Лжец

      Джон, с виду по-прежнему живой и энергичный, все чаще ищет уединения в созидании. Он сидит в своем замке, как одинокий эгоистичный король, распустивший подданных, изъявивший желание прогнать всех с глаз долой. Выстроивший персональный замок, создавший иллюзию владения землей, которая ему отнюдь не принадлежит.       В моменты, когда Джон погружается в свои мысли, его отвлекает даже стук чужих сердец поблизости. Они перебивают, потому что Джону приходится неосознанно считать пульс, задумываясь над тем, как быстро идет человек, в каком расположении духа, какой комплекции. Этот вечный анализ всего вокруг — уже обыденность.       По ледяному каменному полу искусственного замка ползет сквозняк. Все в нем выглядит ненастоящим: вещи состарены изначально для придания соответствующего антуража, а развешивать ажурные паутины попросту некому. Хотя снаружи сам грузный мост и величественные стены и правда кажутся неприступными, древними, пережившими не одну осаду. На деревянных воротах с железной каймой даже до смешного продуманы грубые вмятины — будто следы таранов. Но Джон-то знает, что его крепость неприступна и никогда никому не сдавалась. Не было времени — черт с ней, это совсем не важно.        Ноги на краю обрыва. Болтаются туда-сюда, и Джон сидит, подставив бледное лицо лучам воображаемого солнца. Если внушить, что оно есть — кожа почувствует тепло, приятное покалывание, а сквозь закрытые веки будут пробиваться красно-оранжевые пятна-вспышки. Джон думает о себе. Не совсем о своей наружности — он знает, что привлекателен и лицом, и телом. Скорее, о том, что находится под его кожей. Каждой клеточкой своего тела он ощущает, что магия постепенно растворяется — будто отмирает что-то неотделимое от него. Что-то, без чего он будет чувствовать свою уязвимость и неполноценность.        Наверное, примерно так же себя ощущает любой мужчина, лишившийся пениса или тестикул. Это думает Джон. И уголок губ вздрагивает, не доползая до кривой ухмылки.        Слышится скрип дверей. Шаги. Дыхание. Сердце — восемьдесят два удара в минуту. И голос, сверху, точно божественная благодать:       — Джон.        Нет.        Мир медленно рушится, земля отламывается крупными шматками и разлетается по сторонам.        — Джон.         На самом деле, в сонном измерении даже нет ветра, но Джону хочется думать, что это именно он обдувает его лицо, а не тяжелое дыхание глупого двойника.        — Джон.        — Ну чего тебе, а? — он машет рукой, будто отгоняет приставучую мошкару, при этом не открывая глаз.        Взгляд Лололошки сейчас — мороз по коже, льдинка на щеке. Он нутром чувствует, что что-то не так — их с Джоном криптофазия дала сбой, и его напрягают любые недомолвки. Он не из тех, кто тащится по загадкам, ему нужен четкий внятный ответ.        — Что-то не сходится, — Лололошка все еще стоит над душой.        — В твоей пустой головешке нечему сходиться, у тебя все пазлы идентичные. А делиться детальками, которые могли бы дополнить твою картинку, я не намерен, pardon.        — У меня хотя бы есть… детальки, — цедит он, — ты же просто сидишь, изредка вылезаешь из своей крепости, достаешь Невера, Марка, меня, абсолютно ничем не помогаешь — только самоутверждаешься. Но что-то не так.         — Кому-то из нас приходится думать. Только не плачь, зато у тебя мордашка симпатичная.        — Джон, ты…       — И я не могу думать, пока ты стоишь над душой. Каждое твое действие сбивает меня, каждый твой вдох и ах!.. стук твоего сердечка, все это эффектом бабочки отражается на цепочке моих мыслей, — Джон наконец открывает глаза.        На долю секунды он смотрит на Лололошку без напускного самомнения — потерянно и жалобно. А потом на лице белыми зубами светится ослепительная улыбка.         Джон — перед зеркалом, его рука — под тканью нижнего белья, и пальцы гладят собственный член. Он смотрит на себя самого и не испытывает больше того самого возбуждения от личного превосходства над любой другой разумной жизнью. Джон знает, что теперь он слаб. Его тело для него самого совершенно непривлекательно.        