Лжец

      Слова — деготь, склизкий в глотке и неприятно к гортани липнущий. Слова — с языка внезапно не острого соскальзывающие, вылетающие, вырывающиеся.        Джон зажимает рот ладонью, вдавливает ее в челюсть так, чтобы ни слова больше, ни слова больше, ни слова больше.        Что, если откусить язык?       Что, если перерезать голосовые связки?       «Это тебе шпашибо, Лололофка, за то, фто помогаеф мне, нешмотря на то, во фто я наш впутал».        Рука-лицо, «faaaacepaaalm» протяжное, стонущее в цикличных мыслях.        Джону впервые хочется унизить самого себя. За свои же слова, своим же ртом озвученные! Совсем на него не похожие. Противоречивые. Он кривит губы, вспоминая все свои реплики, адресованные Лололошке и отчего-то не испачканные грязью сарказма, а наоборот — до омерзения чистые, до рвотного рефлекса белые. А мир ведь не делится на белое и черное, да? Да? Да?       Джон погружается в насыщенную магией холодную воду фонтана, что придает ему сил. Сидит в ней прям в одежде, положив локти на бортики. Подушечки пальцев давно съежились — Джон потерял счет каплям, понятия не имеет, сколько уже отмокает, намереваясь восстановить силы. А точно ли силы?        С момента появления загадочного фонтана в персональном замке Джон слишком часто проводит в нем свободное время. Думает, что таким образом подпитывает и свое тело, и свое эго — теперь магия не улетучивается и не испаряется, теперь Джон Дейви Харрис снова свеж и прекрасен (ну прямо принц!)        Однако. Джон ощущает то ли архейскую грязь, то ли витающую в воздухе бренного мира пурпурную пыль ядовитого заражения, которая забивается в ноздри и липнет к бархатной коже. Не смывается и не отдирается.       — Джон Дейви Харрис, — озвучивает он мысли вслух, обращаясь к самому себе; от статного звучания полного имени подскакивает пульс. — Неужто и правда настолько отчаялся, что рассудок помутнился похотью? Ты же давно не тинейджер, тебе не должна быть свойственна гиперсексуальность! Явное отклонение от нормы. Ошибка! Которая стоила тебе чести и достоинства. Безрассудный поступок. Согласиться на такое в абсолютно негигиеничных условиях, без использования контрацепции, не спросив даже справки об отсутствии хламидиоза, сифилиса, трихомониаза, гонореи, микоплазмоза, генитального герпеса, вируса иммунодефицита человека, хотя… где этот… — Джон снова морщится. — Я уверен, что он даже выговорить названия заболеваний не в состоянии. Как ты, Джон, мог позволить себе этот унизительный, грязный, одиозный половой контакт!       Хорошо, что все позади.       Что теперь им нельзя даже друг друга касаться. Иначе — слияние.       Запрокинув голову и прикрыв глаза, Джон выдыхает, опуская замерзшие пальцы в воду. Нужно расслабить тело, каждую мышцу, нужно, чтоб каждая клеточка вобрала в себя прежнее могущество, обожралась магией досыта, запас лишним не будет. Но каждый такой миг полнейшей рефлексии прерывается на очередное: «Я правда заплакал перед ним?» И ненависть к своей перекроенной ненастоящей личности возобновляется. Неужели просто так были все эти столетние труды, неужели напрасно Джон высекал из уродливого мутного алмаза этот идеальнейший бриллиант — совокупность моральных установок, качеств и мировоззрений? Чтобы в один момент затеряться в допотопном мире, в анналах истории, в мрачной глуши мультивселенной, где некие аномалии так и норовят столкнуть материю и антиматерию, соединить в одно целое огонь и лед — совершить невозможное и непоправимое! Да, их криптофазия дает сбой. Один говорит — другой не слышит. Джона пробирает дрожь, когда он