Wellspring

      One!       I'm biting my tongue.       Two!       He's kissin' on you.       Three!       Oh, why can't you see?       One! Two! Three! Four!       Коул, 7 лет       Хотите узнать правду? Коул с того момента, как смог собрать свои мысли в связную нить, будучи ещё мальчиком, всегда знал, что хочет быть танцором. С тех пор как он научился ходить, он слышал музыку. Она никогда не была оглушительной для его ушей. По мере взросления он всё больше и больше слышал музыку в домашней студии своего отца. Танцевать было легко, когда ты всегда слышал музыку, и ещё легче, когда ты её любил. И он был хорош в этом. Но сегодня, видимо, недостаточно.

***

      Когда всё это началось? Сколько он себя помнит. Маленьким мальчиком, бродящим по коридорам двухэтажного дома под звуки мягкой и лёгкой музыки, которую, как он узнал позже, исполняли в размере ¾, он наткнулся на двух влюблённых, танцующих вальс в просторной танцевальной студии. Песня начиналась с серии струнных аккордов, плавных и наполненных тоской. Это чувствовалось по движению и теням, которые ползли по полированному паркетному полу в лунном свете, проникающем через открытые окна. Занавески развевались на открытом ночном воздухе над балетными стойками, тянулись к паре, его родителям, танцующим вдали от них.       Коул с восхищением наблюдал за тем, как их мир оставался позади, скользя по студии. Образ отца, кружащего мать в своих объятиях в такт музыке, навсегда запечатлелся в его сознании. Волосы матери, которые всегда, всегда, всегда были убраны в пучок, рассыпались на её спине, подобно бахроме юбки из чёрной воды. Она держала в левой руке подол розового кимоно с белыми лилиями, а в правой — руку отца Коула. Её наклоняли, кружили и поднимали высоко в воздух, золотой медальон на её шее сверкал в свете звёзд, и каждый раз на её лице расцветало выражение эйфории.       Коул прятался за распахнутыми дверями, зачарованный увиденным. Это счастье. Он хотел его. Жаждал его. Хотел чувствовать всем своим существом.       Последовательность их шагов, совпадающих с каждым из трёх тактов, превратилась в красивый вальс, скользящий по полу. И когда песня закончилась, танец тоже закончился медленным наклоном вниз и обратно вверх, где они на мгновение встретились взглядами. Коул понял, что будет дальше. Поцелуй. Он прикрыл глаза от отвращения, но всё равно улыбнулся. Для собственного же блага он вернулся в свою комнату и решил вернуться на следующий вечер, чтобы посмотреть, сможет ли он снова застать их танцующими. В течение недели, как бы он ни уставал, он каждый вечер приходил в студию.       Ночь за ночью он крался в темноте на цыпочках и в конце концов застал их ровно через семь дней. В течение нескольких недель он приходил на одно и то же место за день до начала выходных, чтобы застать их за этим ритуалом. Разные песни с разными инструментами, один и тот же ритм, каждую неделю в один и тот же день.       В конце концов, однажды они обнаружили его после двух месяцев наблюдения. В тот день Коул был слишком уставшим, и они нашли его храпящим, сидящим, скрестив ноги и прислонившись к дверному косяку. Он очнулся от дремоты в своей постели, а на следующее утро состоялся разговор.       — Папа? Можешь научить меня танцевать?

***

      К семи годам танцы стали для него второй натурой. Мышечной памятью. Он начал с азов: сначала его водили по залу нежные руки, на всякий случай снабдив разными наборами танцевальной обуви. Больше всего ему нравилось танцевать чечётку — из-за того, как много шума он мог создавать, и с ранних лет подниматься на руках у матери под музыку, звучащую в его голове. Долгое время это было тем, чем он хотел заниматься больше всего на свете. Когда ему было грустно, когда он был счастлив. Он рассказывал об этом своим родителям, и они, взявшись за руки, отправлялись в студию на очередной урок.       И восторг и гордость в глазах отца каждый раз тайно становились для Коула целью, к которой он стремился до самого конца, и с тех пор он танцевал без остановки. И даже до последнего выступления со своим квартетом Коул делал это только для своего отца.       Впрочем, опять же, по правде говоря, он был не единственным, ради кого Коул это делал…       Она, его мать, Лилли Брукстоун, присутствовала на каждом выступлении. На каждом сольном концерте. Каждый раз. На одном и том же месте. Это было особое место в театре, которое она выбрала сама. Не слишком далеко и не слишком близко. (У отца Коула были большие связи с кассовым менеджером.) Она сделала это по той причине, о которой рассказала ему; чтобы Коул всегда мог видеть её, даже сквозь яркий свет на сцене. Её улыбка была там для него на каждом выступлении — такая же яркая и сияющая, как тогда, когда он приносил ей рисунки, помогал с готовкой или с радостью танцевал с ней и Лу дома. Если в танце был момент, в котором он сомневался, её взгляд успокаивал его, и он справлялся. И он всегда справлялся, каждый раз. Однако в тот день всё изменилось.

***

      Всегда существовал определённый ритуал. За три дня до выступления, когда Коул возвращался с репетиции, на столе уже лежали подготовленные ингредиенты, и он с большим воодушевлением помогал маме готовить суп из фиолетовки. Она позволяла ему помогать всё больше и больше, сезон за сезоном, год за годом. Это было её любимое блюдо, и Коул никогда не признавался вслух, что оно и его тоже. После торта, конечно. Торт, который он находил в кармане куртки после каждой репетиции, был тем, о чём он мечтал больше всего и чем гордился. А после удачного концерта он возвращался в фойе к своей матери с охапкой цветов. Когда они возвращались домой, он помогал закончить приготовление супа, который готовился три дня. И потом, в последний день недели, вечером они собирались в домашней студии. Отец, мать и сын танцевали вместе, как будто за ними не наблюдает весь мир.       Это происходило каждый год в сезон сольных концертов, дважды. Один раз зимой и один раз весной. Неделя, предшествовавшая каждому выступлению, была постоянным источником волнения для юного Коула. Это продолжалось четыре года, и, по правде говоря, Коулу этого было мало.       К пятому году обучения он понял, что что-то не так. Чего-то не хватало. Он не знал, почему ему так страшно, но не мог отделаться от ощущения, что что-то ужасно и непоправимо не так. На этой неделе больше, чем на любой другой. Той зимой улыбок было меньше, танцы стали медленнее, а один из ингредиентов для знаменитого и поднимающего настроение супа из фиолетовки был забыт, и его матери пришлось лишний раз ходить за ним в магазин. Такое случалось каждый день. И танцев больше не было. Только ужин, но без супа, а затем мать в спешке укладывала его в постель.       Она была рядом во время выступлений, но репетиции становились всё более кошмарными, поскольку он чувствовал всё большее давление со стороны отца. Он хотел спросить его, что случилось. Где была его мать и суп, почему его «репетиционную» трость он видел всё чаще и чаще?       Это было так быстро. Это было так неожиданно, что в ночь после того зимнего концерта, лёжа в своей постели, Коул втайне желал, чтобы весна наступила быстрее и пустота каким-то образом заполнилась.       «Всё, что мне нужно, — это ждать…» — думал он.

***

      А весной, о приходе которой он молился, через пять лет после того, как захотел стать танцором, Коул целый месяц репетировал финальную песню и танцевальный номер. Школа, репетиции, еда, сон и снова по кругу. Коул занимался с теми же тремя мальчиками из своего квартета с тех пор, как начал танцевать за пределами домашней студии своего отца. Если бы вы спросили его в настоящем, как они выглядят, он бы не смог вам ответить. Его неприязнь к ним возрастала с каждым годом более чем в три раза, но отец настаивал, и Коулу было всё равно. Он жил в соответствии со своим наследием.       Если бы вы спросили его в настоящем, как их звали, он бы ответил, что забыл, и это было бы ещё одной правдой. Как и во многих других случаях, когда ребёнок хочет делать что-то своё, направляющий родитель всегда исправляет курс, и этот случай не стал исключением. Лу принял решение за него. Они стали собственными Королевскими Кузнецами Коула. Но в то время мысль о том, чтобы стать частью Королевских Кузнецов в будущем в качестве карьерного роста, казалась не такой уж плохой. Это заставило бы гордиться его родителей, и он не мог представить, что когда-нибудь займётся чем-то другим.       Репетиции, предшествовавшие весеннему финальному выступлению с его квартетом, были постоянными, и человеком, который всегда подвергался критике, был он сам. Единственное, что мешало ему исполнить своё предназначение, — это грандиозный финал: тройной тигриный батман. Самое сложное танцевальное движение в репертуаре Коула, да и любого танцора во всём Ниндзяго. Это была серия боковых сальто на руках у трёх мальчиков, стоящих ниже него, за которыми следовало низкое скольжение и финальная поза. Это требовало сосредоточенности, силы и, прежде всего, баланса. Всё, кроме этого финального движения, было идеально, и Коул никогда не хотел, чтобы так оставалось и дальше. Если бы он этого хотел, то навлёк бы на себя гнев своего хореографа, который, по счастливой случайности, был его отцом.       Критика Лу становилась необузданной, безудержной. Он с грохотом стучал тростью по земле, дотошно контролируя каждую мелочь своего сына. Эта последняя репетиция стала помехой для музыки в его сердце, поскольку отец ударил «репетиционной» тростью слишком много раз, чтобы он мог сосчитать. Эту трость Лу использовал только в особых случаях или при травмах, которые он когда-либо получал за свою карьеру. Лу Брукстоун был очень хорош. Это был один из таких особых случаев, и каждый удар был подобен глубокому звону литавр. Каждый раз он заставал Коула врасплох. Каждый его удар сопровождался вздрагиванием, и этого было достаточно, чтобы остальные участники квартета обратили внимание на Коула и не давали ему забыть об этом.       Это случалось так часто, что Коулу день за днём хотелось просто вернуться домой. На каждой репетиции он появлялся всё позже и позже, всё дольше задерживался на перерывах, а когда возвращался, врал о том, где был. Музыка, оркестр, который всегда звучал в его голове, помогая пережить день, начал стихать. С каждым днём он становился всё тише и тише, теряя знакомое желание идти дальше, и Коул надеялся, что это останется незамеченным. Он играл роль всю свою жизнь, так почему бы не попробовать это сделать и в реальной жизни?       На последней репетиции другие мальчики были безжалостны. Он видел, как остальные закатывали глаза, как разочарование и пассивная агрессия перерастали в хихиканье и насмешки. Это раздражало его всё сильнее, особенно когда отец добавлял в программу всё новые и новые сложности, предназначенные именно для него. После пения, первой части репетиции, с ним всё было в порядке, но это никогда не было идеально. Пение становилось всё громче и громче, всё более и более наигранным. Он сохранял баланс, но его внимание… у него на уме были другие вещи.       Коул сломался.       Это было в пределах его досягаемости. Это не должно было быть большой проблемой. Это должно было быть так же легко, как дышать, но именно из-за этого звучала фонограмма. Это раздражало остальных, и он видел это по выражению каждого из них и слышал по их сдавленным смешкам. Как же он ненавидел эти насмешки. Но хуже всего было выражение лица его отца. Раньше такого не случалось, и после всех тренировок, которые они провели этим утром, из закрытого рта вырвался вздох. Разочарование.       В промежутке между инструментальной и вокальной дорожками ему оставалось только завершить движение, чтобы не отставать от остальных ребят в группе. Подготовка к тройному тигриному батману включала в себя ряд движений, которые были не слишком сложными. Ребята выстроились в ряд и подняли руки, чтобы поймать его, согнув локти и приняв свои позиции. Но когда заиграла музыка, Коул, повинуясь мышечной памяти, погрузился в неё, не позволяя разочарованию одолеть себя. И тогда, в тот день, после всех неудач и ошибок, произошло чудо.       Он сделал это.       И после этого он ждал, что с губ отца сорвётся хоть какой-нибудь звук. Его разум наконец догнал его тело, и он поднял голову с уверенной ухмылкой. Лу сжал трость обеими руками, без криков радости или восторга, без улыбок, без замечаний.       Просто: «Над этим нужно поработать, но мы будем двигаться дальше».       И Лу действительно пошёл дальше. Коулу это не понравилось. Ни капли.

