестели на зимнем солнце. Его дыхание стало медленнее, и брюнет прищурил глаза, собираясь сделать один выстрел. Один выстрел, но точный и смертельный.        — Не стоило тебе высовываться, Аврора, — пробурчал себе под нос Ганс, готовясь нажать на курок.        — …О, смотрите, Фрида идёт!        — Чего?        Бам! Пуля вылетела из винтовки, когда у Ганса случайно соскользнул палец из-за другого офицера, отвлёкшего его своим возгласом. Брюнет тихо промямлил «сука», тут же начав всматриваться, попал ли он в Фалько.        Пуля со свистом пронеслась мимо головы цели и угодила в мешок с песком, который Фалько остановился, чтобы поправить на своём плече. Удар был таким сильным, что мешок взорвался, выпуская наружу облако песка, которое окутало силуэт заключённого тёмно-оранжевым туманом.        Фалько почувствовал, как что-то пронзило его спину, и, рефлекторно сжавшись, он свалился на землю, уже в который раз за этот день.        — Попал?.. — риторически спросил он сам себя.        Он пролежал так то ли пару секунд, то ли пару минут. Фалько ждал прихода дикой боли, но боль не пришла. Всё, что он почувствовал – это неприятное ощущение песчинок, забравшихся ему за шиворот, и сугроба, в который он свалился.        — Повезло… Ух… Уже второй раз… — растерянно протянул Фалько, высунув голову из сугроба.        Там, вдалеке, он заметил что к группе офицеров, среди которых был «Гиена», подошла светловолосая дама в хорошеньком мундире, подчёркивающем талию. Немного поразмыслив, спасительница ли это его или наоборот, Фалько невольно вспомнил, где уже видел её лицо. Точно. Эта дама была одной из трёх надзирательниц-сплетниц, которая со скучающим видом месила суп половником в столовой, пока её подруги сплетничали про чужие романы и про красивых офицеров.        — Фройляйн Фрида, добрый день! Прогуливаетесь? — один из офицеров, молодой и статный, приветливо улыбнулся идущей к ним женской фигуре, чуть приподняв фуражку и расправив плечи.        Фрида слегка склонила голову вбок и оценивающе скользнула взглядом по мужчинам. Улыбка её была лёгкой, едва уловимой, как будто весь её интерес заключался в чём-то ином, чем просто обычной прогулке. Слабый свет январского солнца играл на её светлых волосах, придавая лицу мягкое сияние, словно ангел спустился с небес к толпе дьяволов. Она остановилась в нескольких шагах от офицеров, скромно сложив руки перед собой, сплетая пальцы в замок.        — Почему бы и нет! Говорят, прогулки в первой половине дня бывают очень полезными для тела и ума, — ответила она. — У меня особо нет дел сейчас, а мои подруги заняты... Вот я и решила прогуляться.        Фрида двигалась с грацией кошки, и её униформа подчёркивала все нужные для желанного эффекта изгибы, собирая вокруг восхищённые взгляды. Стоило ей начать говорить, как те офицеры, что не были обременены браком, поспешили окружить её, поддавшись женскому очарованию. Один поправил фуражку, другой, казалось бы, случайно пригладил волосы, а третий даже волнительно переступил с ноги на ногу.        Фалько, всё ещё лежащий в сугробе, как партизан, ощутил, как его сердце постепенно успокаивается. Офицеры, которые всего несколько минут жаждали кровопролития и больше «веселья» на пару с Гансом, теперь сменили своё смертоносное выражение лиц на нечто жалкое, стараясь предстать галантными, добрыми и остроумными перед Фридой. Фалько стиснул зубы, сдерживая рвущийся сарказм:        — Трусы и прихвостни, притворяющиеся лучшими джентльменами во всей стране, — подумал он, — но ведь совсем недавно эти же «джентльмены» радостно поливали меня и других бедолаг свинцом из той пушки. Гниды! Гниды, гады и твари!        Тем временем Фрида с притворной наивностью окинула их взглядом, продолжив разговор всё тем же лёгким тоном:        — А как ваши дела, господа? Как проходит служба?        — Ой, скучновато, фройляйн, скучновато... — зевнул один из них, пожимая плечами и будто оправдываясь. — Хоть бы завтра охота наконец состоялась, было бы чем заняться. А то сколько ни жалуйся начальству, они всё обещают что-то сделать, да ничего в итоге не делают. «Потом». А когда потом-то?..        Другие мужчины в мундирах вздохнули, поддержав.        — Охота? Завтра, говорите? — Фрида поджала губы, задумавшись. Затем она мечтательно вздохнула, демонстративно загрустив и похлопав подкрашенными ресничками. — Эх, как жаль, что вы не позволите нам с девочками к вам присоединиться. Мы бы с удовольствием понаблюдали за настоящими стрелками! Нам всегда было очень интересно, как проходят охоты, — её голос приобрёл игривые интонации, и она кокетливо опустила свои изумрудные глаза, как будто немного смущаясь.        Эти слова, упавшие с её уст, послужили спусковым крючком для офицеров. Они оживились ещё сильнее, тут же бросившись убеждать Фриду, что ей и другим дамам на охоте будут только рады – дескать, любому шоу нужны зрители, к тому же для них ублажить даму мясом свежей дичи было бы честью, а её одобрение было бы выше всяких похвал.        — Чего же вы, фройляйн, для вас – конечно же, конечно! — с энтузиазмом воскликнул один из офицеров, делая шаг ближе. — Обязательно поезжайте с нами! Мы вам обязательно покажем все чудеса оружия!        — Да-да, фройляйн Фрида, — подхватил другой, улыбаясь до ушей, — Поверьте, не пожалеете.        К удивлению Фалько, Ганс тоже не смог устоять перед обаянием этой молодой женщины, и смазливо улыбнувшись, принялся что-то объяснять ей про винтовки и их строение, приобнимая блестящий «Маузер». Хотя, если учитывать что Фрида и её две подружки-сплетницы были единственными дамами, которых Фалько увидел за целую неделю в «Нахтигале», можно было понять такой восторг и предвкушение со стороны офицеров.        — …Я вот, например, раньше служил в Вермахте, — горделиво промурлыкал «Гиена». — Знаете, как я хорошо стреляю, фройляйн? Сослуживцы научили меткости. На фронте не одну советскую обезьяну застрелил! Опыта – целая гора. Поэтому могу вам хоть слона отловить, только попросите!        Фрида рассмеялась, слегка прикрыв рот ладонью. Её голос, подобно чарующей мелодии, завораживал всех вокруг, особенно Ганса, чьё самолюбие помогало ему выглядеть уверенным и необычным.        — Благодарю, но разве в лесах под Мюнхеном водятся слоны, господин Обершарфюрер? — Фрида хихикнула.        Пока молодая надзирательница и неженатые офицеры беззаботно шутили и обсуждали предстоящую охоту со всеми её деталями, Фалько решил не терять момент и, не привлекая к себе внимания, покинуть открытую часть поля стрельбища. Стараясь двигаться как можно тише, он медленно поднялся на ноги, едва сдерживая очередную дрожь, прокатившуюся по телу. Затем, парень принялся стряхивать с полосатой униформы липкий, влажный снег. Пока он лежал в сугробе, затаив дыхание и подавляя каждый рвущийся наружу вздох, Фалько не замечал холода, но теперь, когда напряжение немного отступило, тело наконец отозвалось на колючий мороз, пробирающийся сквозь намокшую от белых комьев ткань.        Фалько бросил быстрый взгляд на офицеров, которые, кажется, забыли о его существовании, поглощённые беседой с дамой. Убедившись, что внимание полностью переключено на Фриду, Фалько осторожно направился к другой стороне поля откуда он пришёл, где виднелись грузовики с материалами. Он двигался осторожно, чуть пригнувшись, будто это могло сделать его незаметнее. Если бы не чёрные полоски на его униформе и яркий розовый треугольник, он бы точно слился воедино с окружающим зимним пейзажем.        Когда Фалько пересекал поле, его взгляд упал на одно из лежащих тел – мёртвый мужчина с дырой в горле. Блондин на мгновение застыл, чувствуя странное, мучительное любопытство. Его ноги едва не подкосились, когда он увидел, как чёрные, расплывчатые зрачки усопшего заключённого безжизненно уставились в серое, такое же безжизненное небо. Он будто смотрел куда-то далеко-далеко, в место, которое Фалько не мог разглядеть. Он лежал в снегу, с застывшим выражением лица, агонии: черты лица перекосило, пока он пытался глотать воздух, словно рыба на суше. Лицо, униформа по пояс и снег вокруг были красными от крови.        