Джон — перед зеркалом, его ноги разводятся шире, скрипя кроссовками по полу, а вторая рука прикрывает глаза — ему противно смотреть на самого себя и жалкие попытки самовнушения величия. Джон никогда не врет, но самому себе — нужно, иначе конец. Дыхание тихое, пульс вялый — нужен разряд, разряд, разряд.        Лололошка.        Дефибриллятор.        Кардиограмма — частокол, горный хребет с острыми пиками.        Джон резко распахивает глаза, всматриваясь в свои расширившиеся зрачки. Возбуждение крепнет в руке, к нему приливает кровь.        Попросить помощи у Лололошки — пробитое дно. Джону противно даже думать о том, что он вынужден сделать, что бесконечно вертится в его мыслях черно-белой юлой, цвета смешиваются, и она кажется просто серой. Он надевает на лицо маску самоуверенного мерзавца так же, как и повседневную одежду; подходит к копающемуся в сундуках Лололошке сзади абсолютно спокойными большими шагами, сцепив руки в замок за спиной. Подбородок на плечо, пальцы на талию, шепот на ухо:        — Бу! Напугал?        — Нет, Джон, я тебя слышал.        — Ах, быть не может! — Харрис театрально вздыхает. — Разоблачил! Настоящий охотник.       — Дышишь быстро, это слышно, — он разворачивается лицом, говорит безразлично: — Что хотел?       — Почему сразу «хотел»?! — Джон эффектно вскидывает руки и делает колесо в сторону моста. Голова кружится, но он не подает виду. — Впрочем, ты прав.        — Сам Джон Дейви Харрис признал мою правоту? — с наигранной радостью говорит Лололошка, следя за ним спокойным взглядом.       — Итак, — Джон одергивает вниз жакет, деловито почесывая подбородок. — Я хочу, чтоб ты…       — Нет.       — Ну постой же, ты даже не дослушал, нельзя перебивать мысли ученого человека, они слишком быстрые, знаешь, как протоны в адронном коллайдере. И сталкиваются, сталкиваются, сталкиваются между собой, рождают маленькие Большие взрывы… Что, не знаешь про коллайдер?       — Я не собираюсь участвовать в авантюре, которая начинается со слов «я хочу», — Лололошка скрещивает руки на груди.       — Хах, я понял, — Джон снимает очки и эффектно зачесывает назад растрепанную челку. — Играешь обиженного мальчика. Я думал, что дал тебе время на взросление и самоопределение, а ты-ы… — он деловито рассматривает свои оранжевые ухоженные ногти. — В общем, есть одно дельце, — Джон переходит на шепот. — Только для нас с тобой, нас двоих.       — Помоги себе сам, Джон, ты и без меня замечательно справлялся. И я сам за себя постоять могу не хуже.       Язык увлажняет растянутые в улыбке губы. Джона забавляет его неприступность и непоколебимость. Вероятно, сказались все предыдущие выходки, вероятно, Лололошке осточертели головоломки и загадки. Нужно сказать прямо, но Джон так не может.       — Магниты с разными полюсами друг к другу притягиваются, знаешь?       — А с одинаковыми — отталкиваются. Мы один человек, Джон.       — В том-то и дело, красотуля, — у Джона кончается всякое терпение, которое, в отличие от Лололошки, не безграничное. — Мне нужно проверить одну гипотезу, — он говорит серьезно, — экспериментальным путем. Требуется твое непосредственное участие. Сам знаешь, я человек науки.       Некоторые мысленные эксперименты никогда не выходят за рамки сознания. Джону бы тоже хотелось, чтоб у него было именно так.       — Что тебе нужно?       — Пойдем. Только отмой кроссовки от… фу, это что, орочьи испражнения?       Лололошка закатывает глаза, плюет на ладонь и стряхивает с подошвы засохшие комочки грязи.       — Выпрями спинку, а корпус разверни ко мне на тридцать градусов. Нет, мистер номер один, это шестьдесят, я просил тридцать.       