Лжец

      Люди могут говорить что угодно. Они могут говорить: «Джон, ты самый умный человек, которого я когда-либо встречал». И восхищаться, боготворить, к лику святых причислять, биться коленями и челом пред тобой.       Говорить: «Ты особенный».       Говорить: «Вряд ли во всей мультивселенной можно сыскать подобного тебе гения, так еще и настолько опытного пустотного мага».       Люди могут считать тебя непобедимым, и правда «даром Божьим», «умом светлым», человеком преидеальным, с которым не сравнится буквально никто из ныне топчущих атомы твоей реальности. Твоей реальности. Люди могут хвалить каждое твое деяние, лишь бы угодить, добиться твоего внимания и расположения. Лишь бы ты заметил таких низменных существ, обратил на них свой царственно-важный взор хоть на пару секунд.        И ты можешь слушать их, подпитывать самолюбие их бесконечными комплиментами, хотя и без них ты в себе бесконечно уверен — а куда уж им, до тебя! Они не понимают и толики того, что знаешь ты. Они понятия не имеют, какие открытия ты совершил, они просто этого не осознают, но принимают как данность: ты — номер один во всем.        Но все ведь, кажется, и правда так: если о твоих невероятных способностях твердит каждый рот, а ты сам видишь свои выдающиеся достижения — значит, ты по факту лучший из лучших. Во всех сферах. Вывел идеальную формулу успешного успеха, и никому она не подвластна, потому что ты и есть та ключевая переменная в уравнении. Без тебя оно не будет работать. Ты объективно совершенство.        А потом Она говорит, что ты просто не первый. И все тут. Не первый.        Вот в чем загвоздка.        Но ведь, думаешь ты, Она же меня звала всю жизнь, она умоляла о помощи, просила меня, меня, МЕНЯ!       Ты можешь все еще быть лучшим из лучших, но в твоей реальности не умирала изначальная рыба-капля, в твоей реальности ее кровь не сосали багровые жуки, а ты не стал первым. Это все случилось здесь, и ты ничего не можешь с этим поделать. Довольно устаревший подход, монархический: в чьих жилах голубая кровь, тот и прав. И всем плевать на твои достижения, никому уже не интересно, как разительно ты преуспел в науке и самопознании. Ты просто не первый. Не чистый. Не истинный.       Джон читает бестолковую книгу на уже освоенном им архейском языке древних эльфов — побег от мыслей о тупике. Всегда так делал, обычно помогало. Потом появлялись новые идеи, мысли упорядочивались и вставали на место, но сейчас нет никакого иного пути и вариантов развитий событий. Он не первый — и точка. Это ее слова, и ей нет смысла врать.       Левой рукой Джон чертит что-то сухой веткой на пыльной почве.       Ты думал, что исследовал себя вдоль и поперек: знаешь каждый темный закоулок своей души, а самого слона почему-то не заметил. Даже не подумал о том, что такое может быть. В мыслях даже не допускался такой вариант, ведь если ты что-то делаешь и работаешь над собой, то непременно добиваешься успеха: может, не с первой попытки, не со второй и не с третьей — погрешность, вероятность ошибки неизбежна.       И все это вдруг ни к чему не приводит и никогда не приведет.        Ты просто не Первый.        Не тебе быть героем, не твое самопровозглашенное и, на твой взгляд, звучное имя будут восторженно кричать спасенные архейцы. Они будут говорить: «Спасибо тебе, Лололошка!» А потом переводить на тебя взгляд и говорить: «А, и тебе тоже, Джон… как там… тебя…»       Это — не Хэнфорт, и в твою честь не поставят позолоченные статуи и не назовут улицы. Магазины. Банки. Торговые центры. Детей — поколение за поколением. Это не твоя история. И ты своими руками дал повод своему же альтер-эго присвоить себе заслуги, которые по праву должны быть твоими. Ты так думал.       — Если бы не я, Лололошка, ты бы здесь не оказался, — бормочет под нос Джон, и веточка ломается с хрустом в его пальцах от чересчур сильного нажима. На земле остается крупный размашистый чертеж — попытка воссоздать лабиринт своего сознания, проложить верный путь до очередной информации, чтобы стать еще сильнее, умнее. Зачем-то доказать себе, что он все еще чего-то стоит.        