Фалько вздрогнул и отвёл взгляд, ускорившись, но этого быстрого мгновения хватило, чтобы в памяти осталась эта картина. С трудом сглотнув, он наконец прошёл к грузовикам, стараясь не думать о случившемся. Вокруг пара заключённых молча работали, перебирая доски и гвозди, выгружая материалы для строительства, чем-то напоминая Фалько рутину на лесопилке.        Фалько спрятался за один из грузовиков, утонув за его массивным силуэтом, словно найдя в нём опору или же защиту.        Но и тут не было покоя.        — Охуеть, их двоих просто так застрелили, — один из заключённых нахмурился, «зелёный» смотря на снежное поле, где лежало два бездыханных тела.        — Ага, а тот педик остался жив, — другой «красный» узник поморщился.        — Педик? Какой?        «Зелёный» мужчина злобно кивнул в сторону Фалько, не отводя глаз от его идентификационного номера и от треугольника, что так сильно мозолил им глаза.        — Наверняка через койку себе пощаду заработал, — «красный» фыркнул. — Видел я таких. Чего только эти твари не сделают, лишь бы выжить.        — Думаешь, действительно через койку?        — Ну конечно. А ты разве не видел, что по нему два раза пальнули, и ни разу не попали? По нашим вот как раз и попали! Наверняка он задницу подставляет кому-то из офицеров, поэтому они и сделали вид, что стрелять не умеют.        — Тьфу ты. Мерзость какая. Нормальных мужиков убивают, а таких червей, как он, оставляют.        Фалько тихо вздохнул, прикрыв глаза. А он-то тут причём?                      К обеду, когда зимнее солнце уже клонилось к середине облачного небосвода, Фалько потащили обратно, так как скоро заключённых должны были вести на обед. В этот раз его вёл уже знакомый охранник – «Карлик» подгонял его пинками, от силы которых ноги молодого заключённого неприятно подкашивались. Рыжий мужчина с наслаждением комментировал каждый шаг, а позади них обоих шагал Ганс – лицо его было мрачным, а взгляд тяжёлым. Каждая его складка на лбу, вызванная нахмуренными бровями, словно говорила: план Ганса загнать ненавистного «бунтаря» под землю провалился, и это не могло не раздражать Обершарфюрера.        Фалько чувствовал за спиной прожигающий взгляд Ганса, даже не оборачиваясь. О чём думал брюнет? Может, придумывал очередной способ свести Фалько в могилу. Однако узник не мог не отметить про себя тонкий момент иронии: Ганс так хотел показать свою власть над его жизнью, так жаждал «случайно» сделать Фалько жертвой «ямы» и стрельбища, но ничего не вышло.        Впрочем, тихая благодарность в сердце заключённого была адресована вовсе не этому монстру с ветром в голове. Фалько вспомнил, как Фрида, одна из молоденьких надзирательниц, с милой улыбкой все эти часы флиртовала с офицерами, пока те демонстрировали свои кривые стрелковые навыки. Фалько не любил женщин в том смысле, как другие мужчины, но сейчас он не мог не полюбить её кокетство, хоть и понимал, что Фрида – лишь очередная шестерёнка в машине смерти, которая могла убить певца.        Стрельбище осталось позади, и хлопки винтовок возобновились, едва Фрида покинула поле, сославшись на «неотложные дела». В этот раз стрельба хотя бы проходила по мишеням, а не по живым людям.        Раздалось несколько выстрелов, а потом настала тишина. После ухода Фриды и отсутствия каких-либо новых «особых» мишеней, мужчинам в мундирах быстро наскучило играться с винтовкой. Офицеры, побледневшие от холода, единогласно посчитали, что на сегодня с них хватит и что им самое время согреться в своих уютных общежитиях.        Всех заключённых, работающих на стрельбище, сгнали в одну колонну, вытолкав из поля. Несколько мужчин в полосатых робах получили приказ поднять два тела, застывших в снегу после удачных попаданий, и отнести их к общей линии, где офицеры сделали быстрый подсчёт – формальность на случай, если кто-то попробует убежать – в строю оказалось двенадцать живых и двое ликвидированных. Уцелевшие вскоре отправятся на очередной сизифов труд в каменоломни, лесопилки, иные стройки и так далее, а усопшие двинутся в сторону крематория, чтобы превратиться в горсть пепла в огне.        Даже мёртвых офицеры не оставляли в покое, словно не насытившись собственной жестокостью. Глядя на них, Фалько нахмурился: кажется, и смерть не могла принести покой в этом месте. Что же лучше: небытие или сизифов труд? Вот и наступил день, когда живые позавидуют мёртвым.        — Везучая ты дрянь однако, — фыркнул Ганс, бросив едва заметный взгляд на Фалько и потирая нос, покрасневший от мороза.        В сердце «Нахтигаля» тоже не было каких-то изменений. Фалько топал к баракам заключённых, так как все построения и переклички перед походами на работу или в столовую происходили именно там.        Возле бараков уже стояли знакомые лица: Пауль «Ростик» собрал всех жителей блока В в одну шеренгу, тыкая указательным пальцем в каждого заключённого по очереди:        — Так, одного забрали в лазарет, другого увёл Ганс, так что должно получиться восемнадцать… Раз, два, три, четыре, пять, шесть…        — Пауль! Не забудь этого, — Ганс воскликнул и махнул рукой.        «Ростик» повернул свою узкую, напоминающую жирафа шею, в сторону приведённого ему Фалько и недовольного Обершарфюрера.        Пауль прищурился, глядя на Фалько, будто хотел что-то сказать, но потом лишь молча кивнул и вернулся к перекличке:        — Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать...        Ганс же продолжал стоять рядом, сверля Фалько холодным, полным скрытой ненависти взглядом. Казалось, что при каждом взгляде на розовый треугольник его едва сдерживаемая злость вспыхивала с новой силой.        — Ну что, все живы? — недовольно проворчал он, сверяясь с Паулем.        Пауль снова прошёлся вдоль строя, бормоча под нос:        — Да, восемнадцать… Вроде все на месте.        — Так их двадцать же было. Что случилось с двумя из них? Подохли, я надеюсь?        — Почти. Одному случайно отсекло руку топором на лесопилке, а другой заболел.        Ганс кивнул, но взгляд его задержался на Фалько, который встал в общий ряд, чуть опустив голову. В воздухе повисла тишина, нарушаемая только нервным дыханием нескольких заключённых. Ганс, словно поймав взгляд Фалько, замер на месте, прищурившись.        — Неровно стоите, гниды! Совсем никакого уважения!        Фалько почувствовал, как по спине пробежал холодок. Опять? Да этот мужчина хоть когда-нибудь успокаивается? Он не стал отвечать, но молчание, похоже, лишь ещё сильнее взбесило Ганса. Внезапно он шагнул вперёд, его рука скользнула к кобуре на поясе и, не отрывая взгляда от заключённого, он вынул свой личный пистолет – блестящий, ухоженный «Вальтер», холодное дуло которого оказалось направлено прямо в грудь Фалько, его в розовый треугольник.        — Думаешь, ты хитрый, свинья? Думаешь, тебе всегда будет сходить всё с рук, а? — Ганс оскалился, его палец медленно прижимал спусковой крючок. — У нас есть одна традиция, Аврора. В таких случаях мы целимся… вот сюда.        Он прижал дуло прямо к розовому треугольнику на груди Фалько, будто целясь в мишень на стрельбище. Остальные заключённые молчали, как в оцепенении, никто не смел даже пошевелиться. Они очевидно мысленно делали ставки, застрелят ли Фалько сейчас или просто блефуют. Фалько чувствовал, как сердце стучит об рёбра, гулко отдаваясь в висках, но он всё же поднял взгляд, глядя прямо в глаза Гансу.        Ну всё, конец.        Теперь уж точно – что на этот раз выручит его? Септимий, стоящий рядом, боялся Ганса, другие заключённые – тоже, у Фалько в карманах было пусто, а после «ямы» и труда на стрельбище у него не было особо сил драться.        Но тут из дневного тумана, окутавшего лагерь, внезапно, но медленно возник высокий мужской силуэт – на заснеженной тропе появился мужчина, неспеша подходивший к Обершарфюреру «Гиене», надзирателю «Ростику» и «розовым» заключённым. Фалько на миг забыл о дуле пистолета, прижатом к его груди, и прищурился, чтобы рассмотреть незнакомого ему человека.        