вспоминает момент их слияния — не в сексуальном плане, а именно в прямом смысле. Джону кажется, что после каждого подобного раза от его подлинной личности остается все меньше и меньше. Она перетирается в пыль, пережевывается, перемалывается…       Лололошка — не глупый брат-близнец. Он — близнец-паразит; как удобно! Родиться бездарностью, питаться умом своего альтер-эго и нисколечко не терять себя! Плевать на минутные потери самообладания и вспышки агрессии, лично для Джона это была бы не такая уж проблема, но! Но! Каждый раз после слияния Джон ощущает опустошение, будто по кусочкам Лололошка отламывает себе самые аппетитные черты личности и приклеивает к себе. Собирает новый пазл. Идеальную картинку, оставляя Джона с кривыми и косыми детальками — лололошкиным смущением, состраданием и самым-самым гнусным из всего перечня: бесконтрольной ложью.       Нужно думать, Джон. Соберись. Никто не может переплюнуть тебя в быстроте мысли — ты даже проверял это экспериментально, собрав поистине великие умы многочисленных миров твоей реальности и вынудив их производить в уме сложные вычисления. Ты всегда первым называл верный ответ с точностью до восьмой цифры после запятой. Шевели мозгами. Кровь — это. Кровь — это… Ну же, сложи два плюс два. Отец. Мать. Заражение. Прокс. Кровь — это… Геноцид эльфов. Развоплощение… Наручи. Работай, мозг, нейроны, ну!       — Джон! — Лололошка врывается в замок, запыхавшийся и возбужденный, какой-то даже дерганый. — Эльфийские наручи у тебя?       Кровь — это…       Кровь — это…       Джон чуть хмурит брови, раздраженный приподнятым настроением альтер-эго. С чего бы вдруг?       — Да, у меня, — отвечает он с явным подозрением и не может скрыть интерес. Потом приподнимается, опираясь локтями на бортик, встает на ноги — тут же становится холодно до судорог, а вода хлещет с размокшей одежды вниз. Джон сохраняет бесстрастное выражение лица. — А чего это с тобой? Взъерошенный, взволнованный? М-м?       Лололошка не говорит — утаивает, отмахиваясь тем, что просто хочет кое-что проверить. Джона это злит до невозможности. Слишком это пересекается с его недавними мыслями. Слишком подозрителен тот факт, что пульс Лололошки учащен, он быстро дышит и вот-вот будто взорвется от нетерпения — так похоже на Джона, когда он на пороге нового открытия, на волоске от разгадки очередной тайны. Бесит. Кровь, наручи, Лололошка. Заражение. Наручи, Сайрисса, порошок.       Понятно.       Лололошка стоит перед ним все так же, ожидая ответа. Нужно что-то сказать. Может, съязвить? Сказать: «У кого-то выросли длинные уши?»       Или: «Перестань подслушивать мои мысли!»       Или просто: «М-м, нет, не дам».       — Джон? — его голос становится грубее. Лололошка вытягивает вперед раскрытую ладонь.       Джон смотрит то на нее, то на бугорки на обоих своих карманах (из-за промокшей ткани виден весь рельеф артефакта). Нехотя достает наручи, эффектно отдает Лололошке и, хмурый, разворачивается, вновь погружаясь в воду.       — Спасибо, Дж…       — Знаешь, у нас сейчас задач предостаточно. Напоминаю. Вдруг это вылетело из твоей пустой головешки — вряд ли мысли в ней задерживаются дольше киафа, ха-ха, — он позволяет себе едкий смешок, скрестив руки; Лололошке не смешно совершенно. — О чем это я. В общем, например, нужно найти Лукия — Сайриссу, соответственно, тоже. Так что я бы на твоем месте не развлекался, а занимался действительно важными вещами… — Джон активно жестикулирует, когда говорит.       — Да-да, Джон, — Лололошка обводит его скептическим взглядом, намекая на то, чем тот занят в данный момент времени. Но не договаривает. Уходит! Вприпрыжку, радуясь и предвкушая возможный успех.       