А потом он все-все стирает.       Это — не Хэнфорт, и ты не известен здесь как «тот самый Джон Дейви Харрис!»       Про тебя говорят что-то вроде: «А, это оранжевый двойник Лололошки».       Или: «А, это Лололошка номер два».       Или: «А, это брат Лололошки. Прям копия!»       И даже в своей реальности ты все еще не будешь первым. Вся твоя реальность — вторична, продукт сплетения множества событий, что раз за разом порождали расщепления мультиверса. Ты просто его альтернативная версия и ничего больше.        Твое отсутствие, по сути, никак глобально не отразится на истории. Без тебя, в общем-то, ничего не изменится.       А без него — да. Он просто Первый.        Лололошка садится рядом — уставший и задумчивый. Слова Матери оказали на него немного иной эффект. Он, может, и сам не хочет быть Первым. Просто когда ты только-только начинаешь соображать, кто ты есть, кое-как восстанавливаешь память и встаешь на ноги, это знание совсем не кстати. Лишний груз ответственности. Какая-то насмешка: будто без него ты бы не пытался спасти всех, а тут тебе говорят прямо: ты должен. Если не ты, то больше некому.        Лололошка думает о том, что лучше б это бремя досталось Джону. Он всегда знает, как лучше. У него всегда найдется план, он быстро соображает и, что самое главное, он сам хочет быть Первым. Единственным. Неповторимым. Самым-самым сильным. И Джон ведь в его глазах таким и является: более достойным этой силы. Более достойным мощной Искры.        Джон все сидит, явно без настроения, огрызком палочки мелко вычерчивая линии вокруг себя. Теперь это просто рисунки: домики и елочки на фоне. Скрупулезно прорисованное франкенштейново чудовище — гипертрофированное, покореженное, зубастое, с жутким оскалом. На переднем плане, прямо у ног.       Арт-терапия на коленке.        — Ты переживаешь из-за слов Начала, Джон? — Лололошка, всегда своей долбанной эмпатичностью отличающийся, и правда спрашивает это с беспокойством. — Она сказала, что скоро я должен все понять, но когда настанет это ско…       — Не знаю, — резко отвечает Джон, закрашивая все кривые елочки и домики, стирая их подошвой кроссовка и подтягивая колени к себе. Ставит на них подбородок, обнимает. Так он как в коконе, в панцире — не трожь, не трожь, огнеопасно. Высокое напряжение.        Лололошку Джон подпустил слишком близко. Причем еще тогда, когда поменял их местами: теперь этот недоумок знает о нем слишком много.        Лололошка поджимает губы. Ему, блин, надо поговорить об этом.        — Джон, ты же знаешь. Я без тебя не справлюсь.        — Да, знаю. Без меня ты ничегошеньки не сможешь. Твоей силы недостаточно, чтобы сломить Отца.       Лололошка слабо улыбается в ответ на его слова.        — Да, ты очень важен.        Хватит мне льстить.        Лололошка явно знает, за какие ниточки дергать.        — У меня ничего не выйдет без твоей помощи.        Ну-ну, конечно, еще больше лапши на уши не помешает.        Пульс скачет — Джон его не считает. Демонстративно отворачивается, а внутри все по швам трещит, рвется, надламывается.       — Только ты в силах мне помочь, Джон… Дейви Харрис, — его тон серьезен, но глаза выдают душу — улыбаются.        Заткнись.       Не так.       Заткни свой рот МОИМИ ГУБАМИ.        — Отвянь, — Джон вскидывает руку, лениво махнув ладонью. — Я думаю.        — Слишком громко думаешь. Забыл о последствиях слияния?       Прочь из моей головы.       У Джона от злости, кажется, дрожат руки. Он прячет их, цепляется пальцами в коленки и… о, нет. Он совершенно не хочет думать, ведь ни одна мысль не приносит удовольствия — они все ведут в тупик, они все обрываются на нем, на Лололошке. На его губах.       Что?       Джон запоздало осознает, что откровенно смотрит на его губы уже капель двенадцать, может. Капли… скифосы, киафы, карасы — для чего это все? Для кого ты продолжаешь пользоваться этими терминами даже мысленно, Джон? Кого ты хочешь этим впечатлить?       