Лололошка хмуро смотрит на Джона тусклым взглядом, рука опирается на холодный низкий подоконник из плохо оттесанного камня. За его спиной — витраж искусственного замка. Лололошка по крупицам собирает остатки своего терпения, втягивает носом воздух и делает глубокий вдох, расправляя плечи.       А Джон сидит напротив, вальяжно развалившись в кресле. Его правая рука — на эрегированном члене, а большой палец размазывает прозрачный предэякулят, потирает головку круговыми движениями — неспешно, будто оттягивая миг удовольствия.       — Ты не мог просто поставить перед собой зеркало? — голос Лололошки холоден, как и стены пустого замка. Но он говорит это с явным намерением подколоть.       — Ой-ой, какие мы умные, — Джон ухмыляется, но улыбка его недобрая. — Нет, так уже не работает.       Изящные чистые пальцы пережимают член у основания, и Джон тихо стонет, откидывая голову назад, на бархатную мягкую спинку кресла.       Джон Дейви Харрис думает о том, до чего его довела собственная слабость: ему приходится жалко и унизительно просить этого лоха посидеть перед ним, чтобы просто подрочить. Конечно, в реальности его мольбы выглядят иначе, но в мыслях они звучат именно так. Он сильно пережимает пальцами ствол, бедрами лениво толкаясь в руку.       Лололошка смотрит на него с горькой жалостью, потому что до сих пор ничего не знает, но догадывается. Джону такой взгляд не по душе — не нравится, когда видят в нем раненое животное. Не нравится вызывать всем своим видом желание оказать помощь.       — Надень очки, — закатывает глаза Джон, — избавь меня от этого противного взгляда. У тебя на лице все написано.       У Лололошки все тело в витиеватых шрамах от разнородных ранений. Джону это кажется уродливым. Настолько, что он сейчас снова стонет, двигая рукой по возбужденному члену.       — Они голубые. Мне взять твои?       — Нет-нет-нет, все, оставь так, не говори ни слова, заткнись, — шипит Джон; коленки в белых брюках слабо трясутся от напряжения и предчувствия скорой разрядки.       Он дрочит на Лололошку и его тело и делает это по той причине, что собственное больше не пробуждает в нем это низменное первобытное желание. Оно слабое. Оно увядает с каждым днем — магия улетучивается, рассыпаясь в воздухе на крохотные зеленые частицы, превращается в свою суть — пустоту, ничто. Но Джон в этом сам себе признаться не может. Он не врет, он просто недоговаривает.       Самооценка мужчины коррелируется с длиной его члена — факт. Если лишить мужчину того, чем он дорожит — что от него останется? У Джона это работает немного иначе: его самооценка всегда зависела как от знаний и интеллекта, так и от мощности магии и навыков владения ею. Джон всю жизнь оттачивал свое мастерство, и прямо сейчас, пока медленно течет очередная вязкая капля в карас, сил становится меньше, меньше, меньше…       Взгляд Лололошки ничего не выражает.       Как все дошло до этого? Глупого, абсурдного. Джон презирает себя, но вслух говорит:       — И все-таки, мое лицо красивее твоего. В моих глазах виден, знаешь, интеллект, внутренний стержень, а ты…       Черт возьми, очень силен.       Густая сперма — на пальцах и пиджаке.       Лололошка вздрагивает и отводит взгляд.       Джон благоговейно выдыхает, смотря в одну точку на потолке, и тяжело дышит. Подумать только: он даже не называет Лололошку по имени, потому что совершенно не уважает. Но он здесь — с оголенным торсом. Как натурщик, позирующий художнику. Джон мысленно дорисовывает его образу оранжевые очки и оранжевый шарф, вот только тогда вся магия испаряется, и чудо не достигает пика.       Наконец выйдя из состояния кататонии, Джон выуживает платок из кармана и наспех вытирает следы своего грехопадения. С нарочитой брезгливостью, чтобы Лололошка думал, будто все это действо никакого удовольствия не принесло.       — Так что за эксперимент, Джон? — после долгого молчания Лололошка не догадался откашляться, а потому его голос хрипит на первых словах.       Тот поднимает на него взгляд из-под спущенных на кончик носа оранжевых очков и сардонически смеется — тоже фальшь. Скорее истерически.       — Это опять попытка остроумно пошутить?       — Нет. Но мастурбация на меня — вряд ли тот эксперимент, который я мог ожидать от тебя.       У Джона нервно дергается уголок правого глаза. Это не видно со стороны, но он знает, по какой причине это происходит из раза в раз.       — Что случилось, Джон? — Лололошка вопросительно склоняет голову набок, моргает пару раз, а после лениво натягивает на себя пыльную одежду. Спрыгивает с подоконника, подходит, стоит над душой с невозмутимым видом.       Внутренности будто трясутся и съеживаются — Джон их чувствует. Изо всех сил держит непроницаемое лицо, привычно-нахальное, но он соврет если скажет самому себе, что никогда еще ему не было так паршиво, как в данный момент времени.       — Я думал, у тебя хорошо развита эмпатия, — говорит Джон и облизывает пересохшие губы.       Это так. Но JDH — закрытая книга, запечатанная чертовой дюжиной замков.       — И?       — И? — передразнивает Джон, кладя ладони на бедра Лололошки и медленно проводя ими вниз по ногам. — Твоя нелепая беспросветная глупость, кажется, перекрывает любое другое твое качество.       На самом деле Джон даже рад этому. В смысле, что Лололошка ни до чего не догадался сам, и теперь можно вертеть им как вздумается, потому что тот слишком уж любопытный и жалостливый. Помочь всем и вся, каждой блохе и каждому слону — в этом весь он. Но в последнее время Джон замечает, что Лололошка начинает зеркалить его характер, и он не может понять, нравится ему это или нет.       Лололошка вообще ему как? В смысле, нравится или нет? Или что? Джон думает, что любая черта его характера вызывает отторжение, а то, что он сделал со своей… с их общей внешностью — грех и покушение на святое. Так изувечить себя, так испортить эту идеальную кожу и идеальные волосы… Джон никогда его не простит за то, что он просто существует как его альтер-эго, ему стыдно думать о том, что они есть один человек, и люди вокруг продолжают путать их и называть одним именем. Для Джона это оскорбление.       Но Джон также чувствует его силу и прикусывает нижнюю губу.       Лололошку его прикосновения ничуть не смущают, ведь все его мысли заняты тем, что Джон Дейви Харрис сегодня раскрепощеннее обычного. Он — нарочно незапертая дверь темной комнаты, скрывающей в себе лабиринты библиотек и полчища тараканов. Лололошка очень хочет заглянуть туда. Поэтому решительно опускается перед ним на колени.       — Красотка, я понимаю, что по силам приближен к Богу… или перед кем там разбивают в синяки коленки глубоко верующие неучи, но тебя в рядах почитателей религии имени меня я видеть точно не хотел бы, — он усмехается.       — «Бла-бла-бла», ты говорил? — Лололошка передразнивает бесцветным тоном, а его пальцы смыкаются кольцом вокруг чужого полувставшего члена. Он чувствует, как дрожь прошибает тело от резкого прикосновения.       — Оу, это попытка в мою неповторимую ироничную интонацию? Не стоит делать так больше, у тебя напрочь отсутствует музыкальный слух, — Джон старательно пытается абстрагироваться от этой ситуации. Не думать о его руке на члене. Не думать о его руке на члене. Не думать о его руке на члене. Она даже ощущается на нем неправильно — держит совершенно неласково, трется грубой мозолистой кожей. Она не теплая и не достаточно влажная. Скорее всего немытая после очередной возни с грядками — от этой мысли Джона и вовсе тошнит.       А потом Лололошка открывает рот, его подбородок ложится на бархатную обивку кресла, а губы слюняво мажут по горячему стволу. Джон не помнит, когда в последний раз позволял кому-либо сделать себе минет: это абсолютно негигиенично. Улыбка медленно сползает с его лица, он старательно пытается напрячь мышцы, чтобы сохранить ее на месте, оставить эту бессменную игривую маску, но губы уже смыкаются вокруг головки, язык лижет уретру, потом ведет по окружности, потом член проникает в глотку, потом пальцы сжимают основание, и Джон несдержанно и вульгарно стонет, запуская руку в чужие немытые волосы, собранные в неаккуратный короткий хвост.       