Очередной эсэсовец. Выглядел он впечатляюще – под высокий рост и статное телосложение была идеально подогнана тёмная, почти угольно-чёрная офицерская форма с позолоченными пуговицами, которые блестели в свете унылого зимнего солнца. Плотное пальто подчёркивало его прямую спину и широкие плечи, а из-под офицерской фуражки, по краям украшенной серебряной окантовкой, выбивались пряди густых, чёрных волос. Локоны волос были слегка взъерошены, и, несмотря на строгую униформу на пару с угрюмым выражением лица, это придавало его внешности лёгкую небрежность.        Лицо мужчины было покрыто лёгкой щетиной, как будто он лениво пренебрёг бритьём, но это лишь добавляло его облику сурового обаяния. Его скулы были чётко очерчены, а челюсть – крепкая, подчёркивала какую-то внутреннюю силу. Серые глаза, холодные и неподвижные, не выдавали ни капли эмоций, а лишь смотрели сквозь людей, в какую-то свою, неизвестную остальным глубину. Эти глаза напоминали застывший лёд, равнодушный ко всему, что происходило вокруг.        Незнакомец остановился недалеко от Ганса, за его спиной, взявшись за тёмную деревянную трость. На руках его были тканевые перчатки, чтобы не замёрзли.        Трость у него тоже была красивая. Казалось бы – трость, такое яркое свидетельство физического недостатка! А в руках этого эсэсовца даже трость смотрелась грозно. Его трость была покрыта лаком, с несколькими узорами дабы ублажить глаза, а её верх был выполнен в форме головы свирепого ястреба.        — Ганс, что-то случилось?        — Да блять, что сегодня за день-то такой! Какая сука решила отвлечь меня на этот... — Ганс воскликнул со свойственной ему эмоциональностью, но затем обернулся и замер. — ...Йохан? Ой, бляха, я тебя и не узнал…        «Ростик» тут же вытянулся в стойке, вскинув правую руку с прямой ладонью к солнцу:        — Хайль Гитлер, господин Гауптштурмфюрер!        — Вольно, — отмахнулся Гауптштурмфюрер, коротко кивнув.        У Фалько округлились глаза. А вот и командир лагеря – тот самый Гауптштурмфюрер, которого Ганс мимолётно упоминал в разговорах с другими офицерами или надзирателями, и о котором ему немного рассказывал Септимий.        — Так что здесь происходит? — Йохан изогнул одну из бровей.        — Да-а… просто показывал свой пистолет, ничего особенного, — поспешно ответил Ганс, пряча своё огнестрельное оружие «домой» в кобуру с видом уличённого школьника. — А ты как здесь оказался? Обычно ты ведь… э-э, из своего кабинета не вылезаешь.        — Решил совместить приятное с полезным. Голова болит от всей бумажной работы, нужно развеяться, — Йохан лениво пожал плечами. — Обхожу блоки по алфавитному порядку. Ищу заключённых, которые умеют играть на музыкальных инструментах или петь.        Лицо Ганса приняло комически сконфуженное выражение:        — И на кой чёрт тебе они?..        Гауптштурмфюрер недоверчиво глянул на заключённых, замёрзших и уставших, но всё равно невольно подслушивающих их фамильярный разговор. Из соображений сохранения какой-то тайны, он поманил «Гиену» к себе жестом руки, так как сам он затруднялся ходить из-за трости, неудобно погружающейся в снег при каждом шаге.        Фалько попытался напрячь свой слух. Он был певцом, да и в музыкальном училище сколько отпахал… Слух у него был хороший, к счастью.        — Концерт сорвался. Та певица, которая должна была приехать, в последний момент отказалась по личным причинам, — Йохан прошептал. Его голос и без того был хриплым, а сейчас и вовсе его шёпот казался набором случайных звуков.        Но Ганс без лишних вопросов всё понял:        — Да ну?!.. Нашёл бы другого музыканта тогда, на кой хер тебе кучка отморозков?        Йохан отстранился от друга, восстановив прежнюю громкость голоса:        — Я тоже сперва подумал так. Даже хотел написать письмо одному моему знакомому с просьбой о выступлении, но передумал в последний момент. В конце концов, концерт с заключёнными нашего лагеря – это куда более интересная идея. Таким образом, они могли бы любезно выразить свою благодарность к людям, приобщающих их к труду и исправлению своих ошибок.        Фалько едва смог удержаться от презрительной гримасы. Благодарности? Кому? Всем этим чудовищам, которые добровольно пытали людей ни за что? Наверняка он и Гауптштурмфюрер просто жили в разных мирах: один грелся в уютном кабинете и занимался спокойным административным трудом, а другой – выживал.        Ганс недовольно вскинул бровь:        — И из всех блоков ты решил выбрать именно блок любителей трахаться в сраку?        Гауптштурмфюрер поморщился в ответ на оскорбление, направленное в сторону узников:        — Мне не особо принципиально. Я же сказал, я просто обхожу все блоки по алфавитному порядку.        — Ну, раз уж так… — Ганс нахмурился и неохотно повернулся к шеренге. — Эй вы, рукоблуды и хуесосы! Есть кто из музыкантов?        Фалько опустил глаза вниз, к своим неудобным ботинкам. Да, он был музыкантом – учился в музыкальном училище, пел, понемногу умел играть на музыкальных инструментах... Но ему вовсе не хотелось развлекать этих чудовищ. Фалько не хотелось становиться ещё и цирковым животным, когда его ситуация уже напоминала ситуацию животного в зоопарке. Выделился он уже один раз! Нет уж, спасибо! Не в этот раз.        Ганс, лениво осматривая строй, заметил это гробовое молчание и, остановившись перед одним из заключённых, с ироничным презрением бросил:        — Что, испугались, девочки? — он посмотрел прямо, на случайного молодого мужчину. — Эй. Вот ты кто?        — Ар... Архитектор, господин Обершарфюрер.        — Архитектор, ой батюшки... — Ганс сморщился. — Даже представлять не хочу, какие строения может придумать гадкий педик.        Молчание продолжало затягиваться, давя на плечи всех «розовых полосатых». Заключённые неловко переглядывались, как будто каждый из них пытался избежать взгляда «Гиены» – благо, в отличии от него, Гауптштурмфюрер выглядел незаинтересованно и отстранённо, даже не смотря на них – и заодно найти кого-нибудь, кого можно было бы выставить как козла отпущения. Хотя в их случае скорее музыканта отпущения.        Кто-то из узников тихо кашлянул, а в глубине строя кто-то едва слышно выругался.        — Ну-с... — Ганс довольно ухмыльнулся. Он ненавидел каждого из «сто семьдесят пятых», но при этом не горел желанием их отдавать на более лёгкую работу. В чём же будет удовольствие, если он не сможет самолично «наказать» всех них за однополый блуд? — Кажется, тут музыкантов нет, Иоганн. Но обращайся, если тебе нужны будут низкосортные архитекторы, пхах!        Внезапно Септимий, стоящий ближе к началу шеренги, собрался с духом и обратился прямо к Гауптштурмфюреру:        — Господин Гауптштурмфюрер, если позволите... здесь есть один заключённый, который умеет петь.        Фалько помрачнел от этих слов. Сердце застучало быстрее, а дыхание стало тяжёлым. «Зачем он это сказал? Сам же сказал, не выделяться! Я и так сейчас на мушке!» — лихорадочно подумал он, не решаясь поднять взгляд. Септимий нарушил свой же совет, стоя почти вызывающе, как будто не только не опасался последствий, но и намеренно выделял Фалько из толпы за компанию.        Фалько пожалел, что вообще рассказал Септимию о роде своей деятельности при первой их встрече.        Ганс возмущённо нахмурился. Ну конечно, разумеется кто-то разрушит его извращённую идиллию.        — Ты что-то сказал, еврейская свинота? — произнёс он с ленивым пренебрежением, но в его голосе слышалась скрытая угроза.        — Я просто ответил на вопрос господина Гауптштурмфюрера, господин Обершарфюрер, — Септимий продолжил, сглотнув. — Здесь есть певец. Его зовут Фалько, он… — голос его на мгновение дрогнул, но еврей тут же взял себя в руки. — …он поёт.        — Певец?.. Этот?.. — Ганс растерялся, повернувшись к Фалько. — Ты, значит, певец? — усмехнулся нацист, его голос сочился издёвкой. — Прямо звезда, что ль?        Фалько и сам растерялся, а его лицо приняло нечитаемое выражение. Щёки залились румянцем от стыда. Он не знал чего ожидать, хотя в голове вырисовывались худшие варианты развития событий. Может, сказать что он не певец? Но тогда Септимию попадёт за «ложь».        — Ганс, не паясничай, — черноволосый комендант подошёл чуть ближе, рассматривая ново обнаруженного певца. — Так ты певец?        Фалько замялся:        — Я? Ну…        — Йохан, ты же не хочешь его забрать? У меня на этого педика планы, он из «буйных»! — Ганс недовольно воскликнул, ухватив командира лагеря за широкое плечо. — Да и вообще, что это за чушь?! Этих мразей надо на место ставить и на работу потяжелее пинками отправить, а ты этому ленивому гаду хочешь работёнку полегче дать?        — Ганс, хватит уже.        — Да что хватит-то?! Йохан, если тебе так нужна какая-нибудь ручная канарейка, так поищи её в других блоках! Здесь – нет! Я запрещаю! Такого не будет!        — Что?.. Пардон, чего? Запрещаешь? Мне? — Йохан вскинул бровь, будто не веря своим ушам.        Фалько, как и остальные заключённые, с недоумением наблюдали за этим обменом возмущений. Ну, хотя бы кричали не на них.        Хотя, правильнее сказать, односторонним обменом возмущений. Почти кричал и активно жестикулировал только взрывной Ганс, в то время как комендант, более вежливый и сухой характером, не понимал, в чём причина такого поведения.        — Я и так был против, чтобы опять отвечать за заднеприводный блок, а теперь ты ещё и условия хочешь им получше сделать?! Это что, блять, за внезапный момент альтруизма?!        — Ты либо что-то путаешь, либо переворачиваешь мои слова. Кому – «им»? Ганс, мне просто нужен музыкант. Не неси бред.        — Да таких, как он, в «яму» или сразу в крематорий надо! Йохан! — Ганс метнул полный ярости взгляд в сторону Фалько. Фалько сглотнул, в напряжении ожидая результата диалога между двумя эсэсовцами. Так вот чего «Гиена» резко начал нести околесицу – он просто не хочет упускать сладкий шанс сгубить «педика», который ему насолил.        — Всё, хватит! — жёстко сказал Йохан, резко обрывая спор.        Он выпрямился, придав голосу формальность и решительность:        — Это не обсуждение, господин Обершарфюрер, это – мой приказ как коменданта. Если я сказал, что мне необходим музыкант – вы обязаны мне предоставить его, вне зависимости от вашего личного мнения!        — Но..!        — Никаких «но»! Соблюдайте субординацию!        Ганс нервно зыркнул сначала в сторону Йохана, а затем в сторону Фалько, словно выжидая, пока кто-то из них двоих передумает. Но в итоге сдался и выдохнул, махнув рукой и сжав зубы:        — Ой, сука… хер с вами. Забирай, раз он тебе так нужен.        Йохан издал едва заметный вздох облегчения, одержав маленькую победу над упрямым брюнетом. Подняв подбородок, он отдал звучную команду:        — Фалько, значит? Шаг вперёд!        Фалько тут же среагировал на чёткий приказ, покинув общий строй одним широким шагом.        — Ты пойдёшь со мной.        Йохан кивнул. Развернувшись, он зашагал к административному зданию, оставляя позади разгневанного Ганса и оцепеневших заключённых. Фалько же поспешил за ним, немного отставая – Йохан хоть и прихрамывал, опираясь на трость, но двигался быстро и уверенно, и Фалько приходилось почти семенить, чтобы не отставать.        Но перед тем как уйти на приличное расстояние, позволив остальным слиться с окружающим их белым морем, Фалько обернулся.        Ганс грыз собственную губу от досады и хмурился, гневно смотря им вслед.                      Идти рядом с комендантом было странно и даже неловко. Фалько поймал себя на мысли, что с трудом понимает, чего ему ожидать от этого человека и чего от него хотят. Нет, он помнил, что Гауптштурмфюрер искал музыкантов для какого-то локального концерта, но из-за волнения в животе завязался неприятный узел, а голова совсем не хотела рационально думать.        Пока они двигались по лагерному двору, Фалько замечал, как остальные узники – «зелёные», «красные», «жёлтые», «розовые», абсолютно все – двигались длинными колоннами в сторону лагерной столовой, готовясь обедать. Когда он и Йохан проходили мимо какого-то строя, заключённые оттуда бросали на него мимолётные, тягучие взгляды – кто-то смотрел с завистью, а кто-то с опасением. Они сами наверняка не понимали, к добру это или к худу. Для них просто было очень противоестественно видеть, как комендант уходит куда-то со случайным лагерником.        Постепенно, грязный снег сменился на аккуратную, вычищенную дорожку. Фалько поднял взор на спину черноволосого эсэсовца. Йохан фактически спас его от лап Ганса, но на душе у него всё равно оставался холодок страха. Ведь Йохан – комендант. Комендант концентрационного лагеря, и не могло быть никаких иллюзий насчёт того, на чьей он стороне.        Пока они шли, Фалько пытался осмыслить его фигуру для самого себя – как воспринять этого человека? Он вспоминал, как Ганс, взбешённый до предела, пытался запретить коменданту забрать Фалько, горя желанием мести за разбитый нос. А Йохан только посмотрел на него каким-то равнодушным, лишь слегка оскорблённым нарушением субординации взглядом – и то, почему-то этот взгляд казался наигранным. В нём не было той ярости, иррациональности и резкости, что у Ганса, но именно это и пугало. Йохан не кричал, не выплёскивал эмоции. Совсем ничего, даже в его глазах жизнь словно потухла. Комендант производил впечатление то ли жуткого, то ли просто уставшего человека.        Но ведь именно такие люди и были самыми опасными, разве нет? Комендант напоминал собой мутный, глубокий омут полный чертей в красивой обёртке.        «Такой может отдать приказ, не дрогнув, — мелькнуло у Фалько в голове. — Ему не надо злиться, кричать или доказывать что-то – он просто решает. Надеюсь, что я не прав…».        Фалько и Йохан вскоре достигли административного здания — сердца «Нахтигаля». Здание выделялось своей высотой в два этажа и архитектурой: массивные стены, холодные и серые, контрастировали с окружающими лагерными постройками.        — Заходи. Нам на второй этаж.        Так как до этого эсэсовец шёл впереди, Йохан открыл тяжёлую деревянную дверь, на сей раз пропуская Фалько вперёд. Фалько сразу почувствовал тёплый воздух, обволакивающий его после холодных бараков и морозной улицы. Уют внутри здания было настолько неожиданным, что поначалу вызывал у него лёгкое головокружение, словно после долгого пребывания на морозе он опьянел от одной лишь теплоты.        Доски под ногами тихо скрипнули, когда они стали идти дальше по длинному коридору. Стены коридора были окрашены в тусклый бежевый цвет, а над головой висели лампы, мягко освещающие пространство. Пускай сейчас и был день, в коридоре совсем не было окон, из-за чего у Фалько появилась ассоциация с погребом. По бокам коридора тянулись ряды идентичных друг с другом дверей, каждая с блестящей металлической табличкой рядом, указывающей на назначение помещений: «Секретарь», «Складное помещение», «Архив», «Конференц-зал»… В воздухе ощущался слабый старой бумаги, смешанный с чем-то душисто-деревянным.        Коридор был на удивление пуст, лишь изредка из кабинетов выходили офицеры в чёрной форме СС. Они быстро и безразлично проходили мимо, погружённые в свои дела, останавливаясь лишь чтобы поздороваться с Йоханом. «Хайль Гитлер, господин Гауптштурмфюрер!». «Зиг хайль, господин комендант!». Фалько поморщился.        — Лестница в конце коридора. Просто иди прямо.        Дойдя до лестницы, Фалько устремился вверх, перепрыгивая через одну ступеньку.        На втором этаже административного здания обстановка не сильно отличалась. Дверей было чуть поменьше, и в основном это были ещё один архив и чьи-то кабинеты.        Стены украшали плакаты с пропагандистским содержанием. Они были и на стенах первого этажа, но Фалько был так занят чтением табличек, что заметил их только сейчас.        На первом листе красовалась яркая, большая белая надпись «ТЫ – фронт!». В центре композиции был изображён обнажённый по пояс мужчина, крепкий и мускулистый, с молотом в руке. Фабричный рабочий. Сзади мужчины, словно проекция, был нарисован симпатичный силуэт солдата Вермахта в каске, с уверенностью смотрящего куда-то вперёд, в «светлое» будущее. Идеал немецкого рабочего класса – трудящийся в поте лица на благо Германии и фронта. «Труд концлагерей наверняка ценится так же высоко, как и труд рабочих среди ярых любителей национал-социализма. Мол, раз уж вы не служите на фронте, то помогайте здесь…» — подумал Фалько.        