А лололошкины губы сжатые, они обескровленные, бесчувственные и покрытые матовой потрескавшейся корочкой. Эти губы — точь-в-точь, скажут другие, но эти губы Джон хочет проклинать до конца дней своих, потому что они нагло врут, врут, врут, они говорят, они и проводят эту грань. Они расщепляют словом, они уничтожают касанием, они заставляют падать все ниже и ниже. Если бы не эти губы, Лололошка бы тоже ничегошеньки не стоил.       — Пойдем, нужно проверить лагерь, — говорят эти губы прямо в ухо, и у Джона мурашки бегут по телу.       Внутри все вопит: поцелуй, поцелуй, поцелуй.       Пожалуйста.       Это, наверное, мазохизм, когда об человека хочется уничтожиться. Разбиться в лепешку. Нанести удар и не сломать, а сломаться. Обжечься. Вспыхнуть. Сгореть. Будто бы перекладывание ответственности: я не хочу унижаться, я хочу, чтоб ты меня унизил. Я не хочу умолять тебя поддаться, но ты поддайся и не подай виду. Пожалуйста.       Лололошка все понимает, поэтому всегда поддается: просто позволяет делать то, что Джону по-настоящему хочется, но о чем его губы вымолвить не в силах. Лололошка никогда не знает, что нужно ему самому, но чутко чувствует других. Джона — в особенности.       Поэтому… подползает ближе, руку кладет на мягкую щеку, целует — бережно. Так и быть. Сам не испытывает ни смущения, ни стыда за свой поступок, ведь в конце концов ему важно, чтобы Джону стало лучше. Чтобы сам Джон чувствовал себя важным по-настоящему, глубоко внутри своей души, под окаменевшими слоями своего лживого панциря. Если поковыряться в Джоне хорошенько, то за пестрой фольгированной упаковкой правды будет скрываться одна картонная коробка лжи, а в ней еще одна, а в ней еще одна, а в ней еще одна. А у Лололошки это выглядит наоборот. Матрешка правды под оберткой из вранья.       У Джона туманится взгляд, когда их лица так близко.       — Твои губы хуже наждачной бумаги, — язвит он, а в мыслях уже ползает на коленях, сжимая пыльные штанины стоящего над ним альтер-эго, и выстанывает: подчинись мне, пожалуйста. Подыграй. Мне это нужно, мне нужно, потому что иначе я вот-вот опущу руки.       В сугубо его сюрреалистичных мыслях-мечтах тот Лололошка соглашается и повинуется. Позволяет уронить себя ребрами на землю, стянуть с себя брюки, оголить ягодицы и приподнять их от неистового желания быть, наконец, сильнейшим. Тот Лололошка позволяет подумать, что Джон имеет полное право распоряжаться его уродливо-прекрасным телом: с жалкими пыхтениями втрахивать в промявшуюся темную землю, с протяжными стонами содрогаться от оглушительного оргазма, с всхлипами на устах просить: «Можно еще раз, пожалуйста?»       Джон в мыслях берет его снова и снова, не жалея сил и их драгоценных тел. Наслаждается его, наконец, треснувшим безразличием к происходящему, смакует каждый судорожный вздох, каждую крохотную слезинку, которая собирается в уголке правого глаза. Джон ее слизывает кончиком языка, за длинные спутанные волосы хватается всеми пальцами и тянет его на себя, зубами жадно кусая порозовевшие соленые щеки. Тот Лололошка выстанывает его имя, а Джон этот прелестный звук ловит своими губами и слишком напористо целует.       Джон моргает, а лицо Лололошки перед его глазами уже совсем другое, и оно приближается, и оно касается своим лбом его лба. Этот Лололошка — настоящий.       — Я рад, что ты не Первый, Джон, — шепчет он, вздыхая. — Но не потому, что сам хотел им быть, а потому, что не пожелал бы тебе ощущать сейчас той ответственности, что чувствую я.       Джон не поднимает взгляд. Смотрит лишь вниз, на его губы, и буквально ощущает, как одинаково быстро сокращаются их сердечные мышцы.       — Мы оба важны, Джон, — продолжает бормотать Лололошка, беря его ладонь и сплетая пальцы, — потому что никто из нас в одиночку не прошел бы этот путь. Никто из нас в одиночку не всесилен.       — Не слышал никогда ничего более сексуального из твоих лживых уст, — пытается отшутиться Джон и практически насильно выдавливает из себя смешок, но его глушит очередной поцелуй.       