***

      В тот вечер он вернулся домой невероятно поздно и ужасно голодным, как обычно бывало после особенно долгих репетиций. Даже с маминым перекусом в куртке, который он съел под лестницей за кулисами во время пятнадцатиминутного перерыва, он всё равно не был достаточно сыт и доволен. После такого вечера он хотел видеть только маму, но, придя домой вечером за день до выступления, обнаружил, что её нигде нет. Отец, который последовал за ним в дом после того, как выгрузил их вещи из машины, приготовил ужин. Вкусным он почти никогда не был. Эта черта была присуща им обоим.       Ужин в столовой прошёл в тишине. Смеха не было слышно, и Коул с отцом погрузились в кромешную тьму в своих сердцах. В супе не было ни капли фиолетовки, и это казалось неправильным. Он казался слишком пустым. Никаких звуков, кроме медленного пережёвывания. Но… Коул просто обязан был спросить.       — Она ушла, Коул, — ответил его отец.       Проглотив ещё несколько ложек супа, он спросил, где она была в такое время.       — Она пошла… навестить кое-кого… и выполнить пару поручений.       Коул сморщил переносицу в замешательстве и со всем едва заметным гневом, на который был способен. Он спросил, куда именно она ушла.       — Твоя мама будет здесь утром, — сказал Лу сухо, почти перебив его. Затем, без всяких предисловий, покончил с едой и встал во главе стола. — Я ожидаю, что завтра тройной тигриный батман будет безупречен. Я верю, что ты не подведёшь.       Впервые отец закончил ужин быстрее, чем он. Но, конечно же, Коул по-настоящему жаждал того супа, которого, как он знал, сегодня не будет.       Его отец исчез из кухни. Коул так и не воспользовался возможностью спросить его о супе, но он знал, что у него ещё есть шансы, и собирался их использовать. Проскользнув в прихожую, он выбросил остатки еды на улицу, подальше от любопытных глаз отца. Коул пожелал ему спокойной ночи и услышал, как тот что-то сказал, входя в коридор, но полностью проигнорировал его. Затем Коул быстро прошёл в свою комнату. Он сел на пол рядом с дверью, подождал, пока в коридоре погаснет свет, и спланировал свой следующий шаг.       Когда путь был свободен, Коул пробрался в студию глубокой ночью, чтобы мать не заметила по возвращении, а отец не услышал. Он закрыл все окна, затем поставил три балетки в ряд в центре, имитируя места на сцене для других мальчиков из своего квартета, а затем пытался и пытался снова.       «Я не тебя подведу, папа», — думал он снова и снова.       Первые несколько раз он выполнил движение хорошо и приземлился правильно, но это было недостаточно идеально, чтобы соответствовать тому, что, по мнению Коула, принял бы его отец. Музыка в его голове сменилась звучанием литавр. Бам! Бам! Бам! Это сопровождало каждую его попытку перед этим проклятым зеркалом.       «В этот раз всё будет наче. Оно будет идеально», — думал он.       Он прыгал через эти три станка, казалось, часами. И так оно и было. Он старался не шуметь, но из-за звона, который доносился от металлических стоек его импровизированной группы, это было почти невозможно. После множества повторений музыка его номера, звучавшая в его голове, оглушительно гремела в ушах.       Снаружи, в коридоре, послышались звуки — приглушённые шаги. Коул, на тот момент лежавший на полу после тренировки, к несчастью, не заметил их. Последний глухой удар о землю стал последним, что он сделал и услышал, прежде чем двери студии распахнулись настежь. Женский голос зашипел в приглушённом шёпоте:       — Коул! Что ты делаешь?! Молодой человек, ты должен быть в постели и…       Мать Коула зашлась в приступе кашля у него на глазах и облокотилась на открытые двойные двери студии. Половина её тела была в темноте, и она кашляла, глядя в сторону коридора. Темнота окутывала её торс, сливаясь с чёрными одеждами, которые на ней были.       Он оглядел её с ног до головы и заметил, что её очевидная усталость — ничто по сравнению с тем, как сильно она побледнела. «Что с ней? На днях она выглядела и говорила нормально. Что изменилось?» — подумал он. Коул прижал её к себе, держась за подол её чёрного наряда и радуясь, что она здесь. Он постарался скрыть свою непривычность к одежде, которую никогда раньше на ней не видел.       Мать отстранила его от себя и, добравшись до центра комнаты, опёрлась на балетные станки.       — Что здесь происходит? Что это такое? Ты только что…       Коул больше не мог сдерживаться.       — Я сделал это! — выпалил мальчишка, задыхаясь от возбуждения, вскидывая руки вверх, разжав пальцы и радостно шевеля ими в воздухе. — Я сделал тройной тигриный батман!       Какое-то мгновение Коул искал в её усталости тот намёк на гордость, который не нашёл на репетиции.       — Что?       Он смущённо опустил руки, стараясь не потерять своей уверенности.       — Я сделал это, мама.       — Ты сделал это сегодня? Правда? — Она увидела, как Коул кивнул, и засияла, как ёлка на новогоднем празднике. — Милый, я так горжусь тобой!       — Но для выступления это было не идеально. Папа сказал, что над этим нужно поработать. Но я совершенствовал его с помощью практики, понимаешь? — Коул отступил назад и обвёл рукой зал, демонстрируя, какую хорошую работу, по его мнению, он делал.       В тот момент, когда он сделал шаг вперёд, почти готовый снова выполнить движение прямо перед ней, она притянула его к себе.       — Нет. Милый, идеальная практика приводит к совершенству. И под присмотром. — Затем она присела, чтобы встретиться взглядом с его усталыми глазами, которые отражали её собственную усталость. — Делать тройной тигриный батман в одиночку, без присмотра? Да ещё и с этим?       Лилли Брукстоун практически кричала шёпотом, указывая на балетные станки позади себя:       — Пожалуйста, больше никогда так не делай, если рядом нет кого-то, кто сможет присматривать за тобой и помогать, хорошо? Ты понял?       Его отвлекла тревога, отразившаяся на её лице, что он не сразу ответил.       — Понял? Пообещай мне. Прямо сейчас.       Коул вяло вздохнул.       — Да, мама. Обещаю.       И тогда Лилли улыбнулась. Одной из тех довольных и счастливых улыбок, о которых он и не подозревал, что они ему так нужны, и о которых в глубине души мечтал, когда был сегодня вечером дома. Коул подумал, что это лучше любого глотка бульона из любого блюда, которое она могла бы подать. Усталость снова отразилась в её глазах.       — Хорошо. — Она поправила его одежду, взъерошенную копну чёрных волос и нежно погладила лицо своего мальчика. — А теперь, милый, где твой отец?       Он прижался к её ладоням, отвечая хриплым голосом:       — В постели. Я хотел сделать ему сюрприз к завтрашнему вечеру, мам.       Коул чуть не рухнул на пол под тяжестью осознания всего, что он сделал этой ночью. Адреналин, который он испытал за почти час напряжённых тренировок, наконец-то дал о себе знать. Он начал зевать, потягиваясь. Руки матери соскользнули с его лица и обхватили поднятую вверх руку. Она закатала рукав его длинной чёрной рубашки, и перед ними, как иллюзия, исчезающая за кулисами, появились небольшие тёмные пятна.       — Ой! О нет… Что же нам делать, мама? Мне так жаль, я больше не буду этого делать, мама, честное слово. Я обещаю! — Коул начал дрожать и нервничать, представляя все возможные последствия, кружащиеся у него в голове.       — Тш-ш-ш… Милый, мы разберёмся с этим утром. Тебе повезло, что твой отец так крепко спит. На сегодня хватит. Завтра у тебя всё получится, что бы ни случилось. Просто смотри на меня, хорошо? Я буду на том же месте, что и всегда.       — Хорошо, мама. Я буду, — сказал он, когда они вышли из студии и свет погас в ночной тишине.

***

      Они пытались, ох как пытались, скрыть синяки, появившиеся в результате его многочисленных попыток ранним утром. Его мать сделала всё возможное, чтобы замаскировать заметные тёмные круги под глазами, которые удивительным образом стали ещё больше. Они с матерью стащили из ванной комнаты Лу набор для сценического грима и использовали его по максимуму. Синяки стали незаметны, особенно если он будет носить длинные рукава, как предостерегла его мать. Она едва рассмеялась над шуткой Коула в ванной о том, что, раз он будет в костюме на сцене, это не станет проблемой.       Они продержались весь день, даже несмотря на то, что тревога Коула из-за отца только росла из-за их маленького с матерью секрета. Когда пришло время уезжать и Лу, торопясь сесть в машину, позвал их, Коул ответил, где они, борясь с придушенными нотками в голосе. Он никак не мог собраться с мыслями.       Движение недостаточно совершенно. Оно просто недостаточно совершенно. Что мне делать? Что мне делать?       Прежде чем он успел выйти за порог, мать остановила его на выходе из дома, наклонилась и дала наставления тихим, ослабшим голосом:       — Милый, надень верх костюма в ванной, он скроет их, — она с кривой улыбкой указала на места, которые видела сегодня утром. — И, кстати, у меня для тебя сюрприз. Он будет в кармане твоей куртки, как всегда.       После полуулыбки в её глазах появилась мольба, и она тихонько вздохнула, её настоящие и честные эмоции стали очевидными.       — Но, Коул, тебе точно ничего не нужно, чтобы не волноваться? Тебе что-нибудь нужно перед выходом?       Он услышал, как голоса в его голове произносят одно и то же слово: Беги. Беги. Беги. БЕГИ.       — Нет, мам. Всё в порядке. Я справлюсь, — он рассмеялся. Коул внутренне укорял себя за то, что его внешняя оболочка не подчиняется его внутреннему миру.       Она, по его мнению, выглядела разочарованной, и по сей день это разрывает его на части. Это чистая правда. Но она кивнула и спокойно приняла его ответ.       — Тогда давай, пойдём. Мы идём, Лу!       Лилли заперла дверь. Они ушли.

***

      При первой же возможности он сделал то, что ему сказали. Его выступление начиналось сразу после антракта, и первое, что хотел сделать Коул, — это залезть в карман за угощением, которое приготовила его мать. Каждый раз без исключения. Коул спрятался в своём любимом месте, которое он нашёл вдали от отца и любопытных глаз, под лестницей в темноте. Ему очень хотелось перекусить, чтобы утолить своё отчаяние. Чтобы удовлетворить свой ноющий и нервный желудок, успокоить боль в измученном теле. Когда он достал его, то заметил на обратной стороне упаковки послание, написанное толстым перманентным чёрным маркером на бирке. Надпись гласила простое: «Сегодня вечером ты совершишь великие дела, милый. С любовью, мама».       Прозвучала команда «По местам», и он попытался проглотить волнение вместе с остатками последней трапезы. Коул появился за кроваво-красным занавесом, заняв крайнее место справа от сцены. Он опустил взгляд на свой жилет в чёрно-белую полоску, заправил его и смахнул коричневые крошки. Он поправил плечи, застегнул пиджак, натянул шляпу и ослабил галстук-бабочку, делая всё, чтобы привести в порядок мысли и избавиться от потных и дрожащих ладоней.       События предыдущей недели прокручивались у него в голове, когда начинался номер. Звуки диктора через динамики были единственной музыкой, сопровождавшей изображения.       — А теперь я с гордостью приветствую и представляю вам гордость и радость всего Ниндзяго! Юных Королевских Кузнецов!!! — в дымке кроваво-красного цвета занавесок слова звучали холодно, безразлично и фальшиво, а не радостно, волнующе и приветливо.       Сердце Коула стучало так, что отдавалось в ушах. Он всё ещё чувствовал боль после вчерашней ночи. В голове у него было пусто. Когда занавес раздвинулся, он увидел только яркие, ослепительные огни, которые яростно слепили его. Он слегка вздрогнул, изобразив на лице фальшивую улыбку. Тишина и помехи в динамиках отсчитывали секунды. Сигнал. Секундомер начал обратный отсчёт. Коул сосредоточил свою энергию на пустой черноте, где он нашёл глаза своей матери в зале. Он сделал вдох и начал.       Коул пел от всего сердца, не отрывая глаз от матери, пока мышечная память не взяла верх. Как и на репетициях, это помогало ему на протяжении всего номера. Его отец был за кулисами, и с каждым поворотом он игнорировал окружение и весь остальной мир. Музыка ничего не значила, слова ничего не значили. Единственное, что для него имело значение, — это её глаза.       Выступление шло отлично, без единой ошибки. Он не сбивался, не дрожал, всё было идеально. Другие мальчики, участвовавшие в представлении, тоже не отставали, но он их не замечал — повторение изо дня в день в репетиционном зале работало на пользу и ему, и им.       Всё, что ему оставалось, — это грандиозный финал, и когда зазвучали последние 32 такта песни, он услышал что-то сквозь ослепляющий свет, что сбило его с ритма, совсем чуть-чуть. Это был кашель. Громкий и непрерывный. Казалось, что каждый такт, приближающийся к концу песни, сопровождался дробью малого барабана. Это заставило его вздрогнуть, напомнило о литаврах, трости. Это разрушило его концентрацию.       Но другие мальчики готовились к грандиозному финалу. Они медленно, один за другим, заняли свои позиции и терпеливо ждали. Их руки были подняты, чтобы нести вес, — этому их учили большую часть их жизни. Всё, что им нужно было сделать, это дождаться мальчика, который доведёт всё до конца.       Последние ноты были спеты, рифмы баллады почти закончились. Во время первого прыжка к первому мальчику в ряду Коулу нужно было только посмотреть. Сделать то, что ему сказали, и увидеть её глаза. Но он заметил, что место, на котором когда-то сидела та, ради которой он был готов на всё, было пусто. Коул опоздал с выходом, нанёс удар, но промахнулся мимо цели. Он упал на вторую руку, которая ждала его, пропустил третье сальто и приземлился слева от сцены. Шляпа Коула слетела с головы, когда он упал лицом вниз на безжалостный пол.       В зале раздалось несколько громких вздохов, а когда он приподнялся с пола, это перешло в жалкий смех, и остатки песни растаяли под сводами. Он мог видеть Лу за кулисами, держащегося обеими руками за золотой набалдашник своей трости, обеспокоенного, затем удручённого. Бросив взгляд на своих сердитых и разочарованных товарищей и увидев, как кроваво-красный занавес упал на пол, Коул побежал в ванную, напуганный до смерти.