На втором было написано «Одна борьба, одна воля, одна цель: Победа любой ценой!». За последние пару лет среди немецкого народа стала очень популярна идея о единстве – это повлияло и на искусство. Художники стали чаще рисовать образы отважных, дружных блондинов с острыми скулами, так и стимулирующих патриотизм в обычных людях. Так и здесь: на листе композиция разделилась на верх и низ. Вверху были изображены солдаты, бросающиеся в бой с высоко поднятым красным флагом Третьего Рейха, сжимающие в руках винтовки и что-то кричащие. На их фоне даже был изображён танк. А внизу композиции были нарисованы гражданские: мужчины, женщины, молодые и не очень… Очередной призыв к поддержке военный действий и строгого режима. Дескать, вместе мы непобедимы.        Третий же плакат, «Победа будет за нами!», казался не таким интересным на фоне своих двух собратьев. Композиция состояла из одного эсэсовца, стоящего посреди поля боя. Позади него гремели взрывы и выстрелы, но он совсем не обращал на них внимания. Идеал героя – такого величественного, стоящего рядом с гордо развивающимся флагом с большой свастикой. В двух словах, истинный немец.        — Кабинет рядом с лестницей, с правой стороны. Почти пришли.        Фалько завернул направо, и наконец увидел ту самую металлическую табличку – «Комендант, Гауптштурмфюрер Йохан Кайзер».        — Входи, — коротко бросил Йохан, открывая дверь и первым заходя внутрь.        Фалько осторожно прошёл в кабинет, тут же приступив к осматриванию неизвестной обстановки. Комната была просторной, с высоким потолком, но не такой холодной и аскетичной, чего Фалько бы ожидал от офиса командира концентрационного лагеря. В левом углу стоял массивный письменный стол из тёмного дерева, украшенный резьбой и тщательно отполированный, да так, что можно было запросто разглядеть собственное отражение. На столе лежали аккуратные стопки бумаг, перья для письма и чернильница из металла – Фалько невольно подметил, что все предметы хранились в абсолютной чистоте и порядке. Какая-то помешанность, не иначе! У коменданта были гладко прилизанные волосы без единой выбивающейся пряди, на униформе не было ни одной складки, а в его кабинете царили симметрия и педантичность.        Под лампой с бордовым абажуром на столе поблёскивал серебряный портсигар. Впрочем, оно и неудивительно, нынче много кто курил, особенно солдаты или правоохранительные органы... Йохан, к счастью, не вонял табачным дымом за счёт своего одеколона.        По левую сторону от стола стояло два шкафа. Один из них – высокий книжный, полки которого были заполнены толстыми томами, основательно расставленными по размеру и по темам. На верхней полке располагалась классическая литература, на средней – военная, а на нижней... Книги выглядели почти новыми, будто их больше держали для вида, чем для чтения.        Второй шкаф разделялся на две половины: верхнюю, огороженную стеклянными дверцами, и нижнюю, скрытую обычными деревянными. На верхней полке хранились личные вещи: пара фотографий в тонких, металлических рамках и какие-то тонкие, но многочисленные папки. Там же лежала коллекция наград и каких-то военных значков. Рядом даже стояли небольшие модели военной техники, выкрашенные в тёмные, маскировочные цвета. Кажется, Гауптштурмфюрер испытывал особую любовь к фронту?        Рядом со столом находилось и узкое окно, откуда открывался вид на лагерь. Сюда слабо проникал свет из-за расположения кабинета, поэтому в комнате царил мягкий полумрак, который разбавлялся только мягким светом этой настольной лампы в абажуре и тусклыми лучами, пробивавшимися сквозь пасмурные облака. Подоконник был чистым, на нём лежал всего один предмет – небольшой бинокль, который, судя по состоянию, использовали регулярно. Для наблюдения? Или, может, Йохану нравилось высматривать заснеженный лес.        Фалько заметил и несколько предметов мебели, которые добавляли кабинету ощущение уюта: у стены, прямо напротив письменного стола, стоял кожаный диван, потёртый, но надёжный, с накинутым сверху тёплым пледом. Чуть левее дивана – маленький журнальный столик с чайным сервизом. Чуть дальше, за столом, стоял невысокий сейф, который почти сливался с полумраком.        И наконец, внимание Фалько привлекло симпатичное пианино подле узкого окна. Пианино! Здесь-то! Его захлестнула необъяснимая волна какой-то тоски по дому и по его консерватории, увидев знакомый музыкальный инструмент. Пускай разум и был затуманен помыслами о тяжести лагерной жизни, но его пальцы помнили, каково это – нажимать на гладкие клавиши.        — Присаживайся, — указал Йохан на простой деревянный стул напротив своего стола.        Сам Йохан встал подле вешалки, скидывая с плеч тёмное пальто и аккуратно вешая его. Униформа его не особо отличалась от униформ других офицеров, разве что тем, что выглядела аккуратней. Ни одной складки. Все пуговицы на месте. Галстук находился ровно посередине груди.        Фалько сел, нервно поджав пальцы, и вскинул взгляд на серые глаза офицера, ощущая нарастающее напряжение. Внутри боролись противоречивые чувства: инстинкт выживания шептал оставаться незаметным, но оно тут же смешивалось с желанием бросить вызов. Фалько и сам уже не понимал, чего он хочет и что ему надо делать. Он просто хотел выжить.        Йохан опустился на свой стул, скрестив руки на массивном деревянном столе, и наконец нарушил тишину:        — Ты только поёшь? Любитель?        Фалько замер на мгновение, обдумывая, как бы ему лучше ответить. Ему казалось, что любая фраза сейчас могла бы стать ошибкой, раскрыть больше, чем он хотел бы, или случайно задеть эсэсовца – кто знает, что у того в голове… Как вообще нужно вести себя в разговоре с высокопоставленным офицером? Блондин нервно прошёлся языком по пересохшим, потрескавшимся губам.        — Ну… — он прочистил горло, стараясь говорить спокойно. — Не совсем, господин Гауптштурмфюрер. В детстве я учился в музыкальной школе, а позже поступил в консерваторию здесь, в Мюнхене.        Йохан, казалось, внимательно слушал, слегка кивнув, когда услышал про консерваторию. В его взгляде промелькнул интерес, но его лицо оставалось бесстрастным.        — Местный, значит?        — Да, — тихо ответил Фалько, отводя взгляд. — Я прожил в Мюнхене всю свою жизнь.        — Мюнхен… — Йохан слегка улыбнулся, будто воспоминание проскользнуло у него в мыслях. — Красивый город. Я тоже вырос в Мюнхене, очень приятно встретить земляка.        Фалько кивнул, не совсем понимая, зачем нацисту эта непринуждённая тема в беседе. Ощущение было странным, совершенно чуждым – будто Йохан пытался не просто допросить его, но понять, кто перед ним.        — Какой была учёба в консерватории? Какие музыкальные занятия там проходят? — неожиданно спросил Йохан, слегка наклонив голову, изучая лицо юноши. — Лишь пение?        — Сольфеджио, вокал, игру на музыкальных инструментах, разбор произведений композиторов, — Фалько стал пересчитывать на пальцах дрожащей руки. — До того, как я… ну, попал сюда, я был на четвёртом курсе обучения. Почти закончил, ещё бы один курс – и всё.        Фалько позволил себе предаться воспоминаниям о самом уютном и сладком периоде своей жизни, ещё до страстей с Фредериком и попадания в этот ад на земле. Юношество. С самого детства он был предан музыкальному делу, наивно мечтая о большой сцене, где он бы стоял с гордо выпрямленной спиной, купаясь в свете софитов. Из таких вот юношеских мечтаний и рождаются самые яркие звёзды!        Фалько провёл пальцами по колену, пока Йохан что-то говорил про Мюнхен и его великолепные площади, а Фалько невольно погрузился в воспоминания, которые, казалось, только и ждали подходящего момента, чтобы вырваться наружу. Консерватория… Такой близкий и одновременно недосягаемый теперь мир – был ли он вообще когда-то? На фоне всей этой лагерной унылой повседневности и ломоты в костях, мир по ту сторону колючей проволоки казался таким нереальным.        