Нежный и вкусный.       У Лололошки самые приятные губы, но это не потому, что они — такие же или они — диаметрально противоположные. Они просто до скрипа в душе сейчас нужные.       Криптофазия восстанавливается? Пульс не скачет?       Две пары одинаковых рук будто ветвями оплетают тела друг друга. Джон ощущает, что вот-вот они снова сольются, и пальцы больше не смогут ощущать эту кожу как отдельное тело; он с усилием концентрируется на своей Вспышке, на ее уникальности, обособленности от общего целого, и Лололошку просит мысленным шепотом сделать так же. Пожалуйста.       Позволь мне не быть поглощенным тобой.       Пожалуйста.       Лололошка, ощущая слабеющее тело в своих руках, молча передает ему частичку себя — нагревается, подсвечивается. Добровольное самопожертвование, человек, кормящий энергетического вампира: на, соси, питайся, насыщайся, становись сильнее. Джону становится теплее, вторичная кровь бурлит в жилах и переливается золотистым.       Вокруг — ни единого звука, лишь стук и скрежет веток иссушенных деревьев на ветру да горячее дыхание возле уха. Все слова внутри, в мозге и в теле, и они говорят: постой, пожалуйста. Давай посидим вот так, будто под куполом, на крохотном островке спокойствия.       От того, что Лололошка передает ему свою энергию, Джон ощущает себя практически так же, как при слиянии: блаженно. И по этой причине растворяется в них, в нем — поглощается, но не физически, с закрытыми глазами тычется губами в губы и жадно целуется, смакуя каждое прикосновение, что будоражит кровь как шальной кусачий удар статического электричества.       Джон мысленно раздевает его догола и мысленно просит лечь. Лололошка ложится — мысленно, спиной на холодную землю, пока мягкие подушечки пальцев гладят его грудь и напряженный живот. Лололошка думает, что это очень странно, представлять такое в голове. Джон думает, что делать это в одном теле еще более странно, а в этом же нет ничего такого. Просто одна большая мысленная сцена — для них двоих, в которой один позволяет, а другой берет то, что никогда не решится взять по-настоящему.       В мысленном театре нет места тщательному продумыванию всех деталей — ненужное и неважное отметается. Джон на Лололошку сверху ложится уже нагой, трется членом об член, лбом упираясь в его губы. Как это приятно, оказывается — быть нужным.       Лололошка лежит бревном и не хочет думать, ему все еще не по себе, но благодаря развитому воображению Джона он, оказывается, и сам возбужден. Джон и не просит его думать усиленно, он все сделает сам. Твоя задача, думает он, просто хотя бы делать вид, что тебе это приносит удовольствие. Пожалуйста.       Лололошка думает о том, что у Джона, на самом деле, слишком низкая самооценка, ведь ему, вообще-то, приятно по-настоящему, когда трется возбужденная плоть об плоть, когда пальцы сжимают два ствола разом и начинают скользить сверху вниз, когда умелый язык лижет где-то там, внизу, и там становится мокро и холодно от чужого быстрого дыхания. Когда потом — несдержанное резкое проникновение, от которого Лололошка наконец издает звук мысленно — тихий стон, ласкающий и эффект наркотического опьянения оказывающий. Джон мысленно просит: пой, красавица. Никто тебя не услышит. Нас — никто не увидит. А потом: спасибо, спасибо, спасибо… Джон пережимает его член у основания и думает: я тебе нужен?       Лололошка извивается от удовольствия, и он не в силах думать о чем-то кроме наигранно-издевательского «о, да». Джон думает, что они занимаются чем-то вроде тантрического секса — глубочайшее единение, как-то там было в практиках одной религии, высший уровень слияния душ. Бред, в общем-то, но это правда похоже на те красивые описания: Джон чувствует его тело на каком-то ином уровне, а мозг визуализирует все так четко, что кажется, будто это и правда происходит наяву.       