Каратель

      Опять Мунго. Гермиону уже тошнило от белых больничных стен и повсеместной стерильности, а от лимонно-желтых мантий целителей рябило в глазах, и голова трещала от постоянного раздражения. Но она продолжала дежурить в пустом коридоре как часовой, что остается на посту и в дождь, и в снег.       Ее левую руку восстановили практически полностью и обещали, что даже шрамов не останется, если не беспокоить конечность около недели. Ей было наплевать, поскольку черепная коробка раскалывалась от миллиона тревожных мрачных мыслей, бомбящих ее круглосуточно. В первую ночь Гермиона осталась в Мунго в отдельной палате, но все равно не могла заснуть. Перед глазами всплывало иссохшее серое тело Драко и черные зловещие глаза Карателя, и тошнота снова подступала к горлу. Гермиона вздрагивала от каждого шороха.       Гарри не собирался торчать в больнице ни одной лишней секунды, он в принципе терпеть не мог эту удручающую обстановку, тем более, что на его плечи упал весь груз последствий, которые ему пришлось разгребать в одиночку. Поэтому, как только его треснувшие ребра срастили и плотно забинтовали, а вывихнутую ногу вправили, он сиюминутно аппарировал в министерство магии.       Гермиона не смыкала глаз вторые сутки, ей не лез кусок в горло, нервный мандраж потряхивал тело, плечи и шею ломило от напряжения. Она держалась лишь на воде и надежде, ожидая новостей, пока наконец-то главный целитель Абрамс не сообщил, что жизни Драко ничего не угрожает — его состояние стабилизировалось. Его ввели в глубокую искусственную кому для постепенного восстановления организма.       «Если бы не его крепкое здоровое сердце и сумасшедшая воля к жизни, он бы не выдержал», — так объяснил удивительную живучесть Малфоя мистер Абрамс. Услышав это, Гермиона с трудом отпустила накопленные отчаяние и страх, которые выкорчевали все внутри нее и спрессовали в твердый пласт, и облегченно расплакалась, рухнув на скамью, как только целитель ушел.       Драко предстоял длительный процесс исцеления и наращивания потерянного веса, и никто не мог спрогнозировать сроки, итоги и последствия, поскольку подобных прецедентов в колдомедицине не было.       Пришлось поведать в общих чертах историю Карателя целителю Абрамсу под Непреложным обетом ради адекватного лечения Малфоя, но больше никто не должен был узнать эту тайну.       Однако Нарцисса уже была в курсе всего, и первым делом Гермиона отправилась к ней, чтобы сообщить радостную новость — ее сын жив. Его удалось спасти — они справились. Бедная измученная горем мать расплакалась у нее на плече, забыв об аристократической сдержанности и манерах.       Гермионе пришлось обратиться к мастеру Олливандеру, который после войны не стал восстанавливать свою лавку в Косом переулке и теперь работал на заказ в домашней мастерской. Он принимал только частные заказы за высокую плату от выборочных клиентов и с удовольствием изготовил почти точную копию старой волшебной палочки мисс Грейнджер. Древко из виноградной лозы с сердечной жилой дракона в сердцевине оказалось мощнее прежнего, выбравшего Гермиону в далеком детстве. Индивидуальная палочка чувствовалась как продолжение руки.       С помощью нее Гермиона смогла с легкостью обрезать в нужных местах свои воспоминания о произошедшем в невидимой для глаз маглов пещере близ Мармариса. Понадобилось поискать нужное заклинание в книгах, благо в больнице у нее было много свободного времени и доступ к местной библиотеке.       Гермиона не собиралась никому рассказывать о том, скольких человек убил Каратель, чтобы не бросать тень на Драко, и избегала темы того, каким образом демоническая сущность пыталась вселиться в нее.       Когда Гарри изъял воспоминания Гермионы о случившемся в Турции, а также все, что были связаны с Карателем, для того, чтобы доказать невиновность Малфоя, в его руки попали тщательно отредактированные данные. Позже Гермиона явилась в министерство для дачи показаний, и расследование было закрыто под грифом «секретно». Председатель Визенгамота согласился с тем, что дело ни в коем случае не должно подвергнуться огласке.       Поттер позаботился о том, чтобы его авроры, подписавшие магический контракт о неразглашении при приеме на работу, не разболтали лишнего под страхом увольнения. Но, главное, что сделал Гарри ради их всеобщей безопасности и блага волшебного мира, — он поспособствовал тому, чтобы Долохова казнили в срочном порядке. Его незамедлительно подвергли поцелую дементора, несмотря на сопливую истерику и обещания сдать новых подельников, и главный свидетель обвинения был устранен.       Позже Гарри признался Гермионе в том, что сочувствует Малфою и понимает его, ибо сам был крестражем Волан-де-Морта и прошел через ад совместного сосуществования с темной сущностью. Если бы не прошлый опыт, наверняка заслуженный аврор Поттер не стал бы помогать бывшему врагу, Гермиона прекрасно понимала это, как знала и то, что друг спас ее возлюбленного от суда ради нее самой. Она вечно будет ему благодарна.       Впрочем, пока Драко лежал в отдельной палате без сознания и не способен был даже открыть глаза, никто и не стал бы его судить.       Разделавшись с первостепенными задачами, Гермиона нашла действенный способ уничтожить злосчастный свиток, принесший столько смертей, боли и ужаса, чтобы больше никто не смог возродить Карателя на свет земной. Она связалась с магозоологами Египта и заказала у них редких токсичных жуков-папирусников, которые поедали старую бумагу будто саранча и тем самым наносили большой урон библиотекам. Под строжайшим наказом вернуть насекомых в целости и сохранности на родину ей прислали заколдованную коробку с ценным грузом.       Когда Гермиона заявилась в Малфой-мэнор со своей опасной ношей, Нарцисса засомневалась в адекватности ее идеи, боясь того, что вредоносные насекомые распространятся по всему родовому поместью и попортят имущество. Однако вместе волшебницы смогли выпустить два десятка гладких иссиня-черных жуков размером с грецкий орех в тайном подземном хранилище и замуровать их там на время. Спустя пару дней, когда они вскрыли дверь, оказалось, что вредители поглотили всю залежавшуюся макулатуру и даже не отравились. Особая ценность волшебных жуков заключалась в том, что они могли перерабатывать темную магию, оставшуюся на страницах рукописей.       