Сначала перед глазами всплыли мелкие, казалось бы, незначительные детали: запах старого дерева, которым пахло от пюпитров, мелкая пыль на струнах фортепиано, крошечные трещинки на лакированной поверхности, в которые он вглядывался во время длинных занятий, слабый аромат старого лака от смычков скрипок.        Вспомнился момент поступления перед первым курсом, когда Фалько впервые стоял на сцене перед своими будущими преподавателями. На нём был новый костюм, чуть великоватый, доставшийся от отца и подлатанный заботливой матерью, которая верила, что её сын – будущий знаменитый композитор не хуже Баха или Моцарта. А учитывая, что его родители прошли через Великую войну и были людьми старой закалки, подобная поддержка была на вес золота.        Он помнил, как холодели руки от волнения, и как всё исчезало, стоило только зазвучать первым аккордам. Музыка окутывала его, заполняя всё внутри, освобождая от тревог и страхов. Музыка жила в нём всю его жизнь, и была неотъемлемым его союзником.        Но больше всего Фалько помнил встречи с профессором Крамером – смешным старикашкой, носящим круглые очки с толстыми линзами и любящим рассуждать об абсолютно не относящихся к урокам темах.        — Вот ты, Фалько, очень похож на ноктюрн, — говорил немолодой профессор, смотря, как его ученик нежно протирает закрытое фортепиано после очередного урока. — Ноктюрны такие мечтательные, даже элегантные в своей лиричности, я бы сказал. Но в то же время и слегка упрямые, такие своеобразные и грустные. Чудный жанр.        — Я-то?.. Ноктюрн?.. Но я же не музыкальное произведение, господин Крамер, — Фалько тихо хохотнул в ответ. — Вы вообще о чём? Хотите обсудить музыкальные жанры?        — Вот вроде учишься уже какой год, а как однако плохо ты чувствуешь музыку, Фалько. Я про то, какая музыка исходит от тебя, — Крамер горько усмехнулся. — Музыка же повсюду, в тебе она тоже есть. Вот если прислушаться, даже лёгкий вечерний бриз может показаться красивой симфонией.        — Хм-м-м… Вот иногда я вроде бы начинаю вас понимать, а потом вы говорите что-то такое, и я не пойму, чего вы от меня хотите.        — Не бывает в жизни бесполезной информации, Фалько. Быть может, когда-нибудь ты станешь композитором и захочешь посвятить какому-нибудь человеку мелодию, — профессор задумался, облокотившись щекой об кулак. — Может, этот человек окажется маршем, а может, сонатой… Подумай как-нибудь над музыкой в наших сердцах и в окружении. Пригодится.        Фалько испустил вздох, уставившись на сидящего напротив мужчину.        — Вы ведь хотите, чтобы я сыграл вам что-нибудь, да, господин Гауптштурмфюрер?.. — тихо спросил он, стараясь сделать собственный тон мягче. Затем, узник обратил внимание на стоящее неподалёку пианино. — У вас очень симпатичное пианино… Я как раз умею на нём играть. Давайте я вам продемонстрирую, что умею?        Йохан кивнул, подался вперёд, словно охваченный неким любопытством, хотя его взгляд оставался холодным и неподвижным, как зеркало.        — Пример бы не помешал, — ответил он.        Фалько глубоко вздохнул, медленно подошёл к пианино и провёл пальцами по гладким клавишам, чувствуя под ними их прохладу. Они ощущались такими родными, пускай он и не видел конкретно это пианино ни разу в жизни до этого момента. Тем не менее, его сердце сжалось так, словно он увидел давно утерянного родственника.        Какую же мелодию сыграть?.. Интересно, а если сейчас он понравится Йохану, то быть может, ему откроются какие-то привилегии?.. Нравится ли музыка вообще Гауптштурмфюреру?.. Лишь бы не сфальшивить от нервов.        Спрашивать о предпочтениях эсэсовца почему-то было страшно. Только Фалько хотел повернуться и открыть рот, как взор его тёплых глаз встречался с серыми, будто ненастоящими глазами собеседника. И вроде бы Йохан был не жутким, даже наоборот, так повседневно пообсуждал Мюнхен с «унтерменьшем», а всё равно…        Фалько вспомнил слова Крамера о том, что музыка живёт везде, что «даже у тишины есть своя мелодия». А мелодия – это вариант экспрессии своих потайных чувств. Завуалированных желаний. Сердечных тайн.        «Даже у тишины есть мелодия». И сейчас эта тишина казалась блондину особенно тяжёлой, наполненной глухими стуками шагов охранников из коридора, видом шагающих из столовой обратно в бараки заключённых, запахом страха и отчаяния. Какая мелодия могла бы отразить всё это?        Фалько остановился на одном произведении – «Лунная соната» Бетховена, строгая классика, которую он ещё в музыкальной школе заучивал наизусть для экзаменов. Меланхоличный, тревожный мотив мелодии идеально подходил под холод и отчуждённость, которые царили вокруг. Положив пальцы на клавиши, он закрыл глаза и начал играть. Да поможет ему Бог понравиться коменданту. Мягкие, печальные звуки заполнили комнату, распространяясь, словно незримая тень.        Ноты потекли одна за другой, будто рассказывая историю – историю боли, тоски и надежды, захороненной глубоко-глубоко под слоем садизма и смерти. Фалько играл медленно, словно боялся разбудить этот страшный мир за пределами кабинета, но каждая нота будто всё сильнее проникала в его душу.        Его пальцы плавно скользили по клавишам, передавая каждое чувство, которое он держал внутри. Это была его личная исповедь, пение души. Он почти не замечал, как Йохан сидит неподвижно, слушая его игру. В этот момент Фалько играл не для него, не для нациста, а для себя и для всех тех, кто не мог высказать свою боль словами.        И снова он вернулся к идеям о свободе и о помощи другим. Можно ли считать подобное «почтение памяти» через музыку помощью?        Когда последний аккорд стих, комната снова погрузилась в тишину. Фалько медленно убрал руки с клавиш, будто прощаясь с этим коротким моментом свободы, и повернул голову, обращая взгляд на Йохана.        — Господин Гауптштурмфюрер, что вы думае- Ой! — Фалько ахнул.        По тёмному столу командира «Нахтигаля» потекла тёмно-синяя жидкость. Чернила. Йохан так увлёкся прослушиванием сонаты, что в какой-то момент неосторожно махнул рукой, перевернув тем самым собственную чернильницу.        Темно-синий поток, текучий и беспокойный, прорезал стол, как змея, оставляя за собой широкую кляксу, контрастировавшую с фанатичной чистотой кабинета.        Йохан вздрогнул, словно очнувшись от гипноза, вызванного мелодией, и на миг замер, будто удивляясь собственной неуклюжести. Пальцы его все еще напряжённо сжимали воздух, а глаза быстро пробежали по поверхности стола, отмечая масштабы бедствия. Щёки у него воспылали.        — …Чёрт! — вырвалось у него с запоздалым осознанием.        Он тут же подался вперед, рвано перехватив взгляд с Фалько на чернильное «озеро», и начал искать что-то, чем можно было бы вытереть чернила. Взгляд метнулся по комнате: гладко вымытые полы, идеально ровные бумаги, ни следа спонтанности. Случайное пятно в таком месте выглядело вопиюще, как гнойная язва на коже. Йохан выругался снова, вспоминая, что тряпка для уборки, как назло, видимо осталась в комнате для хранения.        Фалько тут же опешил:        — Извините, вам… вам не понравилось? Я могу сыграть что-то другое!        — Не нужно, всё в порядке, — замялся эсэсовец. — Люблю хорошую музыку. Просто нечасто её слышу.        Йохан взял какую-то тряпку из нижней части одного из шкафов, тут же приступив к уборке. Он стоял полубоком к Фалько, поэтому последний не мог понять, является ли сарказмом такое одобрение. Тишина комнаты наполнилась приглушённым трением ткани о дерево и шуршанием бумаг, пострадавших от злополучного пятна.        Фалько наблюдал за этим, чувствуя, как сердце вновь начинает колотиться в груди, словно напуганный соловей в клетке. Мог ли он позволить себе хоть слово? Хоть попытку сделать момент менее напряжённым? Наконец, почти инстинктивно, он выдохнул первую мысль, которая пришла ему в голову:        — Вам тоже нравится музыка? — спросил он, слова прозвучали почти шёпотом, но тишина в комнате не оставила им шанса остаться незамеченными. Может, это оно и к счастью.        