А взгляд глаз под рыжими очками мрачнеет. По телу от холода бегут мурашки.       Это ведь точно будет успех, думает Джон. Практически точно, если брать в счет такую погрешность как лололошкина неуклюжесть. Где-то 99,9% — шанс того, что у него выйдет сделать лекарство от заражения, он же именно это задумал, и Джон это понял, увы, позже. Теперь все лавры славы достанутся ему. Даже тут, Джон… Даже в этом деле, которое, казалось бы, требует твоих способностей логически мыслить, требует твоего обширного опыта в научных экспериментах и, в конце концов, ясного сознания… даже здесь ты проиграл ему. И тут он обошел. Ублюдок. Что это? Зависть?       Лололошка стоит напротив и искренне улыбается — рот растянут от уха до уха. Светится прямо. И не гордый абсолютно, именно что счастливый, с глубоким порезом на запястье, из которого по ладони, видимо, обильно лилась кровь — там еще осталась бордовая засохшая дорожка. Лололошка так и хочет поделиться своим достижением. Джон улыбается тоже, но его эмоции разделить не может.       Джон не хочет говорить о слиянии. Отказывается наотрез поддержать диалог, хотя Лололошка напоминает об этом постоянно, явно обеспокоенный; находит все новые отговорки, но на деле старательно избегает допущение мысли о том, какие ощущения проносит это соединение в одно тело. Джон не знает, насколько в этот момент переплетаются их мысли и чувства, но подозревает, что и они между собой перемешиваются так, что уже отличить трудно, чье сознание отвечает за ту или иную часть тела.       Развивается какая-то паранойя.       От Лололошки хочется демонстративно шарахаться. Слияние — полное обнажение. Джон не врет — он не договаривает, и все те самые «но» после запятой, все время опускаемые в речи, там всплывут на поверхность. Там они будут на расстоянии вытянутой руки — дотронься до выпяченной ширинки и все станет ясно. А дотронуться хочется — Джону хочется.       И весь этот коктейль противоречий, переваривающийся в мозгу тринадцать целых и семнадцать сотых скифоса в карас, Джону выносить все тяжелее. Он думал, что когда магия его наконец окрепла, то и проблеска неуверенности в себе он никогда больше не испытает. Стыда за свои мысли — тоже. Испанского стыда за свои действия — тоже. Но одно другое не компенсирует.       Лололошка протягивает ладонь — не пожимай. Ты же тут гений с безупречной памятью, Джон. Ты здесь помнишь в деталях чертежи энцефалографа, помнишь каждый манускрипт, написанный примитивными иероглифами. И если ты прямо сейчас протянешь ему руку в ответ — предашь самого себя. Сделаешь это намеренно. Научный интерес — сойдет за отговорку?       Момент слияния — как опиоидный наркотик — вызывает сильную зависимость от непередаваемой эйфории. Потому что ты как бы становишься сильнее, удваиваешься, впитываешь в себя всю ту мощь, таящуюся в чужом теле. Джон думает о том, кто из них в итоге на ком паразитирует. Сила Лололошки его подчиняет, парализует, вынуждает задержать дыхание из-за боязни ненароком выпустить в атмосферу всю ту энергию, бурным потоком вливающуюся сквозь поры. Но потом, когда эффект пропадает… Нет, эти муки глубокого самобичевания, которые, в отличие от какого-нибудь Невера, Джону демонстрировать другим попросту не позволяет собственное эго, эти самые муки будут догонять его в беспокойных снах, заползать в гущу событий транслируемого мрачного сновидения и шептать на ухо: «Ты слабый. Ты слабый. Ты слабый». Джон морщится, а Лололошка все еще беззаботно смотрит сквозь голубые очки, смешно соскользнувшие на переносицу.       