Нарцисса откровенно радовалась их успеху — Гермиона не предполагала, что эта чопорная, сухая и сломленная одиночеством и скорбью женщина способна открыто и искренне рассмеяться будто мальчишка, которому подарили первую в жизни игрушечную метлу. В тот момент миссис Малфой сияла. Призванные с помощью Акцио жуки-трудяги были собраны обратно в коробку с египетским штампом и отправлены домой на заслуженный отдых.       Оставалось самое сложное.       Несмотря на то, что Гермиона избегала Рональда, как могла, отсрочивая их разговор — самый неприятный оттого, что он должен был состояться еще годы назад, отчего накопленные и подавленные эмоции по отношению к этому давно уже забродили и подгнили внутри, — отложенная в долгий ящик нерешенная проблема все же нагнала ее.       В конце концов Рон явился в Мунго сам, пока Гермиона дежурила под дверью палаты Малфоя, ожидая, что он вскоре очнется, хотя целитель Абрамс и не делал столь позитивных прогнозов.       Рон смотрел на нее с некой усталостью и разочарованием человека, который утомился бежать за ускользающей тенью, что вечно маячила где-то впереди, но никогда не давалась в руки.       — Нам нужно поговорить, — сказал он мрачно после неуклюжих объятий-приветствия, и она внутреннее возликовала от того, что он сам сделал первый шаг к финалу их несостоявшихся отношений.       — Я тоже хотела… — почти воодушевленно начала она, но он ее перебил.       — Во-первых, Миона, какого черта происходит? — с крайним раздражением бросил он — обвинением ей в лицо. — И почему я должен узнавать, где ты, от Гарри и Джинни, будто мы с тобой чужие друг другу?       Ее левая рука почти зажила, рубцов не осталось, и уже это радовало и избавляло от лишних объяснений.       Между ней и Гарри негласно было решено не посвящать Джиневру и Рональда в тайну Карателя, об этом и так вынужденно узнали нежелательные лишние свидетели, и нужно было сузить круг хранителей секретной информации.       — Гарри попросил меня поучаствовать в одном его деле как приглашенного специалиста, и я справилась, но…       — Он что, вынудил тебя работать с преступниками? Какого лысого гнома? — завелся Рональд, как обычно бывало, когда задевали его чувство справедливости. — Я поговорю с ним, чтобы больше он не впутывал тебя в эти грязные…       — Рон, не нужно. Все в порядке, — как можно более спокойным и ровным тоном уверила его она, но он не выглядел убежденным. Все больше багровел от подступающего гнева, давно накопленного из-за недосказанности между ними, — стоило поднести спичку, и все к чертям вспыхнет. — Все уже позади.       — Ты ранена?       — Ничего страшного, — уклончиво ответила она.       — Миона! — теперь Рон напоминал строгого отца, отчитывающего ее за детскую шалость.       — Со мной, правда, все уже в порядке, — она подхватила его под локоть и повела прочь от палаты Малфоя — в больничный буфет. Еда лучше всего успокаивала Рональда и делала его более сговорчивым.       И действительно, выпив чаю с горячим мясным пирогом, он заметно присмирел, будто раздраженный голодный кот, брошенный хозяевами, наконец-то получил миску корма и долгожданную ласку — его погладили по пушистой голове, почесали мягкий животик, и он обмяк и замурчал.       В то же время Гермиона была вся как на иголках, не находя себе места, не в состоянии протолкнуть глоток горького черного кофе без сахара через горло, сжатое тисками. Сердце колотилось, а руки стали влажными от липкого неприятного волнения.       — Я давно хотела тебе сказать…       Слова застряли в горле, ее глаза, обращенные к Рону, бегали, взгляд не мог сфокусироваться на его нахмуренном лице, на котором отражалась смутная тревога.       Сейчас или никогда.       Больше нельзя было откладывать, иначе она не выдержит дальнейшего самобичевания.       Если бы она пустилась в пространные рассуждения о причинах и следствиях, то потерялась бы в них и не смогла выплыть из омута собственной лжи. Говорить о Малфое, чудом избежавшем смерти, она была не готова.       Поэтому Гермиона набрала больше воздуха в легкие и произнесла на одном дыхании:       — Мы расстаемся, Рон.       — Чего?!       Он перестал жевать, застыв с открытым ртом, и она пожалела, что не позволила ему доесть.       — Я должна была сказать это еще тогда, три года назад… на балу.       Рональд опрокинул в рот остатки чая из бумажного стакана и с трудом сглотнул, но тут же закашлялся, подавившись. Он хрипел и задыхался, создавая столько шума, что Гермиона уставилась на него округлившимися глазами.       — Ты головой что ли ударилась, поэтому попала в Мунго? — наконец проговорил он охрипшим голосом — раздражение пульсировало в каждом его слове, в мимике, во взгляде. — Я ищу тебя который день, чтобы позвать в заповедник. Когтекрыл завел семью… целый выводок драконят, представляешь? Хотел показать тебе…       — Рон, прости, но я не хочу, — извиняющимся тоном сказала она, поджимая губы. — Да и ты тоже. Если бы мы оба хотели, то давно бы сошлись, но каждый из нас жил своей жизнью. Ты привязан к своим драконам, а я…       — Ты училась, Миона, — отрезал он, закипая. — А я ждал как дурак. И вот… Там уже все готово, домик для нас обустроен. Всего один этаж, но ты же знаешь это свое заклинание незримого расширения…       — Рон, ты не слышишь меня, — она тяжело вздохнула как человек, уставший от бесконечной бессмертной жизни. — Мы не подходим друг другу. Мы даже не любим…       — Что за чушь ты несешь? — он вскочил с места, всплеснув руками, благо в буфете не было посетителей, и на их столик косился лишь официант. — Это все твоя дурацкая психология? Я же говорил, что учеба в магловском университете до добра не доведет! Я слышал, как они там мозги промывают.       — Рональд Уизли!       — Поговорим, когда придешь в себя, — бросил он ей обиженно, будто она подвела его и теперь обязана загладить вину. Он так и не понял, что она имела в виду, не воспринял всерьез ее слова, впрочем, как и всегда. — Долбаное образование не пошло тебе на пользу.       Гермиона сокрушенно вздохнула и тихо выругалась.       Рон действительно был для нее самой давней и болезненной мозолью, с которой она научилась сосуществовать и мириться настолько, что избавиться от нее оказалось сложнее, чем от самого Карателя.