***

      Мать Коула уже ждала его в машине. На этот раз цветов не было. Поездка прошла в тишине. Он не спрашивал, где она была, когда была ему нужна, и догадался, что его отцу было слишком стыдно даже зайти за кулисы и увидеть его снова. И он этого не сделал. Поэтому, когда Коул подошёл к машине, то решил промолчать.       Когда он вернулся домой, его отец выгрузил из машины все сумки с его верхней одеждой. Он знал, что мама разберётся с этим, поэтому он просто поднялся по лестнице в свою комнату, чтобы переодеться. Зазвонил телефон, но он не потрудился подойти, чтобы ответить, а просто бросился в свою комнату, пытаясь как можно скорее избавиться от своего костюма. Коул снял его, надел пижаму и повесил одежду на дверцу шкафа, готовую к тому, что мама сделает всё, что ей нужно.       Когда с этим было покончено, Коул спустился на кухню, где, как он знал, ему предстояло поужинать с родителями. Боясь предстоящего разговора, он спустился по лестнице в коридор и пошёл в сторону кухни медленнее, чем обычно. В животе у него заурчало, протестуя против того, что он тащит на себе воображаемый огромный и тяжёлый камень, волочащийся по полу. Коул шёл по коридорам, ведущим на кухню, и останавливался, чтобы взглянуть на каждый из отцовских трофеев.       На каждом из них была фотография или плакат, испещрённый подписями. С добрыми пожеланиями, новостями и поздравлениями. Восклицательные знаки и тёплые улыбки окружали башни из позолоченного металла за отражающим стеклом. Кубок Клинка или нет. Он побывал на каждом из них. Счастье было в воспоминаниях, но не в его отражении. Оно насмехалось над ним. Когда он дошёл до последней награды, его игра в гляделки была прервана грустью, которая отразилась в голосах его родителей, доносившихся из кухни.       Первой заговорила его мать:       — …Я не знаю, как ему это сказать. Я нужна ему, Лу. Я нужна им обоим.       «Обоим? — подумал он. — О чём они говорили?»       — Я постараюсь что-то сделать. Но в твоём состоянии? Как я это вынесу? — Его отец был явно расстроен, поэтому Коул с задорно вздёрнутым носом слушал с болезненным любопытством.       Значит, что-то его беспокоило…       — Я знаю, что прошу слишком многого, дорогой. Но мне тоже нужно это сделать. Я не знаю, сколько времени у меня или у нас всех вообще осталось.       Нас? Коул наклонился ближе, чтобы разглядеть их лица, и повернул голову к кухонному проёму, чтобы лучше слышать.       — Разве он не может найти кого-нибудь другого, Лилли? Либбер? Рэй? Майя?       Этих имён он не знал и был искренне озадачен. Может, поэтому её не было рядом в последнее время?       — Я единственная, кто у него остался. Единственная, кого он нашёл. Все, кому он когда-то доверял, ушли. Я знаю, что это рискованно, но я дала обещание. Обещание, которое я намерена сдержать.       — Я доверяю тебе. Я люблю тебя. Я сделаю ещё один визит на дом. Сегодня вечером.       Он поцеловал её, и Коул прикрыл глаза.       — Я тоже люблю тебя, Лу. Увидимся утром перед поездкой. Как думаешь, ему понравится?       Поездка! Куда? Он мог поехать куда угодно, — Коул немного запнулся, и его голова теперь полностью показалась в кухне. Затем отец внезапно, словно щёлкнув выключателем, посмотрел в сторону Коула. Это был взгляд, который Коул знал — как если бы его поймали с рукой в банке с печеньем. Он вздрогнул при мысли о том, что его поймают в такой тяжёлый момент между родителями, и попытался сделать то, что делают все дети, когда их ловят. Убежать.       — Ну, дорогая, почему бы тебе не спросить его?       Слишком поздно. Поверженный, он стыдливо вошёл в дверь кухни. К его удивлению, Коул был встречен тёплыми улыбками от них обоих. Это было то, что ему нужно, и он улыбнулся в ответ, но не слишком сильно. Он не смог полностью скрыть беспокойство и разочарование на своём лице.       — Ох! Привет, милый, — сказала Лилли сыну нервным тоном. Она выглядела так, словно само его присутствие отпугивало призрака от её облика. Бледная.       — Привет, мам.       Воцарилось напряжённое молчание. Затем раздался кашель, и Лу положил руку ей на плечо.       — Что с тобой, мама? Вы с папой в порядке?       — Коул, мы знаем, что ты, наверное, не очень хорошо себя чувствуешь и не захочешь никуда ехать завтра, но как насчёт того, чтобы мы все вместе поехали в какое-нибудь приятное место? Ты, я и твой папа отправимся в какое-нибудь… особенное место? Мы устроим небольшой пикник. — Она наклонилась, чтобы быть на одном уровне с ним, встала одним коленом на покрытый линолеумом кухонный пол и поддержала его лицо левой рукой. — Что скажешь?       Мать ждала его ответа.       Ему действительно понравилась эта идея. Очень понравилась. Он хотел этого, но в тот момент в его голове крутился миллион вопросов. Он хотел спросить её, почему её не было сегодня вечером на своём обычном месте. Он хотел спросить отца, почему он так отстранён. Что это за кашель и пройдёт ли он к завтрашнему дню? Что это вообще за место, куда они едут? Это из-за того, за чем она застала его за тем занятием тем утром? Кто все эти люди, о которых они говорили?..       — Хорошо, мама, звучит замечательно! Но, мама, у меня есть вопрос.       — Да, милый, спрашивай. Ты можешь спросить меня о чём угодно, — сказала Лилли.       Коул наклонился, и она нежно погладила его по щеке. Слеза грозила вытечь из его глаза, но он прогнал её, пока тихо говорил. В животе у него заурчало, и он задал единственный вопрос, на который действительно хотел получить ответ, чтобы просто забыть обо всём и лечь спать.       — Будет ли торт?