Лололошка вытягивает шею вперед, намереваясь вобрать в себя его целиком. Ему совсем нетрудно угадать, от чего именно последует очередной шумный вздох, потому что со своим телом он хорошо знаком, а значит и тело Джона он знает так же. Все это — его личный эксперимент; нужно проверить свою гипотезу о том, что именно на Джона нашло. Что сделало его таким.       Но в отличие от самого Джона, Лололошке все это удовольствия не приносит: он совсем не возбужден. Он никогда не считал себя особенно привлекательным, никогда не хотел Джона, никогда даже не думал о подобном. Его действия подстегивает патологическое любопытство, и он сосет старательнее, внимательно слушая стоны, доносящиеся с уст сверху.       Я тебя ненавижу, хочется сказать Джону. Я тебя презираю, ты бестолочь, надоедливая заноза, мистер справедливость, идиот. Джон путается в мрачных коридорах своих же мыслей, не имея шанса сконцентрироваться, чтобы ухватиться за такую нужную сейчас путеводную нить. Как назло, она, естественно, голубого цвета.       И Джон начинает ненавидеть его все сильнее, когда Лололошка вдруг отстраняется, выпуская член изо рта и вытирая мокрые губы. Еще бы чуть-чуть, и позор кончился, пару движений, и оргазм моментально исправил бы всю ситуацию, вновь возвел бы неприступные стены вокруг, и Джон бы, отпустив едкую усмешку касательно навыков горлового минета своего альтер-эго, больше никогда бы не предложил ему нечто подобное. Он уже убедился, ему достаточно, а остальное, в смысле, самое важное — угасающую магию — он даже затрагивать не станет. Скажет, мол, все дело в дрочке. Член, мастурбация — его все это время терзало лишь это. А Лололошка же дурак, и он точно примет это за чистую монету.       Он снимает штаны.       Джон недобро следит за ним взглядом.       — И что за мысли озарили твою пустую головешку? — пытается язвить Джон, но звучит он как-то жалко. Лололошке кажется, что в его словах сейчас сквозит не JDH, а именно Джон. — Где сосать научился? В Хэнфорте что ли развлекался от моего лица?       Лололошка молчит, снимая с себя нижнее белье. Джон, кажется, готов задохнуться от возмущения, потому как не наблюдает перед собой эрекции — это настоящее оскорбление. Джон ненавидит себя и свой член за то, что тот наоборот — позорно стоит и пульсирует, до сих пор ноет в ожидании стимуляции.       — Джон, — говорит Лололошка серьезно и тянется губами к его губам — просто так, потому что так, вроде, правильно.       Пульс — сто тринадцать.       — У-у, как мило, о-ча-ро-ва-тель-но, — произносит он по слогам и уворачивается, не давая дотронуться до себя. — Ни-ни, красотка, я лучше поцелую зеркало, чем попробую на вкус твои слюни, да и…       Крепкая рука на подбородке не позволяет договорить, и Лололошка неумело затыкает его рот губами и языком. Джону трудно трактовать свои же эмоции: мозг вскипает, он устал бесконечно анализировать. Щеки горят. Тело ноет. Мокрый член трется об живот Лололошки, и Джон поерзывает.       Как же унизительно.       Джон не может ему не ответить: хочет показать, как умеет. Как надо целоваться, как это делают опытные любовники. Хоть в чем-то сейчас выделиться — и станет легче. Они целуются, ежесекундно забирая друг у друга право владеть ситуацией. Джон видит его напор и ощущает себя ничтожно слабым.       Пальцы на бедрах держатся за пояс белых брюк, остервенело тянут их вниз, рывками, и Джон поддается, приподнимая ноги. Он понимает, что намерено делать молчаливое альтер-эго, мозг велит противиться и кривить лицо, сыпать пренеприятной иронией каждое его действие, но внутренности шепчут мольбы о дальнейших прикосновениях, о желании подчиниться и отдаться без остатка. Джон видит в Лололошке будто себя самого, поэтому испытывает смешанные чувства — терзающие, гадкие.       