***

      Месяц тянулся бесконечно долго.       Большую часть времени находясь в Мунго, Гермиона наладила приятельские отношения с целителями реанимационного отделения, где лежал Драко, и изучила процесс работы больницы в целом.       К концу месяца она настолько плотно общалась с руководством Мунго, что директор Бишоп предложил ей проходить практику в отделении душевного здоровья под руководством главного целителя разума Фицпатрика. Гермиона была наслышана о его достижениях в колдопсихологии и с удовольствием согласилась, ведь ее образование было сугубо магловским. Кроме того, ради повышения собственной квалификации она начала ходить на терапию к своему куратору.       Этот месяц ощущался самым тяжелым в ее жизни. Раньше она думала, что самое сложное — найти разгадку, решить задачу правильно и победить в борьбе со злом, но, оказалось, что самое невыносимое — это ждать, когда твой любимый человек очнется, не зная, очнется ли он вообще, не имея понятия о том, каким он будет теперь: сможет ли он ходить, будет ли он прежним Драко, которого она знала, хотя бы вспомнит ли он ее? Вспомнит ли себя? Вдруг он навсегда останется обездвиженным овощем, ничего не понимающим куском мяса с пустыми глазами — будто дементор высосал из него душу?       Нет ничего страшнее этого.       Гермиона выпросила себе право ночевать в Мунго в помещении для персонала, где ей выделили койку за серой клееночной ширмой. Здесь Грейнджер проводила целые бессонные ночи в жутких мыслях о страшном будущем, в котором будет катать бесчувственное тело Драко на инвалидном кресле, а он не будет реагировать ни на что, находясь в полной прострации. Он больше не сможет презирать ее, не сможет винить ее ни в чем, не сможет опасаться и отталкивать — ничего не сможет. А лучше бы он очнулся, увидел ее и обозвал блядской стервой, встал и вышел из своей палаты, хлопнув дверью. Лучше бы он ненавидел ее всю жизнь, чем остался неподвижным манекеном с прожженным темной магией мозгом. Или пусть бы Драко забыл ее вовсе, только бы смог жить полноценной жизнью где-то там, вдали от нее. Только бы был здоров и счастлив — пусть даже не с ней, пусть даже ценой ее разбитого сердца и страданий. Лишь бы он встал на ноги во всех смыслах.       Она не собиралась больше бросать его, что бы ни случилось. Она готова была ухаживать за ним, пока он жив, даже если он останется инвалидом, даже если будет питаться одними зельями, вводимыми внутривенно, до конца своих угрюмых безрадостных дней.       Гермиона медленно сходила с ума от бессонницы и всеобъемлющей тревоги. Казалось, что она и есть тревога и отчаяние. Она — тень былой себя, потерявшей всякий смысл жизни.       Иногда она бродила по Мунго посреди ночи как не знавшее покоя привидение, ибо видения черных смоляных глаз и шершавого языка, обмусоливавшего ее кожу, преследовали ее во снах и наяву. Она закрывала глаза, завернувшись в одеяло с головой, и ей казалось, что Каратель подкрадывается к ней из темноты, и вот он уже рядом — ей не спрятаться… Задремав, Гермиона видела кошмары ярче реальности, и, вздрогнув, с глухим воплем просыпалась, все еще ощущая давление тяжелого мраморного тела на себе, давление твердой черной головки между ног.       И тогда Гермиона вскакивала и отряхивалась, будто по ней ползали полчища кусачих насекомых, она задыхалась от ужаса и снова пила успокоительное и выходила на узкий балкон на третьем этаже. Эта небольшая площадка, огороженная металлическими перилами, стала ее убежищем — местом, где она могла покурить в тишине и вдали от всех и привести свои мысли в порядок. Никогда еще она не курила настолько много. Пачка за пачкой — приходилось через день выходить в город за новой «дозой».       К тому времени, когда ей сообщили долгожданную новость, Гермионе уже казалось, что вся она состоит из табачного дыма, и смола наполняет ее легкие до краев.       Драко очнулся. Спустя месяц и три дня.       Он не мог двигаться. Не мог говорить.       Поначалу к нему не впускали.       Первую ночь Гермиона проплакала под дверью его палаты.       На следующий день целитель Абрамс позволил ей навестить своего самого необычного пациента, и Гермиона была и рада, и опустошена одновременно.       Малфой выглядел вполне неплохо для того, кто пять лет питал собой демоническую сущность и чуть не попрощался с жизнью во время обряда ее изгнания. Впоследствии Гермиона догадалась о том, что, если бы не ее кровь, которая призвана была защитить любимого человека, то он бы умер. Грейнджер пришла к логическому выводу, что качество крови не имело значения. Решающее значение имело то, что кровь принадлежала достаточно сильной ведьме, способной совершить сложный обряд, — ведьме, которая искренне хотела сохранить жизнь Драко, любила его и готова была пожертвовать ради него собой. Каратель упоминал, что для него чистота крови не имела никакого значения, он лишь играл в игры глупых волшебников, воспринимая их как малых детей и забавляясь их мелкими распрями.       Когда Гермиона вошла в палату, Малфой неподвижно лежал на белоснежной кровати, его тело, прикрытое тонким покрывалом, выглядело вполне здоровым — худощавым, но не болезненным. Кожа приобрела прежний телесный оттенок — бледный, но уже не мертвенно серый. Тонкие синеватые вены проглядывали на руках и шее. Светлое лицо и белоснежные волосы придавали ему вид пугающе реалистичной куклы, но глаза были живые, подвижные. Он моргал и смотрел на нее с интересом, с некой опаской, с вопросом. Но без понимания. Он не узнал ее.       Целитель Абрамс предупредил ее, что легко не будет. Мозг Драко был в порядке, однако память была словно заблокирована.       Гермиона готова была ждать, теперь у нее появилась надежда.       Она проводила дни, общаясь с целителями, изучая информацию о способах восстановления дееспособности людей, вышедших из комы, подвергшихся полному истощению, и о прочих подобных случаях. Не забывала ходить на сеансы с мистером Фицпатриком и начала сама принимать первых пациентов под его бдительным руководством.       Постепенно память возвращалась к Драко — временными отрывками — начиная с детства. В тот период он глядел на Гермиону с высокомерием и ненавистью. У него наконец прорезался голос, и первым делом Малфой возмутился тем, что плебеи загнали его в столь недостойные условия, грозился тем, что его отец узнает об этом и требовал немедленно позвать мать. Его детское восприятие отказывалось принимать информацию о том, что он уже взрослый и в результате несчастного случая оказался в больнице.       — Выведите отсюда эту грязнокровку, — возмущался Драко, когда Гермиона, волнуясь и заламывая пальцы, топталась рядом с его кроватью.       Она не знала, смеяться ей или плакать. И слезы катились по щекам от счастья и от безысходности одновременно. Вдруг Малфой навсегда останется ребенком? Как тогда объяснить ему, что его отец давно мертв, мать уже четыре года под домашним арестом, а сам он — взрослый мужчина, прошедший через то, что мало кто выдержит?       Спустя некоторое время Драко ментально повзрослел, вспомнив свои школьные годы, и, будучи подростком, все еще смотрел на Гермиону волком, обжигая неприязненным взглядом.        