***

      На следующее утро, когда в машину загружали всё необходимое для пикника, Коул, несмотря на то, что проспал целую ночь, всё ещё страдал от ожесточения сердца. Он проснулся от стука капель дождя по крыше, но мама сказала, что непогода не будет им мешать. Он понял, что она права, только когда рассеянно наблюдал за тем, как за окном, залитым водой, скользят телефонные провода, направляясь на север, за город. Ему казалось, что танец проводов будет длиться вечно, но машина повернула в том направлении, где этих проводов уже не существовало. На мгновение он увидел бесконечный песок на земле, когда они повернули налево, в сторону Ядовитых топей.       — Мама, папа? Куда мы едем? Мы заблудились?       Мальчик наблюдал, как его родители серьёзно посмотрели друг на друга, но затем на их лицах появились улыбки, и, словно повинуясь инстинкту, они взялись за руки. Когда их соединённые ладони мягко опустились на консоль между ними, мать Коула повернула голову и встретилась взглядом с сыном.       — Нет, милый. Мы не заблудились. Мы именно там, где и должны быть.       Они улыбнулись друг другу, и мать на долю секунды бросила на Лу несчастный взгляд, напоминающий тот, что был в предыдущую ночь, когда его отправили спать с колыбельной. Коул с непониманием посмотрел в окно. Чтобы отвлечься, он стал смотреть на стекающие и исчезающие по окну полосы старой дождевой воды, а не на исчезнувшие провода. В горле у него стоял ком, который он не мог проглотить, и он просто ждал.       Через каких-то десять минут езды они подъехали к месту, которое Коул ни капельки не узнал. Песок исчез, и на его месте были только горы и деревья. Неровная местность. Сегодня Коулу довелось увидеть ту самую зелень, что лежала за горами, на которые он обычно смотрел из окна своей комнаты на втором этаже. Это была самая зелёная местность, которую он когда-либо видел в своей жизни, такая же, как на иллюстрациях в школьных учебниках по естествознанию. Издалека всё это выглядело почти как занавес. Листья деревьев у подножия горы опадали и покачивались на слабом ветру, оставшемся после шторма. Стоял мягкий, почти рассеявшийся туман. Явный признак того, что утро переходит в полдень.       Лу подъехал поближе к деревьям и въехал в траву, более мягкую, чем гравийная дорога, по которой они ехали.       — Мы на месте, — сказал он. — Я всё возьму. Иди, бери Коула и проведи его. Я догоню.       — Хорошо, — ответила Лилли, а затем, обернувшись к сыну, добавила: — Давай, милый, выходи и следуй за мной, — её улыбка была широкой и искренней, и у Коула от этого возникло странное чувство.       Всего несколько минут назад она была медлительной и поначалу несколько неподвижной, но теперь он видел её возбуждённое состояние — по тому, как она открыла дверцу машины, закрыла её и вышла. Однако, непоколебимая в своей решимости, она даже взялась за ручку двери Коула, открыла её и приподняла подол, чтобы не намочить платье. Её улыбка была почти безумной, когда она протянула к нему руку.       Сбитый с толку чередой этих неожиданных изменений, Коул не удержался от вопроса:       — С тобой всё в порядке, мама?       — Я в порядке, дорогой. Пойдём. Быстрее, пока твой отец не закончил. Я хочу показать тебе это сама, — сказала Лилли, снова протягивая руку, чтобы он взял её, и Коул ответил ей искренней счастливой улыбкой, кивнув, и схватил её за руку. Она захлопнула дверь достаточно громко, чтобы это можно было назвать хлопком, придерживая юбку другой рукой. — Ты готов бежать?       — Конечно, мама! — воскликнул Коул, чувствуя, как внутри него бурлит энергия, готовая взорваться движением.       — Хорошо, — ответила его мать и крепко сжала его руку. — Побежали!       Лилли рванула вперёд, практически таща за собой семилетнего Коула, когда они на полной скорости добежали до той части леса, где плакучие ивы были темнее обычного. Вход в лес открылся перед ними. Она бежала всё медленнее и медленнее, чтобы помочь Коулу догнать её, и вскоре они, пригибаясь, пробирались между опавшими листьями и коричневыми стволами деревьев. Впервые за долгое время тяжесть в его груди спала, и он снова смог смеяться, наблюдая, как его мать смеётся вместе с ним, словно они оба были детьми. Как будто после долгого дня занятий им наконец разрешили выбежать на улицу.       Деревья становились всё гуще и выше по мере того, как они бежали по тропинке, убегая от отца и машины. Они разжали руки, когда Коул внезапно бросился вперёд, оставив свою мать позади лишь на короткое мгновение. Кашель возобновился, и он отвлёкся от своих мыслей, когда она перешла на шаг и начала медленно, но верно восстанавливать дыхание. Она не задыхалась, как прошлым вечером, но её дыхание показалось ему натужным. Они оба замолчали, но как только она пришла в себя, улыбка вновь вернулась к ней.       Коул подбежал к ней так быстро, как только мог, слегка споткнувшись на ходу.       — Ты точно в порядке? Может, мне лучше пойти за папой, чтобы он пошёл с нами?       Он уже собирался идти, не дожидаясь её одобрения, но мягкая рука нежно схватила его за запястье и остановила, притягивая обратно. Она поднялась, опираясь на него для равновесия. Такого раньше не случалось. Дрожь пробежала по его телу, замирая на кончиках нервов.       — Не нужно, милый. Он знает, где мы будем, — слабо произнесла она, постепенно набирая силу в голосе. Глухой хрип, похожий на шершавый гравий, превратился в её обычный, глубокий и мягкий тембр. — Пойдём. Мы почти на месте.       — Хорошо, мама.       Всего через несколько минут ходьбы Коул почувствовал, что они приближаются к источнику шума. Это был не рёв, а звук большого движущегося «чего-то». Он становился всё громче, пока деревья не сомкнулись в самую густую чащу, образуя завесу на горизонте. Когда они подошли ближе к стене из листьев, она остановилась перед ними и отодвинула в сторону. Его мать пошла вперёд, протянув ему руку, чтобы он снова взял её. Коул сделал это с осторожностью.       — Что это за шум, мама?       Она расплылась в широкой улыбке.       — Скоро увидишь. Наберись терпения.       По мере того как заросли, сквозь которые они прошли, превращались в далёкое воспоминание, Коул почувствовал нарастающее беспокойство. У неё вспотели ладони. «Или у меня?» — подумал он. Она смотрела вперёд и куда-то вдаль, словно перед ней лежали тысячи миль. Коул больше не мог смотреть на неё, охваченный приступом тревоги и болезненного любопытства. Туннель из деревьев заканчивался, звуки становились всё громче. На самом выходе они снова остановились. Она отпустила его руку, готовясь раскрыть сюрприз. После всей той секретности, что царила в последние несколько дней, она задала ему вопрос, который, как ему показалось, был загружен смыслом:       — Ты готов?       Он кивнул, и она, не дожидаясь, пока Коул закончит свой жест, раздвинула ивовые листья. Он оказался на ярком свету и прищурился, на мгновение заслоняя лицо рукой, но когда глаза привыкли, то увидел одно из самых прекрасных зрелищ, которые, как ему казалось, он когда-либо видел в своей жизни. Лёгкий весенний ветерок взъерошил его волосы, когда его взгляд упал на открывшийся вид, начиная с большого полого бревна, лежащего в центре поляны перед ним.       Он буквально ахнул от детского восторга, вбирая в себя картину перед глазами.       — Вау…       Рёв был похож на рычание льва, и принадлежал он водопаду. Он находился у подножия горного хребта, тянущегося на запад, и собирал воду с высоких вершин, возвышавшихся над ними. Водопад разбивался на три уровня, а мох и деревья цеплялись за камни, спускаясь вниз вместе с потоком. Сияющее солнце заставляло капли воды и камни переливаться и блестеть. Он хотел бы оказаться здесь ночью, завидуя любому, кто мог задержаться достаточно долго, чтобы увидеть, как солнце садится над водопадом.       Мерцающий ручей под великим водопадом стекал на восток из мелкого, по колено, пруда и исчезал в гуще деревьев. По его бурлящим водам, которые разливались в ивовый лес вокруг них, плавали лилии и листья с деревьев, сорванные ветром. В этом море зелени и синевы они отливали великолепным розовым, таким ярким, что Коулу казалось, что они должны быть горячими на ощупь.       Тропа из лилий огибала центр поляны вокруг большого бревна, замшелого от времени и достаточно светлого, что свидетельствовало о его преклонном возрасте и медленной смерти. Лёгкое покачивание веток ивы так и просилось, чтобы он похлопал по ним, сидя снизу с куском шоколадного торта, который его мама испекла этим утром. Он уже чувствовал остатки ганаша на уголках своих губ.       Разинув рот и восхищаясь величественным видом, Коул не знал, как долго он любовался этой красотой, пока его не отвлекла мать, снова взявшая его за руку.       — Коул, ты знаешь, как называется это место?       Он взглянул на их сцеплённые пальцы, затем снова поднял взгляд в её задумчивые, далёкие глаза.       — Нет, мама. Как?       — Это место называется источником. Это живое, дышащее существо, отражение самой жизни. Это место, где поток воды падает с водопада в пруд и, как и любой ручей, исчезает и в конце концов становится частью океана.       — Ого…       Его прервал голос отца, прорвавшийся сквозь завесу ивовых листьев:       — Лилли? — В одной руке он держал красно-белый лоскутный плед, в другой — большую плетёную корзину для пикника.       — Мы здесь, любимый! — Спотыкаясь о камни ручья в своих сандалиях, не боясь, в отличие от Коула, промочить ноги, Лилли повела его отца за руку к бревну.       — Ну, куда ты хочешь постелить плед, дорогая? — спросил он на ходу, стараясь не отставать от неё.       — Прямо рядом с бревном, конечно! Где же ещё? — отозвалась она, подойдя почти вплотную к бревну.       — Будь осторожна, Лилли. Ты же не хочешь…       — Эй, Коул?       Мальчик с осторожным любопытством поднял голову. Его резко похлопали по плечу, как бы подталкивая, и в следующий миг его мать уже убегала к ручью.       — Ты вóдишь!       Коул, будучи ещё совсем маленьким, догнал её почти сразу — ему даже не пришлось особо стараться.       — Нет. Ты — вода! — И затем он побежал вперёд, оставив её позади.       Они играли в догонялки под тем дуплистым деревом, и Коул потерял счёт тому, сколько раз он перепрыгивал через бревно. Но ради большей правды он пожалеет об этом позже. Воспоминания, которые тогда казались лишь забавной сценкой из какой-нибудь ненужной импровизации в школьном кружке, позже станут для него чем-то гораздо большим. В Марти он хранил это воспоминание, ещё одну тайну, в своём сердце. В ущерб своей карьере. За свою короткую жизнь он слишком часто слышал фразу: «Хотя бы сделай вид, что тебе тут нравится».       Но какое представление о мире, о той эмоциональной лавине, которая обрушилась на него к концу того судьбоносного дня, когда он играл в невинные детские игры, было доступно семилетнему ребёнку?       В течение следующих нескольких часов они играли у бревна и ели, сидя на самодельном клетчатом одеяле под раскачивающимися ветками дуплистого дерева. Безмятежно. Без забот. В воде кишели насекомые, ветер развевал волосы цвета воронова крыла, а веселье этого дня заслоняло события предыдущего. Как будто их никогда и не было. Боль и голод всё больше отходили на задний план с каждой выцветающей в лучах солнца родительской улыбкой. А они оба улыбались. Даже, без сомнения… смеялись?       «Похоже, они говорили правду, — догадался он. — Счастье было заразительным».       Больше всего ему хотелось торт, покрытый прозрачной и блестящей глазурью, украшенной тёмными тающими во рту шоколадными пятнами, которые он хотел так же сильно, как и сам десерт. Когда его кусок исчез, он схватил целлофан и сделал то, что ему хотелось. Коул достал его из корзины, слизнул последние крошки — и тут же услышал ещё больше смеха. Скомкав упаковку, он поднялся с одеяла, бросил её в корзину с эффектным жестом — и попал.       Но его отец уже собирал остальные вещи. Тарелки, ложки и вилки, другой мусор, оставшийся с этого дня. Последним делом он попросил всех встать с пледа, и мать Коула вмешалась, пока он складывал его, готовясь унести. Коул не хотел уходить, и вскоре его желание сбылось.       — Милый, ты не мог бы отнести вещи в машину? Я хочу ещё немного побыть здесь с Коулом.       Его отец посмотрел на неё затуманенными глазами.       — Конечно, дорогая. Не буду вам мешать.       Затем он направился к краю леса, раздвигая занавес из листьев, ведущий наружу. Коул заметил, что отец на мгновение обернулся, посмотрел на них, а затем скрылся в зарослях. Когда он оказался вне слышимости, Лилли повернулась к нему и присела на бревно, но Коул на секунду испугался.       — Коул, мы с твоим отцом поговорили и…       — О чём?       — Ну, я не рассказала ему о том, что произошло прошлой ночью, но мы обсуждали кое-что другое. Знаю, что мы с твоим отцом ведём себя немного загадочно, но надеюсь, что смогу помочь тебе понять через несколько маленьких историй. Ты позволишь мне? — Она похлопала по месту рядом с собой, и Коул тут же смягчился, усаживаясь рядом.       — Какие истории?       — Об этом месте. О том, что оно значит для меня, и что должно значить для тебя.       — От этого не стало понятнее.       — Тише, слушай свою маму, — мягко потребовала Лилли.       Коул фыркнул, но не сердито, а с той самой детской досадой. Она продолжила, сделав глубокий вдох и устраиваясь поудобнее на бревне. Лёгкое покачивание — Коул знал его слишком хорошо. Она готовилась к чему-то важному. Он намеревался слушать как можно внимательнее.       — Это место… — начала она величественно, сделав широкий жест рукой, за которым Коул проследил с восхищёнными глазами. Мать, искусная рассказчица, принималась за дело. — Этот источник — воплощение самой жизни в мире, который был создан для нас давным-давно. Его сотворили великие мастера, обладающие невероятной силой, способные управлять самими стихиями. Они владели огнём, льдом, молниями и, что важнее всего, теми стихиями, которые мы видим здесь, в этих лесах: водой и землёй. Вода течёт свободно, если только её не запереть, и со временем меняет места, через которые проходит. Она приходит и уходит, питая растения и всю жизнь, жаждущую напиться. А земля — это та основа, на которой мы живём, и она, как и вода, помогает природе расти и изменяться. Точно так же, как и сама жизнь, ведь таков порядок вещей в этом мире.       Лилли закрыла глаза и сделала ещё один глубокий вдох.       — Этот источник был создан теми силами добра, которые создали Ниндзяго и всех, кто здесь живёт. Земля под нами направляет воду к её конечному пункту — океану. Такова её судьба: позволять ей скользить и дать ей свободу приходить и уходить, как ей заблагорассудится, к своей судьбе. И хотя луна или шторм будут подталкивать и притягивать воду, земля всегда будет находиться под ней в бесконечном цикле. Поддерживать её на всём протяжении этого пути.       Мальчик на минуту задумался, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.       — Можешь ли ты быть моей землёй?       Она тихо рассмеялась над его сентиментальностью и повернулась к нему с сияющей белоснежной улыбкой.       — Конечно, мой крошечный танцор. Где бы я ни была, я всегда буду твоей землёй, Коул. Земля — это стихия, которая может направить тебя, заземлить и повести вперёд. Или даже ты можешь быть тем, кто делает это для кого-то другого.       Коул тяжело вздохнул, подумав о своём отце, своём наследии, его работе и о том, что это может значить. Эта история показалась ему слишком всеобъемлющей, и, словно благодаря связи, возникшей между ними в тот момент, она тут же поспешила его утешить:       — Но не позволяй этому омрачать тебя. Время от времени выпускай это наружу. Даже здесь. В любое время, когда захочешь, просто скажи.       Коул подумал над этим и ответил ей с улыбкой:       — Хорошо, мама.       Она прочистила горло, слегка подтолкнула его локтем в плечо и продолжила:       — На самом деле, я сама часто приходила сюда ради этого. Каждый раз, когда чувствовала себя совершенно… несчастной, — сказала мать Коула, погрузившись в свои мысли и глядя в пустоту. Краешек её губ приподнялся в улыбке, полной воспоминаний. — Ты помнишь своего дедушку?       Он слышал всего несколько историй о своём дедушке, но едва ли какие-то из них были действительно великими. Однако одну вещь он всё же помнил.       — Генерал, который сражался в Серпентинских войнах?       — Тот самый. Я пряталась от него, когда он злился. Тогда я была довольно раздражительным подростком… — Она начала расчёсывать его густые спутанные волосы, успокаивающе поглаживая нежную кожу головы. — Именно тут… Я встретила твоего отца.       Высвободившись из ласковых прикосновений матери, он недоверчиво поднял голову.       — Правда?       — Да. Он приехал, чтобы развеяться, расстроенный тем, что у него не получается писать песни, и так мы нашли друг друга. Мы высказались обо всём: я — об отце, он — о своей группе, прямо здесь, на этом самом бревне, и с тех пор так и повелось. У меня здесь много хороших… и плохих воспоминаний. Я всегда приходила сюда, когда мне было грустно, или я была расстроена, или просто хотела выплеснуть всё наружу и просто покричать.       Коул не мог отделаться от чувства, которое сжалось у него в животе. Она говорила о жизни и её циклах, а потом о том, как справляться с гневом. Безрезультатно сопоставляя всё, что она ему рассказала, он попытался вырваться из объятий матери и медленно развернулся на бревне, чтобы посмотреть на неё.       — Зачем ты на самом деле привела меня сюда, мама?       — Я знаю, что последние несколько дней меня не было рядом. Я заметила, что ты всё больше и больше отдаляешься от отца и своей работы. Ты уже несколько недель ничего не рисуешь для меня. Милый, ты часто был таким открытым, счастливым и тёплым. Может быть, ты хочешь мне что-то сказать? Дело в концерте?.. Или в чём-то другом?.. Мы сейчас одни.       Ему хотелось рассказать ей о множестве всяких мелочей, омрачавших его затуманенный мозг. И тогда смелость хлынула из него, как водопад в источник.       — Я не… Я не думаю, что хочу больше танцевать для папы, мам, — тихо сказал он.       Она казалась потрясённой, но нисколько не удивлённой.       — Правда? Почему? Тебе больше не нравится этим заниматься?       — Дело не в этом, мам. Просто… я не знаю, зачем я это делаю. Раньше было так легко заставить его гордиться мной, но… — Коул подумал о том, что могло бы заставить её понять, и вытащил на свет один из пороков детской ненависти, — …теперь это так трудно и кажется не чем иным, как домашним заданием. Чем-то, что я должен сделать. И теперь…       — Что теперь?       — Я просто… — Мальчик вздохнул, снова прижавшись к ней, вернувшись в прежнее удобное положение. — Я не знаю, мам.       — Что ж, когда узнаешь, будь то сейчас или далеко в будущем, с танцами или без, просто помни: я всегда буду с тобой, несмотря ни на что. На каждом этапе твоего пути.       Её подтверждение было для него самым важным. Почти шёпотом, но с тихой мольбой, он повторил:       — Несмотря ни на что?       — Несмотря ни на что. И когда ты по-настоящему сильно любишь то, что делаешь, это никогда не будет казаться работой, и ты никогда не захочешь от этого отказаться, — заверила его Лилли. Она прижалась к нему, положив голову ему на плечо, и напряглась, когда сказала: — Но так уж устроен мир, что в какой-то момент ты должен отпустить то, что любишь. Чувствовать то, что ты чувствуешь, — это естественно и является частью взросления. Всё это — круг, связанный и сбалансированный, как вода, наполняющая источник, а потом движущаяся к своей судьбе — морю. Ты понимаешь?       — Немного, мам, — вздохнул он и прижался к ней спиной, уткнувшись головой ей в шею.       — Это нормально, милый, — сказала она, поцеловав его в макушку и положив подбородок ему на голову. — Ты поймёшь… со временем.       Коул закрыл глаза, наслаждаясь моментом тишины. Он не чувствовал ни нетерпения вернуться домой, ни тревоги от неизбежного появления отца, пока мать снова проводила мозолистыми пальцами по его волосам. После минуты молчания она прочистила горло. Ему показалось, что она немного хрипит, но мать проигнорировала это и задала ещё один вопрос:       — Можешь кое-что для меня сделать, Коул?       — Конечно.       — Видишь эти лилии, плавающие в источнике? — спросила его мать, указывая на воду. Он кивнул, и она продолжила: — Можешь собрать их для меня? Я хочу тебе кое-что показать. Мы заберём их с собой домой.       — Конечно! Хорошо. — Перекинув ногу через край бревна, он быстро встал, чтобы собрать для неё цветы на другом конце пруда.       Они были повсюду, но он выбрал самые лучшие и большие. Вода просочилась в его ботинки, но Коулу было всё равно — он делал это для мамы, и ради этого стоило потерпеть. Он старался собрать их быстро, прекрасно понимая, что отец мог появиться в любую минуту, чтобы позвать их обратно. К тому же, ему было интересно, что ещё мама хотела ему показать или даже рассказать.       Он собрал одну, затем вторую, третью и осмотрел каждую из них, чтобы убедиться, что они идеальны. В своей голове он придумал, как это сделать. Если они были больше остальных, он брал их первыми. Затем он смотрел на цвет: самые яркие были лучше всего, и он брал их по одной, стряхивал с них воду из источника и протирал на всякий случай, складывая их под мышки.       В промежутке между второй и третьей он услышал вдалеке негромкое покашливание. Коул замер и с настороженной тревогой посмотрел на мать, которая всё ещё прикрывала рот рукой от кашля. Она оторвала руку от рта и, казалось, была немного встревожена, встретила его взгляд ободряющей улыбкой. Осторожно помахала ему рукой, словно успокаивая. Теперь, когда то, что её тревожило, вроде бы прошло, он помахал в ответ с улыбкой и вернулся к своему занятию.       Но не надолго.       Он выбрал шестой и седьмой цветок, подходящие под его критерии, и она напугала его, кашлянув ещё несколько раз. Он не обратил на неё внимания. «Мы же только что поели. Наверное, она что-то не так проглотила», — подумал Коул и снова принялся собирать лилии. Но кашель не прекращался, и когда он закончил стряхивать воду с восьмой лилии, то услышал последний удушливый спазм и глухой звук. Глаза Коула широко распахнулись. Осторожно выждав несколько секунд, пока мать издаст ещё один звук, он медленно обернулся. Цветы тут же упали из его рук обратно в источник.       Лилли лежала на боку у бревна, с закрытыми глазами, неподвижная. Она протянула к нему руку, и даже с такого расстояния он увидел на её ладони красные пятнышки. Они совпадали с красной дорожкой, которая стекала по её щеке, как слюна. Коул застыл от ужаса.       — Мама?       Никакого ответа.       — МАМА? — на этот раз громче.       По-прежнему ничего.       — МАМА!       Он сорвался с места и, насколько позволяли силы, бросился к тому месту, где она лежала, его тяжёлые, промокшие ботинки громко хлюпали по земле. Он опустился рядом и начал лихорадочно трясти её, пытаясь разбудить. Музыка, которую он представлял себе, затихала в его голове с каждым встряхиванием её бессознательного тела. Он пытался снова и снова, сильнее, отчаяннее, но всё было бесполезно. Очередная неудача в длинном списке всех остальных.       — ПАПА! ПАПА! — закричал Коул. Он закашлялся. — ПАПА, СКОРЕЕ! — Теперь ещё громче. Он напрягся изо всех сил. — МАМЕ ПЛОХО! МАМЕ ПЛОХО!!!       Коул кашлял снова и снова, зовя его. По мере того как она всё больше и больше теряла сознание, он почувствовал, что его голос наконец сорвался. Он был разбит вдребезги у источника и уже никогда не был прежним.