Не остается сил шевелить губами, говорить колкости: Джон кивает головой в сторону шкафчика у кровати, горячо дыша от возбуждения. Лололошка именно это понимает без слов и хмыкает про себя. Естественно, Джон не станет трахаться без защиты, потому что слишком печется о своем теле. Естественно, у него будет лубрикант.       Небрежные поцелуи рассыпаются по внутренней стороне бедер. Джон дрожит и прикусывает губу. Его мозг все еще думает, работает как мощнейший компьютер и, кажется, даже шумит, намереваясь просчитать наперед все шаги, вычислить наиболее благоприятные для него исходы, понять, чего именно он хочет прямо сейчас. У Джона в голове — каша из отвращения к собственному бессилию, много-много слов на тысячах известных языков, но трактовку собственным чувствам не может дать ни один термин. Он впервые сталкивается с тем, что совсем не понимает себя.       Мокрые пальцы гладят по окружности и проскальзывают внутрь, вызывая тем самым сдавленный стон. Джон стискивает руками подлокотники, на ткани которых виднеются темные пятна — пот с ладоней. Лололошка действует аккуратно, с бесстрастным лицом, периодически захватывая губами влажную головку его члена, на что Джон может лишь скулить и тут же презирать себя.       Черт возьми, Джон до безумия хочет, чтоб им овладел именно он.       Машет головой, отгоняя эти умозаключения, кладет руки на оголенные плечи Лололошки и будто считает пальцами бесчисленные рубцы от криво сросшихся швов и некрасивые шрамы.       — Джон, — Лололошка снова шепчет его имя, словно не прекращая надеяться выпытать у него всю правду. Он чувствует, что что-то не так, ощущает это давно своим нутром, и совершенно не понимает, как это получается. Лололошка просто знает, что их с Джоном связь значительно слабеет.       Пальцы внутри сгибаются, нащупывая предстательную железу. Джон выгибается дугой, ногтями впивается в голую холодную кожу на плечах, кусает губы. Он ощущает мощную энергию под кожей, сплетающуюся из их тел и разливающуюся покалываниями до самых кончиков пальцев. Сама пустота бушует от их тандема, облизывает внутренности и перетекает от тела к телу, бросая то в жар, то в холод. На лбу выступает испарина. Джон извивается в его руках и трясется.       Как же ему хочется кончить.       А Лололошка даже не знает, как надевать презерватив.       — Плевать, — срывается с трясущихся губ Джона, перетекая в сладкий стон. — Брось, у меня нет времени тебя учить.       Лололошка приподнимает брови в изумлении.       — Куда денется время? Что происходит? — он сыпет его волнующими вопросами, параллельно прижимаясь пахом к его бедрам и упираясь головкой в промежность. Лололошка наклоняется, держась руками за спинку кресла и нависая над Джоном, постепенно сокращает расстояние между ними.       Воздух тяжелый и насыщенный чем-то: наэлектризованный, густой, переполненный магическими искрами. Меж ребер будто разгорается пламя.       Джон Дейви Харрис никогда не врет, он просто недоговаривает.       — Забудь.       Член внутри, и он плавно скользит дальше. Джона тошнит, потому что в нем борются отвращение с неимоверным экстазом от ощущения чужой силы, которой пышет каждая клеточка противоположного тела.       Взгляд бегает по торсу над ним — горячему, желанному, сексуальному, умопомрачительному и…       — Фу, ты вообще знаешь, что такое интимная гигиена? Бритье? — тараторит Джон. — С такого расстояния еще и виден твой peach fuzz. Никогда не замечал, выглядит мерзко.       Лололошка толкается резко, его ладонь пережимает шею, под пальцами дрожит сонная артерия.       — Да кто так трахается? Ты безнадежен, — с наигранной горечью вздыхает Джон, закатывая глаза.       