Нет, никому на свете Джон не вывернется наизнанку. Нет, ни перед кем он не встанет на колени. Нет, никому он не покажет свою слабость, больше нет — решено твердо.       — Джон?       — Да что опять? А, да…       И он пожимает руку.       Совсем ненамеренно — задумался, слишком погрузился в очередной тугой клубок мыслей, что чтобы выпутаться и переключиться на реальность требуется чуть больше времени.       Вспышка, покалывание на кончиках пальцев и несчастный, ошарашенный, ничегошеньки не понимающий Альфред напротив.       О, нет.       О, да.       Ему хорошо. Мне хорошо. Кому из — неясно, себя от него здесь отличить не получается, потому что все смешивается, и остается лишь это будоражащее чувство, искрящееся в каждом сосуде. Быстро бьется сердце. Сколько ударов в минуту? Не считается, не считывается. Вдвое больше мыслей, вдвое больше силы искры, нет, вспышки, нет, искры. Стооооп, тихо. Блаженное спокойствие — такое бывает всего девять месяцев жизни, у эмбриона в утробе матери. Рука тянется вниз. Нет, мы не будем. Тут же Альфред. Вот он, здесь — хлопает кристаллизовавшимися белками, желтым и фиолетовым, непонимающе вертит головой, отчаянно пытаясь понять, что произошло. Ты знал, Лололошка? Сделал это намеренно или… Горсть моего непревзойденного интеллекта все же передалась, должен был знать. Не знал, не подумал. И ты не подумал. Я не подумал. Врешь.       Левая рука расстегивает ширинку, а правая зажимает рот.       Просто научный интерес.       Подождет Альфред, подождет Архей и все отцы и матери, здесь сейчас — это важно.       О, нет.       О, да.       Тебе нравится? Мне нравится. Мне нравится. Это отвратительно. Лжец.       Пальцами по окружности, по мягкой горячей плоти, по кончику влажности — липко. Сумасшествие? Нет, диссоциативное расстройство идентичности. Практически то же самое.       — Лололошка? Джон? Вы… Вы где? — жалобно говорит Альфред, озираясь, делая бровки домиком.       Отвечай.       — Лололошка отошел, его позвал Беренгарий. Там нужна его помощь, чтобы состряпать очередное зельице, сам понимаешь, он у нас errand boy, как его, мальчик на побегушках, курьер, такой вот…       — Что?..       О, нет.       Сдерживать стон — невозможно, когда вокруг ствола туго сжимаются теплые пальцы.       — О, да… О… Не бери в голову, точно, давай подождем его, все же он так волнуется за тебя, не будем злить и пересказывать увиденное без него, правда?       Ты невыносим. Тихо-тихо. Нет-нет, тш-ш, мальчик, чувствуешь, как начинает рушиться связывающий нас мостик, когда мы препираемся? Я был бы рад. Нет. Да. Лгунишка. Прикоснись тоже. Это я и касаюсь. Что? Что?       Это так странно: вроде дрочишь сам себе свой же член, но ощущения такие, будто это делают за тебя. Кто-то управляет твоей рукой. Рука в суперпозиции — она и не там, и не здесь. Она везде одновременно.       Корпускулярно-волновой дуализм.       Если ты уверен, что это твои касания, то мои будут с другой стороны. Что?       Правая рука заводится назад, ложится на мягкую ягодицу и крепко стискивает.       О, нет. Джон, нет. Это делаешь ты, а не я. Я даже не думал об этом! Ты врешь, я знаю, о чем ты думал. Один мозг на двоих… я бы съязвил, но боюсь задеть твое хрупкое эго. Кто бы говорил. Нет, Джон, нет!       Больно. Да, неприятненько. Терпимо. Ну нет, я не терпила. Как же неудобно. Облизать пальцы? Облизать пальцы? Я не буду. Будешь.       А со стороны и не скажешь, что что-то не так. До ушей Альфреда доносятся лишь шорохи и странные звуки — что-то хлюпает, чмокает, чавкает. Слышно, как слетают вниз брюки с бедер и падают на пол.       — Джон, ты в порядке?       — В полном!       О, нет.       — Лололошка?       — Да, смешиваю одну субстанцию с другой. Джон отошел.       Надо же, ни единой лишней эмоции! Стоическая выдержка, образцовая ложь.       Мокрые пальцы давят на стенки внутри, подгибаются, прощупывают дразняще.       О, да.       Ласкают, двигаются. Левая рука механически дрочит, без энтузиазма. Джону так не нравится. Или не нравится Лололошке — сложно понять. Нужно поласковее, поласковее. С чувством. В такт сердцебиению. Пульс — сто сорок три. Слишком быстро, слишком горячо, когда твое-не твое-твое тело стимулируется с обеих сторон тобой-не тобой-тобой. Размывается грань, стирается черта — градиент из оранжевого в голубой. Разбитое зеркало.       Пламя под кожей разгорается из искры меж ребер и плавит, плавит, плавит крупицы сознаний. Ближе — некуда, идеал совершеннее — недостижим. Джону кажется, что он вот-вот кончит, потому что руки-то знающие, обо всех эрогенных зонах осведомленные. Внимательные. Жаль лишь, что зажать рот нечем — он за эмоции Лололошки не ручается. Или за свои собственные. Не время спорить. С губ срывается тихий стон, потому что кто-то не удержался.       Без толку сейчас вообще что-то произносить, даже мысленно, потому что все эти изречения будут отражены как от зеркала. Ты просто говоришь сам с собой, одновременно трахая себя пальцами и мастурбируя. На каждое слово у него найдется карточка reverse из Уно. О чем бы ты ни подумал — об этом же думает он. Они. Мы.       Джон, Джон, Джон! Черт! Затолкай шарфик в рот и не пищи. Быстрее, красотка, сожми его челюстями. Да, умница. Хороший мальчик. Это не я. Хочешь сказать, я похвалил сам себя? А это разве удивительно? Прекрати смеяться, прекрати, прекрати! Фу, твои слюни у меня на подбородке. Это наши слюни.       Дрожь в коленках, пульсация в ладони, тьма перед глазами. Промокший насквозь шарфик во рту. Тело в жарком поту, содрогается и корчится, подставляется ласкам и ласкает, мечтает о, черт бы ее побрал, разрядке. Разряд. Разряд. Дифибриллятор. Они едины. Джон мысленно просит: «Быстрее». Лололошка мысленно посылает его к черту.        Горячее дыхание, глаза с разноцветными радужками бегают из стороны в сторону, потому что не понимают, куда именно им смотреть. Кто-то хочет смотреть вниз, на покрасневшую головку члена, рассматривать блестящие капли смазки и растирать их по чуть шершавой коже. А кто-то хочет обернуться через плечо, опустить взгляд на розовые ягодицы и наблюдать, как меж них то появляются, то исчезают два пальца. О, теперь уже три.        О, нет. Снова стон — блядский и несдержанный, жалкий, страдальческий. Кажется, кто-то на грани.        Поцелуй меня, поцелуй меня, идиот, поцелуй меня.        Что?       Что?       Не смей прикасаться ко мне. Убери руки. Убери свои грязные похотливые руки. Это твои руки. Это наши руки. Они меня не слушаются, значит твои. Они слушают твои мысли. Они знают тебя лучше, чем ты сам. Твои руки, Джон. Они не лгут. С чего ты взял, что это именно мои мысли? Может потому что тебя одного возбуждает мысль о сексе с самим собой? Не с самим собой. Ты глупый. Да? Я думал только в этом дело. Не только в этом дело. Не время для откровений, Джон, наша рука сейчас отвалится. Член тоже. Я и не хотел, видишь, только тут я не могу контролировать свои мысли. На! Читай их все, мне не стыдно и не жалко. Я перед тобой — открытая книга!       