Колдомедицинские сестры носили в его палату целые подносы, заставленные всевозможными зельями, и Малфой, которому ментально было лет четырнадцать, громко возмущался, требуя позвать руководство Мунго, жалуясь на то, что с ним обращаются, как с гребаным простолюдином, впадал в истерику, угрожая расправой, которую учинит его отец. Драко не понимал, что происходит, и его раздраженные крики часто раздавались на весь коридор. В тот период мистер Абрамс пичкал его снотворным и успокоительным, поскольку объяснить бунтующему подростку хоть что-то не представлялось возможным.       Сердце Гермионы обливалось кровью, ведь она ничем не могла помочь Малфою, который заново проживал свою жизнь в сжатые сроки.       — Лучше вам не беспокоить его. Вы лишь навредите ему, — сказал ей тогда мистер Фицпатрик, и она знала, что целитель разума прав.       Весь персонал больницы, казалось, болел за Драко и Гермиону, хотя и по-разному. Все уже понимали, почему героиня войны, подруга Избранного и обладательница Ордена Мерлина прописалась в Мунго, под дверью палаты бывшего Пожирателя, наследника ненавистного ныне чистокровного рода Малфоев. Многие предпочитали просто не замечать этого, не подавая виду, но сплетничали за спиной. Кто-то смотрел на Гермиону осуждающе и сетовал на то, что она пошла по кривой дорожке. Кто-то любопытствовал, задавая ей кучу неудобных вопросов. Кто-то поддерживал ее — с одной из медсестер, с юной романтичной Гретой, они даже подружились. Грета воспринимала эту историю как какой-то увлекательный любовный роман и каждый раз при встрече подбадривала героиню, которой искренне восхищалась, в духе: «О, мисс Грейнджер, все наладится, я так в вас верю. С мистером Малфоем все будет хорошо, и вы обязательно будете счастливы». Гермиона благодарила милосердную девушку, умиляясь ее наивностью, и снова погрязала в своих мрачных мыслях.       Наконец, к Драко вернулись воспоминания об их последнем годе обучения в Хогвартсе, и он позвал ее. Грета, окрыленная новостью, рассказала ей, что «мистер Малфой ищет свою мисс Грейнджер», и Гермиона бросилась к нему в палату.       Он смотрел на нее с таким обожанием и доверием, что ее сердце сжималось и трепетало. Она чувствовала себя счастливой и в то же время абсолютно разбитой и виноватой перед ним. Пришлось придумать легенду о том, что в школе произошел несчастный случай, в результате которого Драко временно парализован. Ей было отрадно видеть, как он тянется к ней всем своим существом, как положительно реагирует на ее прикосновения, хоть и не ощущает их физически. Гермиона стойко выдержала лицемерный спектакль, а, выйдя из палаты, закрылась в туалете и проплакала около часа.       Эгоистичная инфантильная часть ее хотела, чтобы Малфой никогда не вспомнил о выпускном бале, никогда не испытал вновь того потрясения и не узнал, какой ужас случился с ним после, а главное, не узнал о ее предательстве, о том, как она его бросила с Карателем наедине. Но взрослая адекватная часть ее понимала, что Драко должен вспомнить все, пройти через этот мрак вновь и вернуть себе себя настоящего, восстановиться и стать сильнее, но, что важнее, — иметь право выбрать, как ему жить дальше, — и не важно с Гермионой или без нее.       Дни проходили в мучительном ожидании и страхе с проблесками надежды и веры в лучшее. Терапия с мистером Фицпатриком помогала ей не опуститься на самое дно и не отчаяться. Практика с пациентами Мунго, которая складывалась весьма успешно, отвлекала и занимала беспокойный мозг. У Гермионы появилось свое дело, оно все больше приобретало четкие очертания и вселяло веру в то, что она может быть полезна людям.       Когда Драко вспомнил все, вплоть до последнего дня, в который чуть не умер в ритуальной пещере, из его палаты доносились отчаянные приглушенные крики, медсестра Грета забила тревогу, и целители сбежались со всего Мунго, поскольку пациенту стало хуже. Его жизненные показатели, которые долгое время были стабильны, резко ухудшились. Пульс максимально подскочил, и пришлось экстренно вводить Малфоя в состояние сродни глубокому умиротворяющему сну.       Гермиона, давно обсуждавшая с руководством больницы и целителями возможность забрать Драко отсюда, поняла, что время пришло. Это был ее шанс.       Мистер Абрамс согласился с тем, что в домашних условиях Малфою, скорее всего, легче будет адаптироваться к жизни. Больше больничные условия не могли ему ничего дать. Физически его организм был в относительном порядке, и отсутствие подвижности, скорее, было следствием психологического потрясения. Мистер Фицпатрик заключил, что Драко лучше будет находиться рядом с близким человеком, который будет заботиться о нем со всей любовью. Возможно, это ключ к полному выздоровлению.       Гермиона понимала, что, если кто и должен открыть ему правду, так это она.       Почти два месяца спустя она забрала Малфоя к себе домой. В ее небольшой квартире в предместье Лондона, где было всего две комнаты и балкон, им предстояло находиться вдвоем наедине в замкнутом пространстве. И никто не сможет спасти ее от тех чувств, что ей придется пережить, и никто не защитит его от той боли, что ему придется испытать.       Они были обречены.

***

      На скромной грейнджеровской кухне главный аврор Поттер в своей брутальной серо-синей форме с кожаной кобурой, из которой виднелась волшебная палочка, выглядел внушительно и даже комично.       Он согласился выпить чаю лишь из вежливости, и Гермиона прекрасно знала об этом: Гарри давно не тратил время на пустяки, заходил к ней только по делу, чтобы узнать, не нужна ли ей помощь.       — Как он?       — Если бы я знала, — сокрушенно ответила она, отставив чашку с остывшим безвкусным чаем. — Он так и не приходил в себя. Уже третий день.       — Ясно, — Гарри посмотрел на нее почти с сочувствием, всем своим видом показывая, что беспокоиться на самом деле не о чем. — Сообщи мне, когда очнется.       — Хорошо, — она забралась на стул с ногами, обтянутыми пижамными штанами, и, обняв колени, грустно улыбнулась другу.       — Как твоя практика в Мунго?       — О, об этом можно рассказывать бесконечно, — Гермиона загорелась, но, видя, что Гарри напряжен и явно спешит, поведала ему в нескольких словах о том, что, кажется, нашла свое призвание.       Он сдержанно улыбнулся ей.       — На днях Рон заходил к нам, — Гарри прочистил горло, видно было, что ему по-прежнему неудобно говорить об этом и вмешиваться в их разбирательства он не собирался. — Все еще дуется на тебя… заявил, что ты должна первая пойти на примирение и извиниться перед ним.       Гермиона закатила глаза. Этого ей еще не хватало.       На старом диване в ее небольшой гостиной лежал Малфой. Без сознания. Целитель Абрамс навещал его через день и говорил, что ничего удивительного нет, но она не находила себе места.       — Ладно, ты сама все понимаешь. Разберетесь, — заключил Гарри и встал со скрипучего жесткого стула, давая понять, что ему пора. — Джеймс в последнее время капризничает, мне нужно домой… побыть с ними. Джинни волнуется. Я и так часто пропадаю на…       — Я понимаю, — Гермиона импульсивно обняла друга, вложив в этот жест всю свою признательность за его поддержку и помощь.       — Спасибо, Гарри. Без тебя я бы… Ты все знаешь.       Он обнял ее в ответ — тепло и крепко, дежурно чмокнул в щеку и отбыл через камин на Гриммо. Если бы не Гарри Поттер, она не представляла, чем бы закончилась история с Карателем, что бы было с Драко — вероятно, он бы не выжил, в лучшем случае загремел бы в Азкабан; что бы было с ней самой…       Избранный снова спас их.