Член внутри, он распирает и проезжается по простате. Лололошка его слова игнорирует, продолжая размашисто двигать бедрами; он сконцентрирован на процессе, периодически смотря вниз, на никуда не исчезающее возбуждение Джона. Что-то это да значит, и пазлы наконец соединяются воедино: Лололошка понимает, что Джон врет прямо сейчас. Он есть сама ложь, весь его образ, каждое слово — оно ненастоящее, фальшивое, и Джон, судя по той истории с Хэнфортом, жить так привык — в своем игрушечном лживом мире, где все вертится вокруг него. Да, для себя он действительно никогда-не-врет, но это его субъективная правда, а не абсолютная истина. Джон прямо сейчас противоречит своим же словам невербально — столь очевидным языком разгоряченного тела, просящим о большем.       Пульс — сто тридцать восемь.       — Ты лжец, — говорит Лололошка на выдохе; его пальцы давят на кадык, и вместо стонов до ушей доносятся булькающие хрипы.       — Я. Никогда. Не… — сипит он, но не договаривает.       — Если ты не врешь остальным, это не значит, что ты честен сам с собой, — рука смещается на член и надрачивает — это какая-то новая пытка. Лололошка втрахивает его в кресло, а Джон жадно глотает кислород. — Ты просто лжец.       Страх парализует. Сковывает тело. Тревога смешивается с эйфорией — диаметрально противоположные эмоции. Джон не знает, как человек может испытывать их одномоментно, это противоречит всем законам логики, однако он здесь, сейчас — содрогающийся от оглушительного оргазма, раздвинувший ноги перед настолько же противоположной версией себя самого, которая и породила весь этот хаос в его мыслях. Еще и кончает позорно: второй раз и так быстро, всего за минуты две. Джона тошнит все сильнее, но желудок пуст из-за отсутствия чувства голода. Блевать нечем — легче не станет.       Лололошка Джона не любит. Джон его не любит тоже — ненавидит, ненавидит, ненавидит. За само его существование, за то, какой он по натуре есть. Страх ползет по венам, магия слабеет, слабеет и тело, потому как после двух эякуляций оно не способно лишний раз пошевелиться.       — Ты жалок, — выдавливает из себя Джон, криво улыбаясь уголком рта и тут же прислоняя ладонь к губам — рвотный рефлекс пугает.       Он же не мог понять, думает Джон. Не мог догадаться, в чем дело. И все же Лололошка чувствует его еле ощутимую пульсацию, чувствует на каком-то ином уровне, в пятом измерении, возможно, где магия есть нечто материальное, и к ней самой можно прикоснуться кончиками пальцев. Дотрагиваешься до своей — пачкаешь руку по локоть. Дотрагиваешься до противоположной — будто собираешь ладонью мелкую пыль со стола.       — Ты силен, Джон, — Лололошка сверкает синими глазами. Его рука проводит по волосам, подцепляет оранжевые очки и надевает поверх голубых.       Мерзавец.       Это точно конец. Джон не глуп, и ему хочется продемонстрировать Лололошке один из своих приемов, ударить под дых, ведь свое мастерство ближнего боя он оттачивал долгие годы и столетия. Кулаки чешутся и сжимаются. Желудок спазмирует. Оранжевые очки — как красная тряпка для быка.       И тем не менее, ноги его ватные и подкашиваются, стоит Джону попробовать встать и замахнуться для удара. Он падает перед Лололошкой на колени, а тот улыбается с жалостью, дружелюбно протягивая ладонь, чтобы помочь подняться.       От своей ничтожности хочется выть.       Джону хочется, чтоб эта ладонь одарила его звонкой пощечиной, но она ложится на щеку и мягко гладит кожу большим пальцем.       Пульс — семьдесят шесть.       А собственное сердце стучит в два раза чаще. Джон хватается за горло, сгибается, и его выворачивает — желчью, на чистейший каменный пол. От спазмов трясется тело, пот течет по лицу, и Джону стыдно просто поднять глаза, ему кажется, что это труднее, чем воссоздать целый мир из пустотной магии. Вот оно — доказательство слабости.       К его удивлению, Лололошка не смеется и не улыбается. Молчит, быстро натягивая остатки одежды и глядя на него с выраженным сочувствием. Джону не до шуток тоже, потому что во рту омерзительно кисло и горько.       — Что-нибудь придумаем, — расслабленно говорит Лололошка и широко зевает. Он снимает оранжевые очки, задумчиво разглядывая их в руке. — Я принесу воды.