Я тебя ненавижу, но…       О, да. Пот стекает с затылка за шиворот, щекочет лопатки. Каждое касание жжется. Три пальца внутри давят на предстательную железу умело и каждый раз в нужный момент, а пять пальцев на члене скользят вверх и вниз, вверх и вниз, неустанно, ритмично, вынуждая и бедрами двигать то назад, то вперед. Довольно смущающее зрелище, наверное. Особенно когда ты делаешь это, находясь в одном теле с тем, кого ты ненавидишь. Когда нельзя доверять даже собственным мыслям и желаниям — они могут быть ненастоящими. Они могут быть его желаниями. А ты наивно принимаешь их за свои. Странные ощущения.       Да, еще. Пожалуйста, еще.       И когда в вашей общей черепной коробке вдвое больше мыслей, подумать об окружающей реальности совсем нет места. Будто табличка: «Занято». Если бы кто-то из них двоих подумал о том, что совсем рядом сидит Альфред, каждый бы сразу это понял. Но не думают оба. Потому что здесь и сейчас — важнее. Эгоистично? Дважды.       Поцелуй меня.       С шарфика, зажатого во рту, капает окрашенная неопознанным блеклым цветом слюна. Что будет, если смешать оранжевый и голубой? Какая-то мутная грязь. Зеленоватое тошнотное месиво.       Пожалуйста.       Научный интерес, не более. Это лучше, чем тогда, это лучше, чем любой другой секс и любая другая дрочка. Это трудно понять, пока не испытаешь на себе. Все гипотезы нужно проверять. Эмпирический метод познания — это эксперимент. В окружении нет никого, кто контактировал бы со своим двойником из другой реальности, это во-первых, а во-вторых — лучше проверить все на себе. Один врач, например, вешался на петле двенадцать раз, чтобы изучить ощущения при асфиксии.       Пульс — восемьдесят три.       Джон, не могу поверить в то, что я вызываю у тебя такие эмоции.       Ты не вызываешь у меня никаких эмоций, не бери на свой счет, слишком нарциссично, не находишь?       Пульс — сто с чем-то.       Эти двое сломали бы полиграф в два счета.              Спиной прислониться к деревяшке, сползти на пол, собрав одеждой занозу за занозой под гомон протестующих мыслей. Обмякнуть, когда наслаждение достигает пика и рвется наружу, брызгая на подставленную правую ладонь. Губы тихо стонут. Веки жмурятся от яркого света. Голова трещит по швам, гул в ушах, звон где-то прямо в мозгу.       И эта двойственность ощущений — отвращение после затянувшейся истомы. Раз, два, три. Джон открывает глаза. Моргает. Лололошка сидит перед ним — уже в кое-как натянутых штанах. Он хочет почесать бровь правой рукой, но перед этим кидает на нее боязливый взгляд, опасаясь, что найдет на ней следы того, что происходило несколько мгновений назад.       Джон ощущает себя выпотрошенным и измученным. Пережеванным и использованным. Собственный член все еще стоит и ноет, а сидеть подозрительно больно.       — Я же хотел поговорить о слиянии, — мямлит Лололошка. По нему видно, что выдохся, бедный, устал, несчастный. Он чешет затылок, все еще не имея сил встать на ноги.       Джон болезненно и мрачно усмехается, поправляя очки. В груди щемит. Внизу щиплет. Но магия, отчетливо ощущающаяся в теле, бурлит и будто вот-вот выплеснется через край. Джону хочется выпустить пар, поэтому он, ничего не отвечая, уходит, задумчивый, к путеводному проксу. Если бы он задержался хоть на каплю, изо рта определенно вырвались бы какие-то не его слова. Какое-нибудь ничтожное «спасибо» или жалкое «поцелуй, пожалуйста». От одной мысли об этом снова тянет блевать.       А Лололошка, расслабленный и одухотворенный, сидит еще пару минут, смотря куда-то перед собой, а потом резко вспоминает об Альфреде. Как хорошо, что он настоящий лжец: надо же как-то объяснить другу, что за звуки он только что слышал.