Йохан, всё ещё не поднимая взгляда и продолжая сосредоточенно оттирать чернильное пятно, хмыкнул. Фалько почувствовал, как в его животе вновь сжался узел страха. Разобрать, был ли это сарказм или искреннее одобрение, было невозможно. Господи, как же тяжело определить намерения такого холодного человека лишь по голосу!        — А кому не нравится? — ответил Йохан, голос его был на удивление ровным и опять непонятным. — Классическая музыка – это шедевр... По радио часто транслируют классику, — добавил Йохан, на этот раз чуть мягче, но не оборачиваясь. — Не помню названия программы... но я её всегда включаю, пока разбираю бумаги.        Фалько ощутил, как напряжение, сковывавшее его грудь, слегка ослабло. Есть контакт. Есть!        — Да? Я тоже люблю... вернее, любил слушать музыкальные программы... — голос его зазвучал немного увереннее. — А ещё любил концерты и театр. Там музыка звучит совсем иначе, чем на радио – такая живая, заполняющая всё пространство, почти что дышащая.        Йохан на миг замер, словно размышляя над чем-то важным, и только затем обернулся чтобы на Фалько. Музыкант продолжил:        — Вы когда-нибудь были в театре, господин Гауптштурмфюрер?        — Театр, говоришь…        — Да-да, театр. Например, Каммершпиле. Вы когда-нибудь бывали там?        Каммершпиле, камерный театр Мюнхена или же «садовый павильон», как его называли в народе. Один из самых выдающихся мюнхенских театров, придуманном в девятнадцатом веке, и построенном ещё на самом рассвете двадцатого века.        Каммершпиле, камерный театр Мюнхена, или же просто «садовый павильон», как его ласково называли в народе, был не просто театром, а настоящей сокровищницей искусства их города. Он был задуман аж в девятнадцатом веке и построен на самом рассвете двадцатого века, чтобы стать местом, где искусство нашло бы своё высшее выражение. Огромные, поражающие воображение Фалько каждый раз, сценические залы были изящно украшены лепниной и милыми узорами, отражая ту изысканную атмосферу, которую мюнхенцы ценили и берегли, как неотъемлемую часть своей культуры. Каммершпиле также был известен своей исключительно прогрессивной репутацией, привлекая самых смелых режиссёров и актёров, которые обожали экспериментировать с новыми формами театрального искусства. Там ставили пьесы Ибсена, оперы Вагнера, даже Чеховские пьесы, такие как «Три сестры» или «Вишнёвый сад»... Жаль только, что цензура исключила ряд произведений из репертуара театра. Нынче в Каммершпиле или в Национальном театре показывали по большей части лишь патриотические спектакли связанные с любовью к Родине и героизму.        — Конечно. Последний раз я там был в… — комендант цокнул. — …тысяча девятьсот сорок первом, кажется? Господи, неужели уже два года прошло? Давненько я не был в «садовом павильоне».        — Работа не позволяет, я полагаю?..        — Я ведь комендант, разумеется не позволяет. Работа обязывает меня быть здесь почти всё время, да и заместителя у меня нет. «Нахтигаль» ведь небольшое место.        — Позвольте поинтересоваться, господин Гауптштурмфюрер, на какой спектакль вы ходили?        Йохан задумался, наклонив голову набок:        — Хм-м-м… Если память мне не изменяет, это была опера, а не спектакль. И не немецкая. Мировая классика… «Фауст» господина Гуно. Слышал о такой?        — Не припомню. Не могли бы вы рассказать, о чём она, господин?        Эсэсовец, теперь уже втянутый в светский разговор об искусстве, с удовольствием кивнул. Его серые глаза посмотрели на узкое окно кабинета, любуясь общим видом концлагеря.        Часы на стене возле диванчика тихо тикали. Было уже два часа дня.        — Стыдно такое не знать. «Фауст» – это же опера, основанная на произведении нашего писателя, Гёте, — Йохан плюхнулся назад в свой стул, вертя собственную трость в руках. — Опять-таки, если я не ошибаюсь, это опера о поиске смысла жизни… Мужчина по имени Фауст призвал чёрта, влюбился в молодую даму и прошёл целый круг соблазнов, чтобы постичь вершины собственной души.        Фалько замолчал, обдумывая слова нациста. Можно было возрадоваться – узник нашёл слабую точку в этой глыбе льда, которой было искусство. И, о спасибо счастливому случаю, эту тему Фалько мог поддержать!        — Вам близка тема смысла жизни, господин Гауптштурмфюрер?        — А кому нет? — Йохан горько усмехнулся какой-то кривой ухмылкой. — Я лишь ценю наше немецкое наследие, как и подобает патриоту. Пускай в оперу произведение Гёте возвели и лягушкоеды… это всё равно именно наше наследие.        Фалько незаметно поморщился, услышав оскорбительное «лягушкоеды». Не желая развивать тему, склоняющуюся к ненависти ко всем не-немцам, блондин сместил фокус диалога:        — Опера это очень красивая вещь, господин Гауптштурмфюрер, я полностью с вами согласен, — немного лести не помешает. — Я подумывал стать оперным певцом, жаль вот только, что мой контртенор не пользовался бы популярностью. Даже в хоре музыкальной школы в детстве я выделялся.        — Контртенор?        — Именно. Это вид певческого голоса, господин Гауптштурмфюрер, самый высокий. А вот у вас, например, баритон… Если бы вы стали певцом, вас бы точно полюбила публика – басы и баритоны нынче в моде.        Губы Йохана дёрнулись в улыбке, и тот хохотнул:        — Сочту за комплимент. Обязательно запомню.        Редкая улыбка коменданта побудила Фалько продолжить обсуждение опер, театра и искусства:        — Я не был на представлении «Фауста», но однажды был на «Свадьбе Фигаро». Тоже опера… Я её посмотрел, когда был ещё на первом курсе консерватории, и она мне очень понравилась. Вы знаете её?        — А-а… та история о слуге, обдурившего собственного хозяина? — Йохан фыркнул и слегка нахмурился. — Фигаро не помешала бы дисциплина.        — Ну… это комедия про любовь, господин Гауптштурмфюрер, — Фалько тут же замялся, увидев неодобрение на лице мужчины. Чёрт, не то. — Вам не нравятся истории про любовь?        — Никогда никого не любил.        После этих слов Йохан отвернулся, дабы выкинуть промокшую тёмно-синей густой жидкостью тряпку в мусорное ведро под своим столом. Фалько же слегка запаниковал, заёрзав на стуле у пианино.        — Мы немного отошли от темы, из-за которой я позвал тебя сюда, — сказал Йохан. — Офицерам нужны развлечения время от времени, как никак, рутина надоедает… Поэтому я решил организовать небольшое мероприятие для них. Концерт, вернее. Всё как нужно: пение, новенькие инструменты, грамотно подобранная музыка… И раз уж ты певец, который заодно умеет играть на пианино, то точно пригодишься.        — У вас есть какие-нибудь конкретные пожелания к музыке?.. В лагере есть труппа?..        — Нет, — покачал эсэсовец головой. — Поэтому начнём с этого.        Йохан одним движением руки взял с левой стороны своего стола небольшую записную книжку. Она была совершенно пустой, поэтому он без лишних сомнений вырвал один листок и протянул его Фалько. Затем он протянул ему карандаш – неудобный, крошечный и не заточенный, больше напоминающий уродливый огрызок.        Тем не менее, его выбор остроты карандаша был крайне логичен – Фалько всё ещё был заключённым, пускай и довольно… творческим и просвещённым. Если бы Йохан дал ему чернильную ручку или свеже заточенный карандаш, то он бы подверг опасности охранников и других офицеров, которых музыкант мог бы заколоть этим самым острым концом.        — Ни пером, ни чернильной ручкой ты не сможешь писать, так как у тебя нет чернил… Поэтому будешь писать карандашом. Запиши на лист пару классических произведений, которые ты в силах исполнить. Завтра мы с тобой составим программу для концерта и на её основе сделаем полный обход по лагерю, чтобы найти подходящих музыкантов. Понял?        — Понял, господин Гауптштурмфюрер, — сглотнул узник. — Я могу идти?        — Да. Можешь ступать.        Йохан поднялся со своего стула, оперевшись на свою трость. Он открыл дверь, ведущую из своего кабинета, и громко гаркнул, кого-то увидев: «Конвой!».        