***

      Коул, настоящее       В этот момент Коул никогда в жизни не чувствовал себя более сильным и умиротворённым. Его отношения с отцом полностью наладились, а истинная глубина его силы наконец раскрылась. Он чувствовал себя таким же несокрушимым, каким его сделали новые способности. Теперь он мог управлять самой землёй под ногами без помощи Коса Землетрясений. Он поднял целый ряд сценических прожекторов в одиночку, будто это был просто мусор, который нужно выбросить. Но самое главное — тройной тигриный батман.       Движение, которое непоправимо испортило отношения Коула с его отцом, было исполнено не только на глазах у зрителей, но и на национальном, не говоря уже о прямом эфире, телевидении. Он мог только мечтать о том, чтобы увидеть лица своего квартета сейчас. Коул представлял их всех с разинутыми ртами, широко раскрытыми и немигающими от неверия глазами. Это смягчило остатки твёрдости в его душе, и всё, что он мог сделать, это улыбнуться. Или поднять грузовик и швырнуть его так далеко и сильно, как только мог.       Наступала ночь, никто не вышел на палубу, чтобы позвать его, поэтому он вышел наружу один и посмотрел на холмистое травянистое поле, раскинувшееся на окраине его родного города, а потом и на горный хребет, окружавший его. Его взгляд не отрывался от центра, где, как он знал, находился его старый дом, и Коул мог думать только о том, что сказал ему отец перед отъездом.

***

      Он укладывал Косу Землетрясений в «футляр для инструментов» Нии и улыбался самому себе. Всё Золотое оружие всё ещё находилось в футляре, кроме Сюрикенов Льда. Они, благодаря связи Зейна со своим оружием, должны были превратиться в транспорт, который поднимет их на корабль, ждавший их на другом конце города. На корабль. К Ние.       Его мысли помешали ему захлопнуть футляр, и Коул мягко провёл рукой по его бархатной внутренней обшивке, такой же, как сиденье её робота. Та ночь, когда они смотрели на звёзды, игривая погоня за письмом и все мучения из-за того, что он всячески пытался её оттолкнуть… Коулу не терпелось снова увидеть её лицо, дать ей понять, что всё это того стоило. Теперь он покидал своего отца с гораздо большей уверенностью. Благодаря шоу. Благодаря ей. Он закрыл футляр и защёлкнул замки.       Схватив его за ручку, он в последний раз огляделся вокруг. Коул осмотрел в своей детской комнате всё, что было, от стены до стены. Он увидел нарисованные им и его семьёй картинки, приклеенные к стенам прозрачным скотчем. Старые игрушки и безделушки, оставленные перед уходом несколько лет назад. Он вздохнул, прогоняя воспоминания. Подойдя к двери, он закрыл её за собой и помчался вниз по лестнице к ребятам, чтобы попрощаться с отцом.       — Эй! Смотрите, кто наконец-то решил спуститься! — радостно воскликнул Джей, когда Коул спустился по лестнице. В его голосе не было и намёка на раздражение, но Коул предположил, что Джей просто торопился снова увидеться с Нией. Она позвонила ему и сказала, что на месте уже днём после шоу. Он чувствовал то же самое, поэтому не стал возражать. — Ты готов? Ния будет волноваться, если мы задержимся.       Бинго.       — Джей, остынь. Не каждый день выпадает возможность навестить семью, — сказал Кай, игриво хлопнув его по плечу.       — В отличие от мистера и миссис Уокер. Кажется, мы видимся с ними чаще, чем раз в неделю, — вмешался Зейн. Остальные, за исключением Джея, разразились оглушительным смехом. — Я сказал что-то смешное?       Снова смех.       — Давайте просто пойдём, — фыркнул Джей. — Оружие в чемодане?       — Да, всё на месте.       — Отлично. — Выхватив кейс из рук Коула, Джей открыл дверь, пропуская остальных ниндзя наружу. — Сюрикены готовы, Зейн?       — Разумеется.       — Супер, тогда пошли. — Джей жестом подозвал остальную команду и вышел за дверь в сопровождении Зейна.       Чужая рука легла на плечо Коула и слегка встряхнула его, когда он увидел, что отец подходит к двери, чтобы проводить его, а постукивание его трости становится всё громче и громче.       — Эй, не торопись. Я уговорю его подождать ещё немного. Увидимся через минуту, — заговорил Кай. Он отпустил его, похлопав по плечу, вышел за дверь и окликнул Джея прежде, чем дверь полностью закрылась: — Эй, Джей, дай-ка мне эту штуку. Я не хочу, чтобы ты потерял его, как все свои другие вещи…       Коул наконец-то встретился с отцом лицом к лицу, когда тот медленно подошёл к двери, засунув руки в карманы. Как обычно. Стойкий Лу Брукстоун остановился перед дверной ручкой, положив ладони на золотой набалдашник своей «репетиционной» трости, которая поддерживала его. Он устремил свой взгляд на блеск шара, и этот блеск вызвал в его голове видения. Он заговорил быстро и сразу обо всём, чтобы не думать об этом:       — Как твоя нога, пап? Прости меня за это. Я так и не успел тебе сказать.       — Всё будет в порядке. Надеюсь, скоро пройдёт. Спасибо.       Тишина. Слишком долгая.       — Пап, я… — Отец остановил его, подняв руку. Видимо, некоторые вещи никогда не меняются.       — Подожди. Я хочу сказать кое-что.       — Ладно, конечно, говори.       — Есть кое-что, о чём я тебе ещё не говорил. Вдали от других ребят. Я всё ещё… в шоке. От всего этого, — он смиренно вздохнул, перечисляя свои обиды: — Ты бросил школу Марти Оппенгеймера. Годами лгал мне о том, что находишься там, где тебя не было. Я слышал о тебе лишь из нескольких писем на протяжении многих лет. Лет… И я… — на его невозмутимом лице начали появляться трещины. — Я…       — Пап, я могу объяснить.       — Не нужно. Я знаю, из-за чего это. В основном из-за меня. Когда ты начал терять интерес к выступлениям, а даты концертов всё накапливались, я оставил тебя дома в полном одиночестве. Делать всю работу самому? Эти обязанности не должны были лежать на тебе. Честно говоря, я бы тоже испугался. Когда твоей мамы не стало, я слишком крепко держался за тебя. Слишком крепко держался за свои мечты, а не за твои собственные. Твоя мама никогда бы не пожелала тебе этого. Она хотела бы этого. — Отец Коула указал на всего него. — И… прости меня.       Назвать его героем на глазах у его товарищей — это одно. Но сказать «прости» после стольких лет страха и одиночества — было откровением. У него возникло непреодолимое желание ответить.       — И ты меня прости.       Снова тишина.       — Коул, я должен знать, — сказал его отец, постучав тростью. — Как долго ты пробыл в Марти? Четыре года — это слишком много для тебя, да?       Лицо его отца стало мертвенно-бледным. Сглотнув, Коул выдавил объяснение:       — Семестр, — ответил он. — Я встретил Ву через год после того, как ушёл. Прости, что не сказал тебе раньше. Я закрылся в себе. От тебя и от всех остальных. Я знаю. Я виноват. Я был не прав, скрыв это от тебя. Мама была бы так разочарована… — Он отвёл взгляд, уставившись в пол. В горле сжался узел, сдавливая его от горя.       — Ну, я бы так не сказал, Коул. Кстати… прежде чем ты уйдёшь, я хочу дать тебе кое-что.       Коул поднял голову и увидел, как отец убрал левую руку с трости и потянул её к заднему карману брюк. Он был растерян, но заинтригован. Что такого особенного он может мне дать, да ещё так быстро после шоу? Ничто не подготовило его к тому, что отец вручил ему с протянутой рукой. В пластиковой упаковке лежал шоколадный торт, приготовленный по маминому рецепту, с глазурью из ганаша и всем остальным.       — Я нашёл её рецепт. Я не нашёл бирки, на которых она часто писала тебе, но, надеюсь, что и этого будет достаточно. Я сам его приготовил, до того, как вы ушли на выступление. Знаю, я не лучший кулинар, но я хотел, чтобы у тебя была частичка нас, которую ты сможешь взять с собой домой. Чтобы ты знал, что мы всегда будем с тобой.       Коул, не отрывая взгляда от торта, посыпанного сахарной пудрой, сказал:       — Это значит для меня целый мир, пап.       Мужчина напротив крепко сжал его плечо, и по его щекам потекли слёзы.       — И для твоей матери, Коул. Она бы очень гордилась человеком, стоящим сегодня передо мной.       Слёзы радости навернулись на его глаза, прежде чем он обнял отца и выскочил за дверь к остальным, запрыгнул в глайдер Зейна и умчался прочь.