***

      Гермиона все это время держала связь с Нарциссой, сообщая матери о любых изменениях в состоянии ее сына, и письма, наполненные переживаниями, теплотой и благодарностью, были самыми трогательными, что Грейнджер когда-либо получала.       Драко очнулся на четвертый день, и паника, отразившаяся на его лице вместе со страхом и отчаянием, а также его мычание от бессилия в порыве встать с места, разбили ей сердце.       Она протирала его горячий лоб холодным полотенцем, приговаривая какие-то успокаивающие слова, которые сама потом не помнила. Он косился на нее с выражением застывшего ужаса на лице и полного непонимания, с его уст срывался бессвязный поток ругательств в ее сторону, но Гермиона предпочитала не замечать этого. Ей удалось напоить его успокаивающим зельем — не без применения силы, конечно. И вскоре он затих.       Его глаза бегали по комнате, осматривая потолок, стены, мебель — насколько хватало обзора, и наконец остановились на ней.       — Теперь я твой пленник?       — Скорее, пациент.       Драко фыркнул от негодования и больше не разговаривал с ней какое-то время, пока любопытство не вынудило его спросить:       — Сколько я был в отключке?       — Три дня.       — Хм…       Снова молчание.       Гермиона присела к нему на диван на уровне его бедер, и он попытался ужаться, отстранившись от нее, но не смог сдвинуться с места и лишь смотрел на нее с таким выражением лица, будто она в этом виновата.       — Что ты со мной сделала? — потребовал Драко хрипло — голосом будто спросонья.       — Я… — Как это можно объяснить вкратце? — …спасла тебя.       — Э… нет. Я помню… допрос в аврорате, — обвинительно изрек он. — Ты была там! А потом… темнота… Какая-то пещера? Ты!.. Колдовала надо мной. И вот я… я не могу пошевелиться, мать твою! Паршивая…       — Драко, — было больно смотреть, как его трясет от перевозбуждения, от того, как он разволновался, но не может выплеснуть свои эмоции, хотя, будь он здоров, наверняка вскочил бы и размахивал руками, меряя длинными шагами комнату. Может, вцепился бы в ее шею, чтобы придушить — она не хотела знать. — Это сложно объяснить. Долго. Не думаю, что ты готов слушать.       — Не заговаривай мне зубы, Грейнджер! — возмущение так и разбрызгивалось из его глаз, рта, расходилось от всего тела горячими волнами. — Какого драккла я делаю здесь? Где я вообще?       — У меня дома.       — Ну, конечно, блять.       Его ноздри раздувались от злости, которую он не мог немедленно выместить.       — Все в порядке, слышишь? — титаническими усилиями сохраняя спокойствие, произнесла она ровным тоном. — Никто тебя больше ни в чем не обвиняет. Ты не попадешь в Азкабан. Обвинения сняты. Гарри закрыл твое дело.       — Неужели? Святой Поттер отдал меня тебе на растерзание? Это даже хуже, — он явно не верил ей, глядя на нее, сузив глаза, с подозрением. — Так в чем подвох?       Гермиона выдохнула тяжесть, давящую на грудную клетку, — это будет сложнее, чем она думала.       Вскоре она привыкла к тому, что Драко огрызался и проходился по ней, используя самые нелестные выражения, к счастью, он забыл то мерзкое слово, которым потчевал ее в детстве.       В конце концов, устав от того, что он спорит и отказывается принимать необходимые зелья, она не выдержала и выложила ему правду в отместку за капризное вредное поведение. Рассказала то, что помнила со времен Хогвартса, когда Каратель проявлял себя при ней, а также выложила те выводы, которые сделала на основе всего, что узнала позже, поведала ему, как нашла злосчастный рукописный свиток в Малфой-мэноре при помощи Нарциссы и позже уничтожила его. Описала жуткий ритуал, проведенный в пещере, и незваные слезы снова навернулись на ее глаза. Умолчала лишь о том, скольких человек убил демон-паразит, вошедший в полную силу в последние годы после окончания школы. Гермиона постаралась максимально обойти тему преступлений.       Драко, кажется, потерял дар речи. Он был настолько поражен, что его бледное лицо, посеревшее от ошеломительных новостей, ничего не выражало. Глаза остекленели, губы поджались в жесткую прямую линию.       После долгого молчания и размышлений, которые угадывались по нахмуренным бровям, он бесцельно открыл рот и снова закрыл. Жевал губы до крови, в уголках глаз появились блестящие бусинки слез. В какой-то момент он начал давиться и закашлялся.       Драко больше ничего не хотел знать. Видимо, его тошнило от полученной информации.       Ей было искренне жаль, что он никуда не может сбежать от правды.       — Эта тварь точно не вернется? — с опаской спросил он, когда Гермиона уже отчаялась хоть что-то от него услышать.       Она задумалась, вспоминая в подробностях процесс изгнания Карателя.       — Я сделала все правильно, — убежденно ответила она. — Его чернь ушла под землю. И если… если больше никто не призовет его, то он не сможет вырваться… — она потерла виски пальцами, поскольку от воспоминаний голова нещадно затрещала. — Из ныне живущих лишь я знаю, как вернуть его… и Нарцисса.       — Как она? — Драко сразу смягчился, его голос наполнился теплотой, а лицо разгладилось, и взгляд прояснился.       Гермиона поспешила заверить его, что миссис Малфой в добром здравии, и ей ничего не угрожает. Она с нетерпением ждала дня, когда сын сможет ее навестить.       Воспоминание о матери немного успокоило его, и он уснул.       Гермиона отключилась, сидя напротив него, в кресле, так и не дойдя до спальни.       Ей не хотелось надолго оставлять его одного. Она уходила из дома всего на пару часов ради практики в Мунго, с утра, пока Драко спал, и к его пробуждению уже возвращалась. Кормила его с ложечки как ребенка фруктовыми и овощными пюре, и он был крайне недоволен своим зависимым от нее положением. Им обоим пришлось пройти через дискомфорт и отрицание, чтобы смириться с таким раскладом вещей.       — Неужели больше никто не захотел?.. — проворчал Драко, когда Гермиона в очередной раз поила его зельем, видимо, слишком мерзким на вкус. — Я ведь могу заплатить…       Она подавила улыбку, и глаза ее игриво загорелись.       — Я бы не доверила тебя никому из чертовых сиделок, — отрезала она. — Половина медсестер Мунго, между прочим, твои поклонницы.       — Почему только половина?       С ее губ сорвался первый смешок в его присутствии.       — Дурачок.       — Ревнивая стерва.       — Драко!       — Никто не позволял тебе называть меня по имени.       — Драко!       — Грейнджер!       — Драко, — она показала ему язык и засмеялась. Как же ее утомили траурное ожидание, недосказанность и напряжение, царившие между ними.       — Так значит… — он помрачнел, и пальцы его правой руки дернулись.       Сидя рядом с ним на диване, почти прильнув к его боку, она заметила это движение, и на ее уставшем лице расцвела улыбка.       — Драко, ты!..       — Я убил Турпина?       — Нет, не ты. Ты никого не убивал.       Его затрясло. По телу пошли судороги, мышцы шеи и лица напряглись, челюсть сжалась. Из уголков глаз потекли слезы.       — Я… я убийца! — помертвевший слабый голос дрожал. — Лучше бы кентавры прикончили меня тогда.       — Нет! — жестко осадила его Гермиона, положив руку ему на вздымающуюся грудь. — Это все Каратель. Он брал контроль над твоим телом, над волей, над разумом. Он управлял тобой.       — Но я помню… тот раз, когда влез к тебе в спальню через окно… смутно, но..       — Посмотри на меня, Драко, — их взгляды встретились, и в его глазах отразился глубокий ужас. — Ты ни в чем не виноват.       — Я хотел… хотел тебя из…       — Тогда Каратель пытался взять власть над тобой, но ты не поддался, — объяснила она спокойно. — Негативные эмоции давали ему доступ, так скажем, к управлению, но я назвала тебя по имени… и он отступил. Ты не причинил мне зла.       — Я… я лишь марионетка.       Ей тяжело было смотреть на то, как он весь дрожал, и лицо его исказилось от муки, а пальцы дергались от нервного напряжения. Она нахмурилась и сжалась от сочувствия, но в то же время светлый луч надежды прорезался в беспроглядной тьме уныния. Его тело начинало оживать.       Несколько дней он с ней не разговаривал. Приходилось с помощью магии заливать в его рот выписанные Абрамсом зелья и насильно кормить мягкой пищей. Целитель продолжал навещать Драко и констатировал быстрое восстановление, однако психологическое состояние пациента оставляло желать лучшего.       Когда Драко соизволил заговорить и снова раскритиковал ее за неуклюжие действия, а затем ладонью остановил ее попытку засунуть ему в рот ложку каши, Гермиона возликовала.       — Ты!.. Твоя рука!       — Да, Грейнджер, я не беспомощный младенец, мать твою! — на его лице отображался целый спектр негативных эмоций: от ярости до отчаяния. — И ты больше не будешь пихать в меня эту безвкусную дрянь.       Она нервно засмеялась и закивала головой, прослезившись от радости.       — Что ты хочешь?       — Пирог с патокой.       — Хорошо.       В тот день она не могла стереть с лица дурацкую улыбку. Она призналась Драко, что ходит к целителю разума, и ей это помогает, и предложила ему последовать ее примеру. Он ответил, что уже угробил одного такого, так что идея совершенно безумная. Однако спустя день согласился, и мистер Фицпатрик начал приходить к ней домой пару раз в неделю.       Постепенно Драко шел на поправку, спустя месяц он уже мог шевелить конечностями и осторожно переворачиваться на бок. Гермиона почти не отходила от него, так и засыпала в кресле в гостиной с книгой, а когда Малфой спал, втихаря бегала на балкон курить. Она не хотела, чтобы он догадался об этом, — ему противопоказано было курение.       — Можешь не прятаться, Грейнджер, я знаю, что ты дымишь на балконе, — сказал он ей как бы невзначай во время ужина, когда они вместе ели приготовленное ею жаркое — не самое удачное, но все же вполне съедобное.       Раньше Гермиона почти не готовила, питалась в кафе или покупала еду на вынос. Однако, как только в ее квартире появился Драко, она начала учиться кулинарии и подошла к этому делу так же ответственно, как и ко всем учебным проектам в своей жизни.       Она цокнула, закатив глаза, стыд обжег ее изнутри, и щеки запекло — Малфой поймал ее на лжи.       — Прости, но тебе нельзя.       — Я и не собирался, — заметил он высокомерно и с аппетитом прожевал кусок говядины, сидя на диване почти как здоровый человек, прислонившись к спинке, обитой потертым велюром.       Гермиона присела рядом, держа тарелку на весу, сохраняя дистанцию, но, поскольку ему некуда было сбежать, он не фыркал на нее, вынуждая убраться подальше.       — Готовишь ты вполне сносно, Грейнджер, — заключил он, промокая рот салфеткой, без которой не соглашался даже начинать трапезу, и с видимым удовольствием лег на подушку, положив ладонь на живот.       — Уж спасибо, — хмыкнула она.       В дверь позвонили. Настойчиво и длинно.       Она всполошилась, ибо никого не ждала.       Он напрягся и вытянул шею, ибо не привык к гостям.       Единственный, кто к ним иногда заходил, — Гарри Поттер — сейчас должен был находиться на работе, как обычно, допоздна.       — Я посмотрю, кто там, — она отставила тарелку с вилкой на журнальный столик, бросила на Драко успокаивающий взгляд, хотя сама зачем-то насторожилась и направилась ко входу.       Дверь щелкнула и отворилась, а с ней приоткрылся от неожиданности и рот Гермионы.       — Рон?       Его она никак не ожидала увидеть. Сегодня. У себя дома. Так некстати.       — Привет! Раз уж ты не появляешься… — кажется, он немного волновался, сжимая в руке три высокие розы редкого огненно-рыжего цвета — где только нашел? — Это тебе.       Она приняла цветы, не зная, что ответить и как выпроводить Рона, поскольку впускать его в дом было категорически нельзя.       Однако он без предисловий шагнул внутрь, практически подвинув ее, задев ее своим торсом, и прошел в квартиру.       — Рон, стой!       Гермиона бросилась за ним следом, но не успела предотвратить катастрофу, ведь холл в ее скромном жилище был крошечным, и мини-коридор первым делом вел гостя прямо в гостиную.       Когда она забежала в комнату, Рон с полным недоумением на лице вопросительно глядел на Драко, вальяжно развалившегося на ее диване, а тот раздраженно косился на незваного визитера в ответ.       — Малфой?!       — Уизли, — он намеренно злорадно ухмыльнулся. — И нахуя тебя нелегкая принесла?       — Какого хрена Малфой тут делает? Миона! — побагровевшие уши и лицо Рона говорили сами за себя — он не мог подобрать слов от шока, но уже кипел от ярости, смотря на нее убийственным взглядом. — Меня ты в свою квартиру впускать совсем не хотела, а этот выблядок лежит на твоем диване?!       — Значит, заслужил, — вставил свои три сикля Драко, забавляясь ситуацией.       — Рон, послушай, — медленно обойдя его, она закрыла собой Малфоя и, осторожно положив на журнальный столик перед диваном ни в чем не повинные розы, взяла в правую руку волшебную палочку, валявшуюся рядом.       — Миона! — предупреждающе, угрожающе и одновременно обиженно воскликнул Рон, будто этим мог донести до нее весь шквал обуревавших его чувств. — Малфой?! — он переводил взгляд с нее на Драко и обратно. — Миона!       — Я все объясню, давай выйдем, — она быстро соображала, ища пути отступления, потому что Рональд, гневно пыхтя, приближался к ней. — В спальню.       — Проваливай, Уизли, здесь тебе не рады, — выпалил Драко из-за ее спины, привстав, однако подняться на ноги он все еще не мог. И это волновало Гермиону больше всего — его безопасность.       — Никаких на хрен спален… — Рон нервно выхватил палочку и направил ее на них, дергая то в одну, то в другую сторону. — Говори сейчас же!       — Экспеллиармус! — воскликнула она, и его древко отлетело и покатилось по полу. — Рон! Давай успокоимся и поговорим.       — Миона, ты все-таки спала с ним? Это не сплетни… и теперь вы… — его потрясение вызывало жалость, но в первую очередь она думала о том, что он опасен в состоянии аффекта. — Вот почему ты меня динамила… Какой я осел.       — Наконец-то дошло, да? — подначивал его Драко насмешливо, хлопая в ладоши. — К твоему сведению я лишил ее девственности. Ты не знал?       Рональд разразился потоком отборной брани, и Гермионе пришлось наслать на него заклинание немоты. Как только он дернулся, чтобы кинуться на Драко, она рефлекторно его оглушила.       Видит Мерлин, она не хотела этого. Не так.       Левитировав Рона в спальню, она усадила его на кровать, прислонив к деревянной спинке, и с усталым вздохом присела напротив него на пуфик. Он не мог двигаться и говорить, лишь смотрел на нее во все глаза, молчаливо осуждая и очевидно презирая. Это становилось закономерностью — мужчины в ее присутствии оставались беспомощными малыми детьми. Она бы мрачно посмеялась, но ей было не до этого.       — Я не должна была быть с тобой, Рон. Все это время. Я была не права. И жестока. По отношению к тебе. И к себе тоже, — заговорила она глухим, но четким и сильным голосом, наверняка Драко из гостиной тоже ее слышал — плевать. Пора было расставить все точки над «i». — Я обманывала нас обоих. И себя тоже. Я не любила тебя. Никогда по-настоящему не любила.       Выговорив все как на духу, она прикрыла лицо ладонями — слез больше не было, ни стыда, ни страха — лишь сожаление об упущенных возможностях и для него, и для себя. Лишь смирение и облегчение после того, как она наконец выговорилась и избавилась от неподъемной ноши.       — Прости меня. Я виновата перед тобой. Если бы я могла вернуть все… но я не могу. И… на выпускной бал тем вечером я должна была пойти с Драко.       Рон дернулся и замычал, протестуя, — его распирало от желания выкрикнуть ей в лицо все, что он думал о ней, но она не дала ему такой возможности.       Никаких скандалов и рукоприкладства не будет — так она решила. Гермиона не хотела превращать его в злодея: он не заслужил этого. И сама она не собиралась становиться козлом отпущения.       Рассказав Рональду правду без тех подробностей, что могли бы окончательно его раздавить, она выпроводила его из квартиры, отдав волшебную палочку лишь за порогом. Дверь захлопнулась у него перед носом, и Рон был настолько шокирован, что не отреагировал сразу. Однако минуту спустя деревянная створка разлетелась в щепки, атакованная Бомбардой. Благо Гермиона успела отойти.       Рона и след простыл.       Это было неважно — завалы на месте входа в ее жилище можно было пережить; главное — ее горе-недобывший убрался прочь.       Гермиона вернулась в гостиную, чтобы успокоить Драко, наверняка всполошившегося от шума взрыва в прихожей.       — Он свалил?       — Да.       — Я все слышал, Грейнджер.       Она стояла перед ним, опустив руки по швам, чувствуя себя обнаженной под сканером, который просвечивал ее насквозь. Малфой изучал ее внимательным взглядом молча, но это говорило намного больше любых слов.       — Ты была с ним?       Гермиона вспыхнула от неожиданности и потупила взгляд в пол. Он не спросил ее прямым текстом, но она прекрасно поняла, что он имеет в виду. И Драко имел право знать.       Она коротко кивнула, не в силах посмотреть ему в глаза. Чертова тяжесть буквально давила на веки, на плечи и на голову, клоня ее вниз.       — Ясно.       — Я не… — Гермиона уже сотню раз пожалела о том, что не смогла в свое время сказать «нет», поскольку чувствовала себя обязанной.       — Можешь не продолжать, — выдавил он глухо и отвернулся от нее к спинке дивана, ставя точку в разговоре. — Фицпатрик говорит, что мне нужно время, чтобы переварить все это… дерьмо. И он, блять, прав.       Малфой не разговаривал с ней несколько дней. И они были словно чужие друг другу. Она машинально обслуживала его первостепенные потребности как немая сиделка, а он даже не смотрел на нее.       — Ну и где моя палочка? — спросил Драко через неделю, будто очнувшись окончательно. Он сидел на диване, закинув ногу на ногу. К тому времени он уже пробовал вставать, но без помощи ходить ему не удавалось, а ее попытки помочь он резко пресекал.       — В аврорате среди вещдоков, — она все забывала спросить друга о самом главном и теперь корила себя за это. А может, ей просто нравилось, что Драко был полностью в ее власти. — Я попрошу Гарри…       — Ну, конечно, наш герой… Как всегда, — ухмыльнулся Малфой. — Нет, он и вправду оказался не такой уж задницей.       — О, ты помнишь его лицо, когда ты… сам Драко Малфой сказал ему «спасибо»?       — Это было раз в жизни. Больше он от меня подобного не дождется.       Гермиона фыркнула и закатила глаза, а потом встала и потянулась, собираясь выйти на балкон покурить.       — Может, хватит, Грейнджер?       — С чего это?       — Я бросил, и тебе пора.       — Может, я сама решу.       — Может, ты прислушаешься к своему… ко мне.       Она наградила его долгим взглядом — с вызовом, ожидая продолжения, но он смолк.       Накинув шерстяное пальто и выйдя на балкон в пушистых тапочках, Гермиона, замерзая, все же упрямо закурила, глядя сверху на улицу, покрытую тонким слоем снега, хотя дороги выглядели как грязевые полосы.       Рождество в этом году прошло незаметно в заботах о Драко. Новый год начался с того, что Гермиона все еще решала старые залежавшиеся проблемы, и никак не могла решить.       Целитель разума убеждал ее не винить себя за прошлые ошибки и не торопить события, но она изнывала от того, что они с Драко по-прежнему оставались далеки друг от друга: вместе, так близко, но между ними была целая пропасть. Они так и не поговорили, будто выяснение отношений было вечно некстати.       Балконная дверь скрипнула, и в проеме показался Малфой в одной пижаме.       — Ты?.. Как ты дошел? Боже мой! — всполошилась Гермиона, выронив сигарету, и та полетела вниз. — Ты же… Боже, замерзнешь же!       Она бросилась к нему, подперев плечом его бок, но Малфой запротестовал.       — Я же сказал тебе: бросай курить, Грейнджер.       — Все, бросила. Обещаю, — радостно протянула она, улыбаясь от уха до уха. — Сумасшедший.       Она отвела его обратно в гостиную и усадила на диван, продолжая сиять как новенький галлеон.       — И давно ты можешь?.. Так?       — А давно ты на меня запала? — он нагло ухмылялся ей в лицо, и это ее несказанно забавляло.       — Я серьезно.       — Я тоже.       — Только что. Ты меня довела, Грейнджер, — самодовольно заявил он и поморщился от боли.       — М-м-м… значит, ты теперь можешь?..       