Целью тантрического секса, кстати, оргазм не является. Поэтому Джон не убирает тугое кольцо из собственных пальцев с чувствительной плоти — завороженно наблюдает за чужими мучениями и мучается сам тоже, в податливом теле более даже не двигаясь.       А в маленьком реальном мире они все так же сидят, крепко обнимаясь, с закрытыми глазами, и их мысли выдает лишь горячее сбивчивое дыхание друг другу в щеки.       Вот только это — не Хэнфорт, не островная его копия, изолированная от внешнего мира, поэтому совсем скоро сюда нагрянут полчища монстров. Нет времени отсиживаться, нет времени рефлексировать в сознаниях друг друга, нужно действовать.       Джон говорит:       — Я знаю, что нужно делать.       Лололошка сглатывает, открывает глаза, смотрит на его лицо, размытое и двоящееся, и едва заметно улыбается.       — Дай ему заразить себя.       Пожалуйста.       Джон говорит это абсолютно серьезно, а Лололошка, замешкавшись от такого плана, взволнованно перебирает пальцами. Если выбить его из игры на пару часов или дней… что будет с остальными? Лололошка думает о том, что пока он будет подчинен Отцу и отравлен его спорами, он не сможет никому помочь.       — Это единственный выход, — говорит Джон, а внутри сам не понимает, что делает. Кто это делает?       Не говорить вслух: «Дай мне тоже почувствовать себя героем».       Не говорить вслух: «Я просто знаю, что мое тело этого не выдержит».       Не говорить вслух: «Я просто знаю, что никто не пойдет за меня в бой».       Не говорить вслух: «Поцелуй на прощание, пожалуйста».       — Я спасу тебя, Лололошка, — Джон, произнося эти слова, возносится мысленно на один пьедестал к тем самым Первым. Спасти Первого — значит вытащить его из такой передряги, с которой он сам справиться не в силах. Значит не такой уж он сильный. А вот Джон знает, как это сделать. Еще и потратит много своей энергии… не всю, нет. Лишь столько, сколько готов пожертвовать, лишь столько, чтоб временно недомогать и выглядеть мучеником в глазах других. Смотрите, сколько сил я потерял ради него. (Но вы не знаете, сколько их было у меня изначально).       — Честно? — Лололошка волнуется не за себя, а за него. И за Невера, за Альфреда, за Беренгария, за Гимлина и за Валина, за Балсмега тоже. За судьбу всего Архея, целого мира, которая решается сейчас человеком в оранжевых очках, которому, по логике, абсолютно плевать должно быть на судьбу чужой реальности. А он вот, благородничает. Молодец.       — Честно, — Джон его обнадеживает, а сам думает, что это самое тупое обещание, которое он давал.       Соблазн велик, и он растет, и он травит изнутри, червячком черным ползает по внутренностям и беспрестанно вторит: зачем тебе это, Джон?       Ты сомневаешься в своей силе, Джон?       Думаешь, без него ты — никто, Джон?       Вспомни себя, Джон, ПОМНИ себя, пожалуйста.       Пожалуйста.       — Ты точно успеешь? — Лололошка осматривается на каждом шорохе. Боится, что когда вернется Лукий, они все еще будут стоять близко друг к другу.       — Зависит не от меня, а от решительности твоих… твоей сви… твоих знакомых.       — Не нужно впутывать их в это, Джон, для них это очень опасно.       Для меня тоже опасно, Лололошка.       Находиться с тобой рядом — уже одна огромная опасность.       — Да, — говорит Джон, — но ты предпочтешь, чтобы вся эта орава, — он оборачивается назад и указывает пальцем на трупы убитых ими воплощенных, — меня заразила? Два-а зо-омби в кле-етчатых ша-арфиках, — и вытягивает руки вперед, неестественно склонив голову набок и подергиваясь, подражая монстрам.       — Может есть другой способ? Может не стоит так рисковать ни мной, ни ими?       Джон кривит лицо. Будто этот план не предполагает риски и для него тоже, для него! Кому в нем отведена главная роль. Это же нужно успеть: пробраться сквозь армию поросших проксом кадавров, высыпать порошок на Лололошку и тут же своими силами собрать энергии чужих Вспышек и направить в него. Это, вообще-то, сложно. Но Джон знает, что справится. Это же его идея, значит все пройдет безошибочно.       