Раздались шаги тяжёлых ботинок. На пороге коменданта тут же материализовались двое мужчин, поприветствовавших его и отсалютовав:        — Добрый день, господин комендант!        — Зиг хайль, господин Гауптштурмфюрер!        — Проводите этого заключённого до его барака, — Йохан бросил им, затем мельком глянув на розовый треугольник на его худой груди. — Блок В. И передайте господину Обершарфюреру, что завтра я снова заберу его примерно в это же время. Возможно чуть позже.        — Есть, господин Гауптштурмфюрер!        — Так точно, господин комендант! Будет исполнено!                      В кабинет Йохана раздался громкий и требовательный стук, прервавший его погружённые в раздумья наблюдения за происходящим за окном. До этого комендант стоял, сложив руки за спиной, и внимательно всматривался в серое зимнее поле, где узники, сгорбившись, бегали под окриками охранников. Недавно прибыла новая партия заключённых – их привезли всего полчаса назад на громоздких грузовиках. Теперь их торопливо выстраивали в линию, подгоняя безжалостными пинками и ударами палок, чтобы зарегистрировать и провести через первые лагерные процедуры. Все офицеры и охранники уже мечтали расползтись по общежитиям и вытянуться в кроватях, из-за чего они без остановки били всех подряд и подгоняли гораздо громче, чем делали это утром или днём.        Это зрелище, ставшее привычным для Йохана за всё время на посту коменданта, оставляло в душе странную смесь усталости и уныния. Последние месяцы новые партии узников поступали всё чаще, и эти бесконечные потоки лиц, испуганных и потерянных, сливались в одно бесконечное, бесформенное множество. Среди толпы черноволосый эсэсовец различал молодых мужчин, мальчишек, которые, едва сдерживая слёзы, прижимались к своим отцам, и даже стариков с усталыми, но всё ещё гордо поднятыми головами.        Толпа разделилась на четыре группы: первые, кто уже упал замертво под тяжестью долгого пути, пуль солдат и отсутствия сил; вторые, кто проходил регистрацию и терпеливо ждал своей очереди; третьи, у кого изымали чемоданы с личными вещами, сбрасывая их в одну большую кучу; и четвёртые, кого уже отправляли на бритьё головы и выдачу лагерной униформы. Знакомая, почти механическая процедура, которую Йохан знал до мельчайших деталей.        Часы на стене показывали без пяти девять часов вечера. Тяжёлая тишина кабинета, лишь иногда прерываемая приглушёнными криками снаружи, ощущалась странно тоскливой.        — Войдите! — коротко бросил Йохан, не поворачиваясь от окна.        Дверь скрипнула, и в комнату вошёл один из офицеров, по полоскам на воротнике узнаваемый как штурмфюрер Карл Кох. Он вытянулся, чётко отдав честь:        — Хайль Гитлер, господин Гауптштурмфюрер! Разрешите доложить!        Йохан наконец обернулся, взглянув на офицера без особого выражения:        — Разрешаю, докладывайте.        — Господин Гауптштурмфюрер, — начал штурмфюрер Кох, не отрывая глаз от Йохана. — Партия новых заключённых прибыла в полном составе, всего пятьдесят два живых человека. Из них тринадцать человек не выдержали поездки и были мертвы уже при выгрузке. Оставшиеся распределены для регистрации и санитарных процедур. Сейчас мы проводим первичный осмотр и отбираем тех, кто будет пригоден к работе.        Йохан кивнул, прищурившись, словно обдумывая полученную информацию. Его глаза, холодные и обездоленные по-своему, скользнули обратно к окну. На улице уже начинали появляться яркие свечения от ламп, освещавших лагерь по ночам.        — Продолжайте, штурмфюрер Кох, — сказал Йохан, его голос был ровным, но что-то в нем заставляло офицера выпрямиться ещё больше. — Вам есть что добавить или на этом доклад закончен?        — Да, есть, господин Гауптштурмфюрер. В числе прибывших подавляющая часть – это мужчины в возрасте от шестнадцати до тридцати лет, выглядят крепкими. В последнее время смертность на лесопилке возросла, так что отправив их, мы можем восстановить эффективность работы нашего лагеря. На этом всё.        — Благодарю, штурмфюрер Кох. Очень приятные новости. Можете идти, — Йохан вздохнул.        — Есть, господин Гауптштурмфюрер!        В одиночестве, казавшемся таким тяжелым и холодным, взгляд Йохана снова и снова ускользал наружу – на безрадостный пейзаж, укрытый белым снегом и чёрным мраком отчаяния. Неожиданно он нахмурился и решительно задёрнул штору, отгородившись от угнетающей картины. Прошло столько времени, а он всё никак не мог привыкнуть к этому кошмару, разворачивающемуся за окном. Чёрт бы побрал его неуместную сентиментальность.        Вот только одиночество длилось недолго.        — Привет, Йохан! — дверь хлопнула, и в кабинете появился Ганс, ухмыляющийся и как обычно до ужаса самодовольный. От мороза его щёки зарумянились, а на его наспех застёгнутом мундире таяли крохотные снежинки.        — Виделись уже, — хмуро ответил Йохан. — Ты тоже пришёл что-то доложить или просто так?        — Да ну, когда это я приходил к тебе что-то докладывать, ха-ха! Чего такой хмурый сегодня?        Ганс бесцеремонно прошёл дальше и плюхнулся на кожаный диванчик напротив стола Йохана, закинув ногу на ногу.        — Опять что ли из-за этих? — Ганс кивнул головой в сторону зашторенного окна. — Да ну их! Опять наскребли где-то этих жидовских свиней и заднеприводных всяких. Аж тошнит от них.        — Да не из-за этого, — лениво отмахнулся Йохан, наполовину соврав. — Устал я просто наверное. Что здесь, что на фронте повсюду все умирали… на мне ещё и ответственности много. Я же отвечаю вот за это всё!        Ганс недоумённо уставился на друга, говоря взглядом то ли «сочувствую», то ли «ты что, дурак?».        — Ты что, серьёзно, Йохан? Тоже мне, сравнил, тьфу ты! Когда мы на фронте корячились, мы вечно были то в грязи, то на передовой, то от Веслинга получали за какие-то мелкие проёбы. А теперь мы как сыр в масле катаемся! В грязи плавать не надо, просто тебе нужно с бумажками в тёплом кабинете сидеть, а мне – просто следить за кучкой свиней. Мечта, а не работа.        Вспомнив про фронт, «Гиена» замялся:        — Кстати… как твоя нога?        — Ты каждый раз это спрашиваешь, когда меня видишь. Я же не раз уже говорил, что нормально.        — Если бы было нормально, то ты бы не ходил с тростью, — Ганс сжал губы в тонкую полоску с виноватым выражением. — Она же зажила, почему сам не ходишь?        — На неё больно наступать, — Йохан попытался отмахнуться от нежеланной темы во второй раз. Он поставил локти на поверхность письменного стола, испустив тяжёлый вздох и облокотившись на свои ладони. — О фронте… не знаю. Тебе-то естественно весело было, ты весь год что мы были на войне то с Веслингом ругался, то пьянку устраивал с медиком, то с женой Веслинга кувыркался втихаря в тылу. А я… не знаю, Ганс, я с тех пор будто расслабиться не могу.        — М-да… Ты прав, я ни черта не помню кроме жены Веслинга и твоей раненой ноги, — задумчиво ответил Ганс. — Так-то мы вообще-то хорошее дело делаем. Сначала защищали великую Германию, а сейчас очищаем её от всякой мерзкой падали. Мы – герои!        — Ты не понял о чём я, — Йохан горько усмехнулся и покачал головой, поставив точку в обсуждении темы фронта.        — В любом случае, слу-у-ушай, завтра же развлекаться охотой будем! По радио говорили, мол, погодка будет чудесная. Тебе надо поехать с нами и хорошенько выпить, а затем пообщаться с какой-нибудь красивой надзирательницей. Шарлоттой, например! Она на тебя уже долго глаз метит. Вот увидишь, всю твою напряжённость как рукой снимет! Как друг тебе говорю.        Йохан хмыкнул. Между ними на пару минут повисла тишина. Лишь тихое тиканье настенных часов нарушали её каждую секунду.        Затем, рассуждая о чём-то личном, Гауптштурмфюрер внезапно задал вопрос, абсолютно никак не относящийся к их разговору про фронт и их разный опыт с войной:        — Слушай, Ганс, а ты бывал на опере когда-нибудь?        — Чего?.. — Ганс удивлённо вскинул брови, а затем громко рассмеялся. — Ха-ха, блять, чего?! Я?! Нашёл кого спрашивать!        — Ну да… — Йохан разочарованно закатил глаза. В голову пришёл силуэт Фалько и их недавняя беседа об искусстве и мастерстве оперы. — Куда уж тебе...