Уйти.       Она побоялась озвучить свою мысль.       — Как-то я еще не особо… знаешь, меня устраивают услуги бесплатной сиделки.       Она захихикала, лучась от счастья.       — Так ты не ответила.       — Я… эм… «запала» не то слово. Тебя можно либо ненавидеть, либо…       — Ну?       — Я полюбила тебя на последнем курсе Хогвартса, ты доволен?       — Не совсем, — серьезно заявил он. — Ты бесила меня намного раньше. Да ты всегда меня бесила, Грейнджер, но как-то иначе, чем Поттер и Уизли. А когда я узнал тебя ближе, то запал как идиот, — отчеканил он, видимо, сам того от себя не ожидая. И замолк.       — О…       — Я слышал твои слова в пещере.       Они молча смотрели друг на друга, предвкушая нечто надвигающееся, и Гермиона уже больше не могла находиться на дистанции, она присела рядом с ним на диван, смущенно закусив губу.       — Если бы ты не любила меня, то я бы не выжил, так?       — Как же долго ты соображал, черт бы тебя побрал! — вскричала она, всплеснув руками, и нервно засмеялась. Дрожь охватила все ее тело.       — Спасибо…       — Боже, да заткнись ты уже… — она впилась в его губы поцелуем так отчаянно и жадно, что он замер в первую секунду, но тут же ответил ей не менее пылко.       Их воссоединение со стороны наверняка было похоже на борьбу двух голодных грызунов за корку хлеба. В этом поцелуе проявилась вся горечь, вся боль и тревожное ожидание с обеих сторон.       — Какой же ты тугодум… — шептала она ему в губы, снимая с себя пижамную рубашку и швыряя ее на пол.       — А ты конченая стерва… — она не давала ему говорить, целуя и осторожно раздевая его, будто он мог передумать и сбежать от нее в любую минуту.       Эту ночь они провели вдвоем на узком старом диване, лежа на боку, абсолютно счастливые. Она прижалась к нему задом, и он прильнул к ней со спины, снова давая ей возможность почувствовать себя живой, желанной и любимой — давно забытое сладкое ощущение. Когда он входил в нее, медленно и плавно, заставляя с каждым толчком глотать кислород мелкими порциями, ее глаза слезились, но уже не от безысходности и печали. Она впервые спала без кошмаров, хотя заснули они лишь под утро.       С тех пор Гермиона засыпала в объятиях Драко, ощущая себя в безопасности.       Гарри вернул Малфою волшебную палочку, и этот день они отмечали как праздник.       Вскоре они вместе навестили Нарциссу, и эта встреча больше всего напоминала семейные посиделки. Мать не отходила от сына и смотрела на его возлюбленную с особой теплотой и признательностью.       Позже Малфой признался Гермионе в том, что последние три года жил как в бреду, постоянно меняя съемное жилье, и следил за ней словно последний одержимый маньяк. В те дни, когда Драко помнил себя, он незаметно следовал за ней тенью буквально повсюду. Он знал, где она училась, изучил расписание ее лекций, ошивался рядом с общежитием, в котором она жила, даже мог по именам перечислить ее приятельниц, и, кроме всего прочего, дежурил у кафе, в котором она обычно пила кофе.       — Блядский раф с манго. Твой любимый, — саркастично подтвердил Малфой, — да, я пробовал его. Приторная гадость.       — Вовсе нет, — Гермиона лишь шокированно качала головой. — Ты…       — Каратель не зря выбрал меня.       Спустя месяцы они уже могли шутить над случившимся, будто это произошло не с ними.       Вдруг Гермиона посерьезнела:       — А помнишь, ты говорил в аврорате… Какое было у тебя последнее желание перед казнью?       — Чтобы ты сказала мне, что ошиблась и жалеешь, что выбрала тогда сраного Уизли.       — Ты же знаешь, что это так.       — Знаю, — он заправил выбившуюся из ее массивной косы прядь ей за ухо. — Ты моя, Грейнджер.       — Ты простишь меня когда-нибудь? — она прижалась к нему и обвила его руками, слыша, как размеренно стучит его сердце.       — Уже простил, — ответил Малфой и обнял ее, положив голову ей на плечо. — Я ведь люблю тебя, если ты еще не поняла.

***

      Однажды весенним утром Гермиона вышла из душа, спеша на практику в Мунго, а Драко разбирал почту в гостиной. Теперь он посещал курсы для будущих адвокатов и собирался по окончании обучения начать работать по профессии.       Она застала его хмурого и напряженного, держащего в руках свежий номер «Пророка» с таким видом, будто тот был его кровным врагом.       — Что случилось? — бросила она беззаботно, чмокнув его в щеку.       — Ничего, — он попытался спрятать газету, свернув ее в трубку, но Гермиона игриво выхватила у него выпуск из рук и развернула.       — Грейнджер, не надо! — предупредил он.       Однако она уже читала кричащую передовицу:       «Гермиона Грейнджер — эта подлая предательница вонзила мне нож в спину».       «Откровенное интервью Рональда Уизли об измене его невесты с бывшим Пожирателем смерти Драко Малфоем (стр. 3)».       Колдография удрученного обманутого «жениха» красовалась на всю первую страницу, и Гермиону затрясло от негодования.       — Что это за?..       — Грейнджер… — Драко выхватил у нее «Пророк» и демонстративно разорвал его. — Забудь, ясно. Я сам найду его.       Она ринулась в ванную. Заперлась на замок. Закричала, издавая животные утробные звуки. Ее тело охватила пугающая то ли дрожь, то ли лихорадка. Ярость ударила в голову, из глаз посыпались искры, магия заискрилась на кончиках пальцев. Гермиона готова была разорвать Рональда на мелкие части.       Убить…       Тело будто начало каменеть, наливаясь странной силой. Щеки запекло. Глаза защипало.       Гермиона взглянула в висевшее над раковиной зеркало и не поверила отражению.       От уголка ее правого глаза по белку расходились черные нити. Такие же полосы… нет, целая сеть покрывала левый глаз. Радужки темнели с каждой секундой, словно впитывая в себя черноту. Ногти будто удлинились, заострившись. Или ей показалось?       Ты должна убить его.       — Что? Нет!       Жуткая коварная улыбка растянула ее губы против воли.       Он заслужил.       — Грейнджер, открой, — Драко стучал в дверь, беспокоясь о ней, а ее все еще трясло как в припадке.       — Нет! — прошипела она злобно в зеркало.       — Грейнджер! Я вхожу.       Нет, я сказала.       — Что такое? — Драко медленно подошел к ней сзади и осторожно приобнял, успокаивая, а она прикрыла веки. — Этот придурок свое получит. Он меня достал.       — Все в порядке, — отрезала она не своим голосом.       — Мы дадим опровержение.       — Не надо. Мне плевать, — Гермиона глубоко вдохнула и выдохнула, обмякая в его объятиях, снова ощущая себя нормальной. — Пошел он к черту. Пусть подавится.       — Что мне сделать, Грейнджер? Я могу…       — Ничего, — отмахнулась она, открыв глаза и вновь взглянув в отражение, — карие радужки прояснились, а глазные яблоки были чисто белыми. — Все хорошо, любимый. Теперь мне уже ничего не страшно.