Где-то в глубине души Джон просчитывает вероятность того, что он не успеет. Не развоплотит Лололошку, и тот больше никогда не будет героем, и все от него отвернутся. Но тогда и его ждет та же участь, упреки: ты не спас его. Если бы не ты, он был бы жив. О, да, думает Джон, если бы не я, его бы тут и не было, тупицы.       — Нет времени, — быстро говорит Джон и тихо сбегает, прячется, слыша приближающиеся шаги Лукия.       К сожалению, придется спасать. К сожалению, облажаться нельзя, и нет, это совсем не потому, что случится в противном случае, нет, Джон же просто пообещал. Вот так досада.       Джон знает, как манипулировать массами и общественным мнением — изучал основы Public Relations. Как манипулировать сознаниями людей — диплом по психологии. Все просто, на самом деле: нужно найти подходящую ниточку. Какую-то мотивацию для этой кучки архейских рас. Его подход — опирающийся исключительно на сухую теорию с некоторым багажом собственной практики, и он невольно сравнивает себя с Лололошкой, который своими губами не раз взывал к народу уже павшего Эшхолда, своими мерзкими лживыми губами он толкал речи и давал надежду на спасение, и на него смотрели завороженно десятки восхищенных глаз. И все это без каких-либо знаний, от души, что ли? Джон морщится.       Нет, Джон Дейви Харрис никогда не врет.       — Лололошка в опасности, и мне нужна ваша помощь.       Его лживые губы говорили тут с каждым и его лживые руки зачем-то помогали всем без разбора. А это тоже тактика, думает Джон. Потому что теперь все эти существа, ослепленные его добродетелью, несомненно пойдут ему на помощь.       Если ты просто скажешь: «Мне нужна ваша помощь», то никто тебе не ответит.       Если бы к ним пришел Лололошка со словами: «Джону нужна помощь», они бы отреагировали на просьбу лишь потому, что Лололошка их друг.       Если бы к ним пришел кто-то другой просить спасти Джона Дейви Харриса, они бы сказали: «А это кто?»       Джону мерзко, сверху еще давят груз ответственности и данное им обещание. Хочется слиться. Ему говорят: да, мы поможем. Ради Лололошки, мы готовы!       Как мило.       Возможно, что-то не так с коммуникационной стратегией, думает Джон. Возможно, у Лололошки и правда более выигрышная тактика: его лживый рот всегда говорит людям то, что они хотят услышать. А люди не хотят слышать правду. Вот и все! И у тебя сразу много друзей — мириады одинаково брошенных в мириадах миров и одинаково считающих себя особенными, и они бросятся за тобой и в огонь, и в воду, потому что ты подобрал нужные слова, потому что ты был рядом в нужный момент, потому что ты дал им почувствовать себя нужными…       Джон вздрагивает от осознания того, что и сам на это повелся. На языке горько. Но отступать некуда: ты обещал ему, Джон. Ты же не лжец, ты — не он, не будешь раскидываться словами направо и налево.       Поэтому в нужный момент ты будешь стоять рядом, спрятавшись за поросшей плющом колонной, в кармане твоего халата будет плотно завязанный мешочек с эльфийской пылью, а ладонь твоя превратится в кулак, когда нужно будет собрать энергию чужих Вспышек и решительно и точно направить ее, концентрированную, в Лололошку. Обезображенного от фиолетовых кристаллов и наростов Лололошку.       До этого тебе в спину вновь скажут, что все эти жертвы — не ради тебя.       Ну и пусть.       Ты просто не согласен с тем, что друзья приобретаются ложью. Ты не мог назвать другом Саймона Солуса, потому что ты же его и создал, а значит у него не было выбора: дружить или не дружить. Это не по-настоящему. Ты не мог назвать другом всех остальных, потому что сам не считал их таковыми и говорил это прямо. Это просто взаимовыгодное сотрудничество.       Лололошка, развоплотившись успешно и ощущая мощный приток энергии Искры в своем теле, откашливает пурпурную пыль и косит взгляд вправо. Улыбается. Говорит глазами: «Спасибо, друг!»       Джон подмигивает и глазами говорит: «Пожалуйста.       Не договаривать. Не договаривать.

      ..Не называй меня так больше».