***

      Выходя из задумчивости, откуда-то сверху, с ветром, он услышал, как Ния прочищает горло.       — Значит, ты всё-таки умеешь танцевать?       Коул повернул голову и увидел, как она выходит из главного помещения корабля и спускается по лестнице. Руки у неё были спрятаны за спиной, и он заметил, как лукаво она избегала его взгляда, смотря куда-то в небо. Он не мог удержаться и подумал, что это правда очаровательно.       — И, надо сказать, довольно неплохо, но… — когда она спустилась наполовину, то посмотрела ему в глаза и игриво откинула волосы с лица, — похоже, ты снова мне солгал.       Зная, что будет дальше, Коул усмехнулся и опустил голову с лёгкой умиротворённой улыбкой.       — Получается, да? — Он полностью развернулся и прислонился спиной к борту корабля, небрежно опираясь локтями о перила, руки свободно свисали у пояса.       — Насчёт твоих танцах и твоего отца… — сказала Ния, наконец, выйдя на палубу и подойдя к нему. — Так вот где ты научился этому «упражнению для тренировки тела», или мне нужно выведать у тебя что-то ещё?       — Нет, не нужно. — Упражнение. Размышляя о прошлом, Коул снова посмотрел на холмистое зелёное поле и рассеянно произнёс: — Отец научил меня этому давным-давно, когда я нервничал, боясь облажаться. Давление со стороны сверстников бывает настоящей занозой.       Ния подошла к нему и спустя мгновение встала рядом, тоже устремив взгляд вдаль.       — И много тебе пришлось пережить?       — Привет, Королевские Кузнецы? В своё время я повидал немало королевских особ благодаря им. Хотя и на расстоянии, — Коул вздохнул. — Мне было к чему стремиться.       Они оба замолчали, и Коул мог только догадываться, что она собирается ответить. Краем глаза он заметил, как она растерялась, открыла рот, чтобы что-то сказать, но произнесла только два слова:       — Мне жаль.       — Эй, всё в порядке, правда, — сказал Коул. Он был благодарен и ответил лишь спокойной улыбкой, глядя куда-то вдаль, за горизонт.       — Я знаю. Это видно по твоему лицу.       На мгновение он растерялся и посмотрел ей в глаза в поисках ответа.       — Правда?       Она повернулась и посмотрела ему в лицо, прислонившись к перилам корабля.       — Ну, когда долго находишься рядом с людьми, которые пережили такое сильное пробуждение, что стали совершенно новыми личностями, начинаешь замечать подобные вещи. В отличие от некоторых.       — Значит, ты видела Кая? — спросил Коул со смехом, бросив взгляд в сторону штурвала, и снова уставился вдаль. — Кстати, как он там? Он никому из нас ничего не сказал.       — Так же, как и всегда, с тех пор, как услышал о пророчестве. А ещё он сказал мне, что в основном это касается меня…       — И того, что произошло с Гармадоном…       Она начала перебирать пальцы — нервный жест, как предположил Коул.       — Именно.       Коулу казалось, прошла целая вечность, пока он ждал, когда кто-то заговорит. Но он чувствовал, что она хочет что-то сказать. Хоть что-то. Её присутствие словно тянуло его к тому, чтобы начать, продолжить расспрашивать её. Говорить о Гармадоне и Кае казалось неуместным, и когда он почувствовал, что она собирается отвернуться и уйти, её рука коснулась его локтя. Он не знал, от чего у него по коже побежали мурашки: от прохладного воздуха, который мягко трепал их чёрные волосы, или от предвкушения того, что будет дальше. Коул снова повернулся к зелёной-зелёной траве, стараясь игнорировать это.       Просто будь спокоен, Коул. Будь спокоен.       — Ладно, хватит тянуть, думаю, ты знаешь, зачем я сюда пришла и что будет дальше. Я уже говорила тебе. Ты мой должник, и я думала об этом весь день.       Она думала обо мне? Весь день? Что мне сказать? Что мне сказать? Его мысли блуждали по кругу, и он, быстро соображая и оставаясь невозмутимым, как камень, чтобы казаться отстранённым и непринуждённым, прервал её шуточным замечанием:       — Ого. Ты думала обо мне весь день? Не думал, что мне выпадет такая честь.       Коул увидел, что Ния взволнована и не знает, что делать дальше.       — Я просто… очень хотела получить свой приз.       Он предположил, что она разделяет его чувства, потому что Ния начала запинаться.       Я теперь приз? Нужно как-то успокоить её (и меня)… Знаю. Джей. Он скрыл свой подавленный вздох, снова откинувшись на деревянные перила корабля.       — И каким же будет ваш приз, Леди Молния?       Он заметил, как лёгкий румянец начал расползаться по её щекам, окрашивая их в тот самый розовый, что бывает у свежих маков или яблок «Макинтош». Сработало. На мгновение повисла тишина, и ветер лениво взметнул кончики её коротко подстриженных волос. Коул ожидал, что она скажет, чего хочет, взволнованным тоном. Но получил прямо противоположное.       — Научи меня танцевать.       — Что? — Он ухватился за дерево корабля.       — Научи меня чему-нибудь. Чему угодно.       Коул не мог подобрать нужных слов. Он хотел сделать это. Больше всего на свете. В мыслях он пролистал каталог всех танцев, которым его когда-либо учили, и сказал ей правду:       — Ния, я многому могу тебя научить. Тебе нужно быть более конкретной.       — Ну… Я в этом новичок, но всегда хотела научиться. — Ния медленно подошла ближе, и очаровательная дерзость, которую он заметил на лестнице, вернулась на её лицо. — Как насчёт… Чего-нибудь медленного?       Что-то медленное? От этой мысли и от того, как близко она уже была, у него перехватило дыхание. Он забыл всё, чему когда-либо учился.       — Что-то медленное, да? — спросил Коул, пряча дрожащие руки.       Она немного отступила, уловив его реакцию. Её лицо опустилось, улыбка медленно угасла и в конце концов пропала. Это было не то, что он хотел увидеть. Она развернулась и стала отходить, глядя в землю и лениво пнув ногой.       — Ну, если ты не хочешь, Коул, то ничего страшного. Ты не обязан, я не должна была просить. Ты же только наладил отношения с отцом, а танцы…       — Нет!       — Что? — Ния повернулась к нему с глазами лани. Всё разочарование тут же исчезло с её лица, а восторг вспыхнул, словно бурный поток. Она что, пытается меня убить?       Он прочистил горло:       — То есть, э-э… да. Я только что помирился с ним и со своим прошлым. Но нет, я всё равно хочу это сделать. Ты сказала, что-то медленное и простое, да?       Её улыбка разом стала в разы шире, и Ния протянула к нему руки.       — Что угодно, на твой выбор.       — Хорошо, дай мне подумать. — Он сделал вид, что усиленно размышляет.       Итак, это происходит. Ладно, Коул, медленно и просто, медленно и просто. Коул выдохнул, чтобы успокоиться, и почувствовал, как ветер обдувает его лицо, чтобы обрести равновесие. Коул вспомнил свою мать и отца, когда был маленьким. Когда всё только начиналось. Вальс. Идеально. Он щёлкнул пальцами.       — Придумал.       — Придумал? — взволнованно спросила Ния.       — Ага. Это довольно легко, всего четыре простых шага. И если захочешь, можем усложнить. Ты согласна?       — Ладно. Я в игре. Итак, что мы будем делать сначала? — Если бы у неё был хвост, Коул был уверен, что она бы им виляла. — Просто считай, что я ничего не знаю. Ох, кого я обманываю? Я действительно ничего не знаю.       Он рассмеялся над её взволнованным нетерпением.       — Хорошо, хорошо. Начнём. — Ния подошла ближе, и Коул вспомнил о том, что сначала нужно сделать кое-что ещё. Он на мгновение сдержал себя. — Подожди.       — Что? Уже отступаешь?       — Нет. Просто кое-что вспомнил. Ты же спрашивала, встречал ли я королевских особ, да? Так вот, хочешь узнать, с чего мы должны начать?       — Э-э-э, да! Хватит мучить, рассказывай уже, я больше не могу.       — Ладно. Э-э… — Коул стряхнул с себя волнение. — Ну, для начала нужно поклониться и сделать реверанс своему партнёру.       — Что? Ты серьёзно? — спросила Ния, скептически прищурившись.       — Ты сама хотела научиться. Это просто правила приличия.       Она вздохнула в небо, слегка топнув ногой, и сделала реверанс, но всё это было выполнено в одном быстром жесте с закатившимися глазами. Коул, чтобы подразнить её и ещё больше вывести из зоны комфорта, щёлкнул языком и качнул головой.       — Эх-эх-эх. Какое неуважение. Хочешь, чтобы королевские особы выгнали тебя из бального зала? — сказал он, покачав головой.       — Коул! — раздражённо воскликнула Ния. Он усмехнулся, услышав её реакцию.       — Ну так что? — спросил он спокойно и поддразнивающе.       Она скрестила руки на груди и задумалась на мгновение, и Коул заметил, как она быстро прикусила губу перед тем, как ответить.       — Нет, не хочу.       — Хорошо, тогда будь серьёзной.       — Но я не хочу, чтобы было серьёзно, я хочу, чтобы было весело.       — Это весело. Я просто делаю это интереснее. — Он протянул ей руку, жест доверия.       Она с вопросом посмотрела на его руку. Её глаза перемещались с его лица на руку, и она осторожно взяла её.       Коул медленно притянул её к себе и, как будто раскрывая тщательно охраняемый секрет, прошептал ей на ухо, добавив театральности и оглядываясь по сторонам, как будто они были в переполненном бальном зале:       — Что ж, прямо сейчас мы притворяемся, что встречаемся с членами королевской семьи. Ты не хочешь произвести хорошее первое впечатление?       — Лучше или хуже, чем когда я впервые встретила вас? — ответила она ему тем же колким замечанием.       Коул отстранился, чтобы встретиться с ней взглядом.       — О, намного лучше. Гораздо лучше.       Рука, которую он протянул, теперь была на его плече, в правильной позиции для продолжения танца в сценке, которую он начал создавать в своём воображении. Она позволила ему вести, не колеблясь и не показывая желания остановить его урок.       — Теперь ты знаешь меня, а у меня гораздо больше опыта в этом, чем у драконов, повелителей или скелетов. Так что тебе… — затем Коул положил другую руку в нужное место на её спине, чуть ниже лопатки, и притянул её ближе, — …не о чем беспокоиться.       Он снова заметил её покрасневшие щёки и плотно сжатые губы, слегка улыбнулся и продолжил своё занятие.       — Ладно, мы не будем делать реверансы и поклоны до конца урока, но потом попробуем всё по-настоящему. Вот тут-то и начинаются сложности. Ключ к отличному танцу — это осанка. То, как ты выглядишь со стороны, так же важно, как и сам танец. Это убережёт тебя от растяжений и всего остального. И мы ведём танец бёдрами. То есть наши бёдра движутся вперёд и прижимаются друг к другу, вот так.       Коул сделал шаг вперёд, показывая, что он имел в виду, используя руку на её спине, чтобы направлять её.       — И не забывай держать спину прямо, грудь вперёд.       Ния кивнула и подстроилась под его руку, он был впечатлён её осанкой и решил сделать ей комплимент.       — Отлично. Теперь я буду использовать руку на твоей спине, чтобы вести тебя по залу перед всеми.       — Ага. Хорошо.       Некоторое время они оставались в таком положении, и, хотя Коул знал, каким будет следующий шаг, он просто наслаждался моментом. Но тишина, повисшая в воздухе, была прервана ещё одним замечанием:       — Так ты собираешься научить меня каким-нибудь шагам, или мы так и будем тут стоять?       Он запнулся на секунду, но быстро взял себя в руки.       — Да-да, сейчас. Просто вспоминаю, как это делается. Я веду девушку в паре — то есть тебя — а ты повторяешь мои движения, только наоборот.       — Хех. Прямо как в жизни, — съязвила Ния.       — Да. Мне всегда говорили, что искусство подражает жизни, и наоборот, так что, наверное, так и есть.       Коул опустил взгляд к земле, посмотрел на свои ноги и глубоко вздохнул. Он решил проигнорировать её слова и продолжил:       — Далее — шаги, их три, в соответствии с тактом песни. Твои шаги таковы. — С каждым объяснением он слегка подталкивал её вперёд ведущей рукой на спине, а она медленно, но верно следовала его инструкциям. — Шаг назад правой ногой, шаг влево левой ногой, а затем поставь правую ногу рядом с левой и сделай шаг вместе. Затем сделай шаг вперёд левой ногой, перекрёстный шаг правой ногой и поставь левую ногу рядом с правой. И затем мы начинаем всё сначала.       Ния повторяла шаги, пытаясь привыкнуть к новому набору движений, которому Коул только что ей показал.       — Ага, поняла… Хорошо.       Они повторяли это снова и снова на деревянном настиле в такт музыке и обстановке, которые Коул создавал у себя в голове. Видения и иллюзии постепенно становились всё более и более явными, пока он вёл её в своих объятиях под каждую из трёх комбинаций тактов в свете звёзд. Его ни разу не отвлекало то, как Ния сосредоточенно высовывает язык из-под губ, но он много раз ловил её на том, что она пытается смотреть себе под ноги.       — Не смотри туда. — Коул убрал руку с её спины и аккуратно приподнял её подбородок, заставляя встретиться с его взглядом. — Нет, нет, не надо. Держи глаза прямо. Смотри на меня.       Он снова прижал её к себе, и она продолжила.       — Вот так! У тебя отлично получается. — Затем, как только прозвучала похвала, Ния наступила ему на ногу. — Ой!       — Ну, это твоя вина! Ты же сказал мне не смотреть вниз!       — Что ж, тогда позволь мне вести тебя. Важно, чтобы партнёр по танцу вёл тебя и направлял, куда нужно. Ты ведь идёшь назад, в конце концов. Всё, что тебе нужно, — это поверить, что я не дам тебе упасть за борт корабля.       — Я верю. Я готова. — Ния заняла прежнюю позицию, теперь уже с лучшей осанкой, готовая вести движение от бёдер.       — Отлично.       Затем Коул отошёл от неё, и Ния, по-видимому, растерялась. Он поклонился с улыбкой.       — Готова ли ты танцевать для королевской семьи?       — Думаю, что скоро буду, — сказала Ния, приседая в идеальном реверансе, без каких-либо язвительных комментариев по этому поводу или даже без ошибок.       — Очень хорошо, — похвалил её Коул, и они продолжили.       Коул заметил, что она расслабилась и стала ровнее дышать. Он начал добавлять в её репертуар новые движения, например, поворот, в который он вёл её за руку. Ния позволила ему вести себя, отпуская раздражение. И вот уже перед ней, в ночи, он начал напевать мелодию, которая сама собой пришла ему в голову, чтобы уложиться в отведённое время.       Их вальс прокатился по палубе, огибая края перил. И не успел Коул опомниться, как Ния пошла с ним в ногу, ни разу не сбившись с ритма. Ну, это было не совсем правдой. Она всё ещё была немного неуклюжей на втором такте, но всегда навёрстывала упущенное. Со временем они выработали свой собственный ритм. Кружение здесь, кружение там, и вскоре их движения становились всё медленнее и медленнее по мере того, как вокруг них сгущалась ночь.       — Это на самом деле очень приятно. И весело. Не стоило мне так долго тянуть с этим. — Ния посмотрела на него с игривым огоньком в глазах и слегка толкнула его в плечо. — Подожди, так ты всё время этим занимался? Уверена, и с кучей других девушек тоже.       Коул задался вопросом, зачем она вообще ему это сказала. Может быть, чтобы выведать у него побольше о его романтическом прошлом или о его прошлом в целом? Жаль, но романтическая составляющая там отсутствовала. Поэтому он ответил, не давая ей того, что, как ему казалось, она хотела услышать:       — В бальных танцах — конечно.       — Ну, должно быть, девушки влюблялись в тебя.       Он согнулся пополам с коротким саркастическим смешком.       — Ты правда так думаешь?       Ния покачала головой, сощурив глаза в выражении, которое Коул мог описать только как недоверие.       — Ты серьёзно?       — Да. Не хватало времени. Школа, репетиции, домашние дела, сон и снова по кругу. Да и я всегда был исключительно профессионален, когда танцевал с кем-то. И, честно говоря, никто никогда по-настоящему меня не интересовал. И я не был благословлён такими моментами. Ну, знаешь… Весельем.       — Ну, думаю, даже если не так, твои друзья всё равно были впечатлены.       — У меня… не было особо много друзей.       — Что? Невозможно. Я знаю, что тебя сложно разговорить, если тебя не подтолкнуть, но ты же так хорошо ладишь с остальными, и…       — Скажем так, до того, как я ушёл к Ву и стал ниндзя, я был один. Я был один в доме, из которого… часто сбегал.       Коул вспомнил горы, на которые он забирался, задания, которые пропускал, людей, которых игнорировал. Человека, по которому скучал больше всего. Он раскачивался в такт медленной музыке в голове, то отстраняясь от компании, которую держал в своих объятиях, то возвращаясь к ней, почти забыв о технике танца. Глаза начали щипать, ком подступил к горлу.       — Больное место? Сменим тему?       Он слегка встряхнул головой, чтобы сосредоточиться, и отбросил воспоминания до другого раза, которых в тот день было не счесть. Коул умолял её взглядом, заставляя себя высушить глаза.       — Пожалуйста?       Она ободряюще ему улыбнулась.       — Хорошо. — Ния прочистила горло. — Не по теме, но я слышала, что теперь ты неуязвим?       Он тут же попытался скрыть грусть за шуткой, так же, как и Ния, и, отстранившись, начал позировать перед ней, демонстрируя силу.       — Да, и теперь у меня есть суперсила. — Он напрягся, скрестив руки на груди, когда произнёс слово «сила», и она закатила глаза. Коул слегка занервничал, что не смог её рассмешить, но, увидев улыбку на её лице, решил, что этого достаточно. — Сегодня это очень пригодилось.       — Спас людей? — Ния медленно подошла ближе, чтобы возобновить их танец.       — И спас себя.       — Это хорошо.       — Хочешь послушать подробности?       — Нет. Я узнала всю историю от ребят на корабле. И из сегодняшнего шоу. Но… — Он увидел, как глаза Нии ищут в её душе что-то, что можно сказать, и как это сказать. — Я хотела спросить тебя о другом.       — Что угодно, — искренне сказал он.       — Это… не единственная причина, по которой я спустилась сюда. Просто… кое-что из того, что ты сказал и… сделал недавно, меня немного беспокоит.       Глаза Коула расширились в полной панике. В этот момент ему захотелось изменить всё своё существо. Он только что обрёл способность изменять и двигать саму землю и стал неуязвимым. Почему нельзя научиться изменять себя за считанные миллисекунды? Он сглотнул ком, который начал подкатывать к горлу.       — Эм… Можешь привести пример?       — Что было в… Ох, забудь об этом.       — Пожалуйста, Ния, ты меня убиваешь. Это должно проясниться сейчас, иначе это ещё одна вещь, которая будет меня тянуть назад! Я только что получил свои силы, ты же знаешь.       С игривой усмешкой она ткнула его рукой в плечо.       — Просто я заметила несколько вещей после всей этой ситуации с Зелёным Ниндзя, — Её лицо на мгновение омрачилось, и Коул невольно перебрал в памяти события последних нескольких дней, которые могли заставить её беспокоиться о нём. — Ну… Ладно. Я не знаю, что там произошло, но после того, как вы потеряли Острозуб в парке развлечений, кажется, я увидела что-то… чего не должна была видеть.       Коул точно знал, о чём она говорит. Они сохранили свои позы, но совершенно перестали танцевать.       — Правда? И что же это было? — Он умело скрывал нахлынувшее чувство тревоги.       По лицу Нии было видно, что она пытается взвесить все варианты, которые были перед ней. Она снова напряглась.       — Я видела тебя в тренажёрном зале. Ты поднимал тяжести, и мне действительно следовало уйти, чтобы не мешать тебе. Но потом ты выглядел, я не знаю, напряжённым? Ты снял бинты со своих рук и бросил их в зеркало.       Он слишком хорошо знал, о чём она говорит. Коул сглотнул.       — Ты был зол из-за того, что потерпел неудачу в тот день в парке развлечений «Мега Монстр»? Ты казался немного взвинченным после того, как всё закончилось. И сегодня, когда ты исполнил тройной тигриный батман, и то, что я слышала от ребят, тебе ведь не нравится проигрывать, да? Может быть, вы с Каем не такие уж и разные. Ну, знаешь, насчёт твоего Истинного потенциала и того, как ты собирался его найти.       Коул вздохнул с облегчением. Отчасти это было так. Не считая тебя.       — Да. В этом-то всё и дело. Я был немного зол.       — Я просто хочу, чтобы ты знал, что тебе не обязательно взваливать на свои плечи тяжесть всей земли. Это была не только твоя вина. Ты кажешься очень отстранённым, но для меня ты неожиданно открываешься. И я знаю, что не делаю этого для тебя, да?       Коулу хотелось бы, чтобы всё было иначе, но он сказал правду:       — Нет. Не делаешь, — сказал он удручённо.       — Я просто так запуталась. Я не пришла помочь тебе, я ничего не сказала. И меня это тревожит, потому что я просто не знала, что делать? Я просто… не знаю, кто ты для меня?       — Но мы могли бы быть теми, кем все нас считают, верно? Как давным-давно сказал Зейн? Братья и наша новая сестра.       — В этом-то и дело. Ты сказал мне это в тот день, когда Зейн отправился за Соколом. Ты даже назвал меня сестрой, а потом в парке аттракционов сказал, что хотел бы иметь такую сестру, как я. Это было… Это было странно, — она подчеркнула последние три слова, как будто была покрыта слизью.       — Что в этом странного?       — Ну, Зейн для меня скорее друг, чем кто-либо ещё. Приятель, с кем можно поговорить о механике. Это не похоже на то, что между нами, и даже не на то, что сейчас между мной и Джеем. А брат просто не… Просто не очень хорошо и неправильно!       Теперь это казалось ему слишком запутанным.       — Прости, значит, я тебе не брат?       — Нет, не брат, — она покачала головой. — Не в том смысле, в каком я вижу Кая. Братья должны раздражать, а он гораздо более раздражающий и гораздо менее заботливый, чем ты.       — Может, он просто хочет для тебя самого лучшего. Как бы слащаво и предсказуемо это ни звучало.       — Я могу сама о себе позаботиться.       — Я знаю, что можешь.       Глаза Нии становились всё печальнее, и её взгляд, полный сомнений, вызвал у него желание проникнуть в её душу.       — Может быть, ты мой…       Слова повисли в воздухе, и всё, что мог сделать Коул, это просто мучительно ждать их. Твой кто?       — …мой человек? — вздохнула она с каким-то поражением в голосе. Ему больше не нравилось проигрывать. — Я не знаю, что это на самом деле значит, но…       — Думаю, я понимаю, — ответил Коул.       Она посмотрела на него с некоторым подобием надежды.       — Может, это значит, что мы можем приходить друг к другу, чтобы открыться? Чтобы выговориться? Быть честными, не боясь осуждения или боли? Что, как бы ни уменьшался мир вокруг нас, более важные вещи будут даваться нам легче. Что-то, к чему можно прийти, что-то, что приведёт нас куда-то ещё. Как ручей, который ведёт к океану. Как… — Коул слегка поморщился, — …источник.       — Хм… Ну, я не знаю, что такое «источник», но… Кажется, я поняла. — Вопросительные взгляды, которые она дарила ему последние несколько минут, исчезли — медленно, а затем разом. — Думаю, это оно. Да. Мне нравится. Кай — мой брат, Зейн — мой друг, Джей — мой парень, а ты — мой человек.       — О, я знаю, что это такое и где сейчас находится один из них. Может быть, я покажу его тебе как-нибудь. Возможно, когда все эти сражения закончатся.       — Я приму это предложение. Но, похоже, по словам Ву и остальных, до этого ещё далеко. Надеюсь, ты не жалеешь о том, что оставил всё то «веселье», которым занимался раньше, ради этого. Это ведь совсем не похоже на работу.       Коул долго и напряжённо думал о том, что он скажет дальше. Но мысли об источнике неразрывно связывались с матерью, и он произнёс слова, которые она когда-то сказала ему, чтобы дать Нии уверенность:       — Однажды, давным-давно, мне сказали, что когда ты занимаешься тем, что любишь, это никогда не будет казаться работой.       — Правда? И теперь ты думаешь, что это вовсе не работа?       — Сейчас я свободен и занимаюсь любимым делом, и, честно говоря… Это никогда не кажется работой. Я всегда нахожусь в окружении большого количества людей и…       Коул подумал о сердитом отражении в зеркале, на которое он больше не мог смотреть в тренажёрном зале. Он сомневался, что сможет произнести следующие несколько слов, не разбив себе сердце.       — …я люблю тех, кто чувствует то же самое, — мягко закончил он.       — Правда? — Ния широко улыбнулась, но это не заставило Коула задуматься, а вселило в него надежду. — Ты прав. Я рада, что ты так думаешь. Я чувствую то же самое, когда являюсь Самураем Икс. Когда помогаю людям. Людям, которых я люблю.       Он внутренне вздохнул с облегчением, и они снова начали покачиваться в танце.       — Когда ты успела стать такой мудрой?       — Может, ты просто так на меня влияешь, — усмехнулась Ния. — Спасибо. И за то, что научил меня вальсу, Коул. Я ценю это.       Его грудь наполнилась гордостью.       — Не за что. Мне действительно стоит врать тебе почаще, — снова пошутил он, чтобы разрядить обстановку, но по его виску потекла струйка пота. Она посмотрела на него пристальным взглядом, приподняв бровь, и Коул снова напрягся. — О боже, я не это имел в виду. Ты знаешь, о чём я. Я просто подумал, что нам действительно стоит как-нибудь повторить это. Ну, знаешь, когда закончится вся эта история с Зелёным Ниндзя, Гармадоном и Великим Поглотителем.       — Неужели нужно ждать так долго? — спросила Ния, придвигаясь ещё ближе к нему, но на мгновение Коул почувствовал, как она напряглась в его объятиях. Затем её взгляд скользнул мимо его головы к главному корпусу корабля, и она быстро добавила к своему и без того наболевшему вопросу: — Может быть, ты сможешь… как-нибудь научить Джея танцевать со мной?       Покачивание и музыка в его голове, которые сопровождали этот вечер, снова прекратились, как страшный звук скрежета пластинки. Хотя для него это было больше похоже на скрежет ногтей по классной доске. Может быть, даже на звон разбитого стекла. Новая, вопрошающая улыбка на её лице, слова, слетевшие с её губ, были искренними. Они сопровождали её сияющие глаза, в которых отражался лунный свет. Руки, оставшиеся у него на шее, вдруг начали казаться тяжёлыми, будто каждая весила по тонне. Быстро мотнув головой, Коул посмотрел в сторону штурвала корабля.       — Нет.       — Почему? Ты ведь можешь это сделать, разве нет?       Последовала пауза, оставляя ей место для размышлений, но затем её глаза сузились в игривом прищуре, а на губах заиграла лукавая улыбка. Она снова убрала руки с его шеи и ткнула его в бок.       — Ты ведь не боишься, правда?       Он отступил назад, пытаясь сдержать непрошеный радостный смех, который вырвался у него вместе с отсутствием музыки в голове.       — Ха-ха, нет. — Коул успешно оттолкнул её руки от себя, чтобы иметь возможность настоять на своём. Он изложил свою позицию в трёх заявлениях с ясной и пустой головой:       — Он сказал, что мой отец был хуже Мастера Ву, — правда.       — Так что, возможно, я ему не по зубам, — уверенность.       — И нет, Ния. Я не боюсь, — ложь.       Он надеялся, что она этого не заметила. Коул догадался, что она этого не заметила, по тому, как она приняла прежнюю позу.       — Ну, даже если и так, ты всё равно отличный учитель.       — Я рад, что ты так считаешь, но… ну… ты хотела сделать это ради забавы, из-за уговора. Я знаю Джея, он захочет быть идеальным, чтобы произвести на тебя впечатление. Мой подход будет отличаться от тебя, я буду относиться к нему серьёзно. Я должен быть критичным и честным с ним, и я не знаю, как долго он сможет это терпеть. — Затем он стал ждать ответа, который, как он надеялся, будет понимающим.       — Наверное, ты прав, — она разочарованно вздохнула. — Хорошо, Коул. Я понимаю.       Она шагнула вперёд и, уткнувшись лбом в его грудь с лёгким раздражением, снова обвила его шею руками, притягивая к себе. Коул почувствовал вибрацию её глубокого голоса, когда она сказала:       — Ух, почему ты всегда оказываешься прав?       Он издал тихий смешок, который прогнал комок в горле.       — Хех. Что ж, приятно это слышать, но я бы не сказал, что я всегда прав, — сказал Коул, успокаивающим жестом поглаживая её по спине.       Некоторое время она не двигалась, и покачивание медленно, но верно возобновилось. Он попытался унять бешеное биение сердца, но безуспешно.       — Но сегодня прав был не я, Ния. А ты.       Она вопросительно посмотрела на него.       — Сегодня я был невероятно неправ. Ты… просто пыталась помочь. И, вау, у тебя получилось. Прости, что сорвался на тебя. Этого больше никогда не повторится.       Её глаза затуманились от звёзд и лунного света над ними, когда покачивание медленно прекратилось. Медленная музыка в его голове зазвучала громче. Лёгкий порыв ветра отбросил прядь волос ей на глаза, и он тут же убрал её на место. Когда его ладонь коснулась её щеки после того, как доброе дело было сделано, прежде чем он успел убрать её, Ния подняла свою руку и оставила его ладонь на месте, придерживая за предплечье.       — Я… верю тебе…       — Хорошо, — тихо сказал он. Коул почувствовал, как пот, выступивший у него на лбу, снова начал стекать струйками. Чувство, которого он раньше не испытывал, пробежало по его спине, вызывая дрожь и озноб. — Ты мне доверяешь, так?       — Конечно.       — Тогда давай завершим это грандиозным финалом.       Он убрал одну из её рук со своей шеи, вновь возвращая их в позицию, с которой всё начиналось. Бёдра прижаты друг к другу, рука Коула на её спине, рука Нии снова на его плече. На этот раз ближе к шее. Он не обращал на это особого внимания, потому что они снова скользили по палубе корабля в ритме ¾, под музыку, которую Коул проигрывал в своей голове. Но на этот раз всё было по-другому. В честь спонтанности он снова начал петь вслух, и она с улыбкой стала подпевать ему. Получалось, по общему признанию, ужасно, но ни того, ни другого это, похоже, не волновало.       Не было ни наступания на ноги, ни неловких вздохов, ни чего-то ещё, что осталось бы между ними невысказанным. Только ночь, звёзды, луна, корабль и они двое. Они кружились снова и снова, Коул водил их по кругу возле носа корабля. И тут ему в голову пришла идея. Замечательная идея.       — Ладно, а теперь приготовься!       Она перестала петь.       — Коул, приготовься к чему?       Он отпустил её, схватил за руку, закружил и притянул ближе. Но вместо того, чтобы принять прежнюю позу, он положил обе руки ей на талию и стал отсчитывать под свою импровизированную музыку.       — Раз, два…       — Что ты… — сначала она ахнула, а потом захихикала, как школьница.       — Три!       Коул поднял её в воздух так легко, будто она ничего не весила, и пропел мелодию, которая прозвучала чисто и искренне. Она запрокинула голову к небу, подняв руки вверх с самой широкой улыбкой, которую он когда-либо видел, и её звонкий смех пронзил воздух, а ветер взъерошил её волосы. Эйфория. Она положила руки ему на плечи, чтобы удержаться, пока он кружил её в своих объятиях три раза по ¾ такта. Затем, когда всё было кончено, он медленно, мучительно медленно начал опускать её обратно на землю.       Теперь она обвила его шею руками, прижалась грудью к его груди и снова начала напевать, а он подхватил. Затем, словно она уже могла предугадать каждое его движение, он медленно наклонил её вниз. Она убрала одну руку с его шеи и прижала ладонь к его груди. И когда они медленно поднялись снова, их песня оборвалась. На мгновение они встретились взглядами, и Коул каким-то образом точно понял, что будет дальше. Он почувствовал новое притяжение, как будто их головы соединяла какая-то невидимая нить. Она натягивалась и натягивалась.       И вдруг откуда-то сверху раздалось:       — Эй, Ния!       В одно мгновение эта невидимая нить порвалась пополам и разлетелась на лоскутки, когда она отпрыгнула от него. Его руки и пространство между ними, а также ушедшее мгновение были пусты. Коул посмотрел ей в лицо. Повернув голову к корпусу, она покраснела, и он не мог не проследить за её взглядом до голоса, раздавшегося над ними.       — Да, Джей? — окликнула она его.       Джей подошёл к перилам.       — Кажется, я кое-как починил его! Статического шума больше нет, я могу принимать сигналы! Может, с небольшой настройкой антенны мне удастся связаться с Ву.       — Это здорово, Джей! Я помогу тебе с этим, без проблем.       — Эй, Коул! Чем занимаешься? Давно тебя не видел. Всё нормально?       — Э-э-э… Да! Ночь… красивая. Я просто, ну, знаешь, тут, на палубе… отдыхаю, — нервно сказал он. И, ну, знаешь, просто танцую с твоей девушкой.       — О, ну, Зейн почти закончил с едой. Я как раз собирался помочь Каю накрыть на стол. — Затем Джей повернулся и направился обратно в гостиную. Он уже почти вышел за дверь, но снова позвал Нию: — Ты идёшь?       — Да! Я подойду, м-м, через минуту.       — Тогда увидимся, моя дорогая, — сказал Джей и с преувеличенно драматичным поклоном скрылся за дверью.       Присутствие Джея всё ещё ощущалось, пока Ния смотрела вверх, туда, где он только что стоял у перил. Коул решил нарушить тишину.       — Эй, Ния?       Ния не пошевелилась.       — Хм? — Она повернулась к нему, глядя вниз.       — Ты выглядишь немного взволнованной. Всё нормально?       — О, э-э… Да. — Она стала тереть свою левую руку, всё ещё глядя в землю. Ния не смотрела ему в лицо, когда продолжила: — Ну, эм, я лучше пойду помогу Джею и посмотрю, что там с сигналами, а потом поужинаю.       — Конечно, хорошо. Увидимся.       Ния пошла прочь, и Коул повернулся к ней спиной, чтобы вернуться на нос корабля. Как будто ничего и не было. Как будто это никогда не происходило.       — Эй.       Коул повернулся к ней, чтобы узнать, чего она хочет.       — Я займу тебе место за столом рядом со мной и Джеем, хорошо?       — Спасибо. Но… я, наверное, немного задержусь. Я побуду здесь ещё немного. Мне нравится свежий воздух сегодня.       — Коул Брукстоун опаздывает на ужин. Такого я ещё не слышала, — сказала Ния, пятясь назад. — Ладно, Коул. Я передам Зейну и остальным, — добавила она, наконец поднимаясь по лестнице.       Ния повернула голову, чтобы ещё раз взглянуть на его лицо, прежде чем забежать внутрь.       — И, Коул… Я рада, что с тобой всё в порядке. И спасибо за это. Мне… было весело.       Значит, это было реально. Хорошо. Он кивнул, и Ния поднялась по лестнице в корпус чуть быстрее, чем ему хотелось бы.       Как только она скрылась из виду, Коул повернулся к горизонту, сложив руки на груди и опершись локтями на нос корабля. Теперь в темноте он мог различить только очертания гор. И снова его мысли вернулись к тому дню, когда мать отвела его к источнику. Одиночество в сочетании с годами тоски по чему-то лучшему, прежде чем болезнь медленно забрала её, было отвратительным и пугающе знакомым. Каким бы мрачным ни было это для него после мгновения такого медленного и настоящего счастья, он подумал о кратком времени покоя и бегущей воде. Глубокий и успокаивающий голос его матери повторял в его голове слова, которые он шептал на ухо Нии. И теперь музыка, которую он не слышал с тех пор, очень давно, вернулась.       Он не сказал Нии, почему так часто бывал один, что уход Лилли стал последней причиной, по которой он больше не поёт и не танцует. Он ушёл из Оппенгеймера, найдя что-то получше. Скоро, но не сейчас, думал Коул. Отстранённый тон его мыслей разочаровал его. Он мучительно размышлял над этим, вздохнув и опустив голову.       Этот горный хребет, в частности, был тем, что он преодолел, превозмогая боль, ветер и дождь, убегая в горы от своих проблем и обязанностей, испытывая пределы своей силы. В период, когда он лгал отцу, он отвлекал себя от голода, онемев от истощения, борясь со снегом и ледяным ветром на вершинах. Поднимаясь всё выше и выше, чтобы встретить человека и свою судьбу, или, проще говоря, в поисках своей цели. Предназначения? Возможно.       В этот момент Коул, вглядываясь в горный массив, понял, что они находятся не так уж далеко от того самого источника. И водопад, и лилии… Всё это предстало перед его мысленным взором как предчувствие или даже как призрак. Он не хотел возвращаться назад и заново переживать те моменты, когда он был несчастен и кричал в небо, наивно полагая в юности, что именно там обитал дух его матери. В поисках знака. В поисках ответа.       Это было место, в которое он не возвращался с тех пор, как её не стало. До Нии. До ниндзя. До Ву.       Он хотел снова петь. Хотел вернуться к источнику, чтобы сделать это — просто закричать в холодный ветер, как он уже делал однажды, до того, как Ву застал его за тем же самым на самых высоких горах Ниндзяго. Глядя на пустынные просторы перед собой, он понял. Он просто не мог этого сделать. Но если бы у него был шанс или выбор, Коул всё равно дал бы знать небесам, или тому, кто или что там наверху, чего он хочет и как он этого хочет. Истинной свободы — снова оказаться в чьих-то объятиях и, наконец, оказаться в цепях любви.       Музыка, которую он создал в своей голове во время их танца, продолжала звучать, усиливаясь в десять раз, доводя его до исступления. Она была громкой и почти невыносимой, достигнув своего апогея после того, как Ния ушла. И в третий раз, оставшись с ней наедине так поздно ночью, Коул понял — он не хотел её отпускать. Осознание обрушилось на него с силой мощного ветра, заставив его судорожно вцепиться в борт корабля, почти раздробив дерево в щепки. Коул знал, что должен сделать, и это уничтожало его. От одной этой мысли у него скрутило живот и бешено заколотилось сердце. И теперь, под луной и звёздами, слушая гармонию арф, рогов и струн, он понял, что на самом деле имела в виду его мать в тот день у источника.       Коул вытащил торт из переднего кармана, открыл упаковку и осмотрел его. В животе у него заурчало, и он откусил кусочек. Он опоздал, но всё равно оставался начеку в темноте, как рыцарь, идущий в бой в одиночку. Настороженный и готовый ко всему, он молча стоял на посту.       Если не твой брат или твой друг, то я буду твоим человеком, Ния. Призраком или тенью? Поддержкой и опорой? Я останусь в стороне ради тебя и него. Вместо этого я буду тем, кем или чем ты хочешь. Что бы ни случилось. Несмотря ни на что.       The words on the streets and it’s on the news.       I’m not gonna teach him how to dance with you.       He’s got two left feet and he bites my moves.       I’m not gonna teach him how to-       Dance, dance, dance, dance!!!