Соль и пепел

Торрхен проскочил мимо всех, кто попадался ему на пути, забежал в свою комнату и захлопнул дверь. Он бежал так, словно за ним гнались одичалые, и, стоило ему остановиться, тут же зашелся надрывным кашлем. У него пылали уши, и по всему телу будто жар, как от недавно перенесенной горячки. И, как и тогда, ему хочется уткнуться леди Гловер в колени, потому что ему страшно, и он не знает, что делать, и времени у него почти нет. Он стаскивает мокрый от снега плащ, кладет его возле камина, а сам отходит в дальний угол и утыкается в стену лбом. Когда он был поменьше, лорд Джонел, случалось, порол его за провинности, но Рену только лишь ставили в угол, и сейчас Торрхен стоит точно так же, только не знает, зачем. Он уже чувствовал себя виноватым — перед всеми сразу. Давен затевал мятеж, переворот. У него нет ни людей, ни орудий, он дезертировал из Ночного Дозора, и ни один северный лорд его не поддержит. Но если Давен и впрямь захватит Винтерфелл... Лорд Гловер часто повторял, что надежнее Винтерфелла крепости еще не строили, что его двойные стены осадить невозможно. И принцесса — брат сказал, что с ней ничего не произойдет, но так ли это на самом деле?.. Торрхен уже не мал, он знает, что случается с женщинами в захваченных замках, знает, какой бывает месть, а мстить за принцессу прилетит вся ее родня, и сколько у них драконов? Что они сделают с Винтерфеллом, с Темнолесьем, со всем Севером?.. Торрхен думает. Он в отчаянии. Давен сказал: «никому ни слова». Если Торрхен сделает, как он велел, он станет, как он. Будет предателем, и обратного пути этому не будет. Если он расскажет, на Давена будет устроена облава, принцессе пошлют ворона, и брат будет казнен — или здесь, или в Винтерфелле... «Мне не сохранить ему жизнь», — Торрхен трет лицо и лоб ладонями, — «я ничего не смогу сделать...». Давен — его брат, но ведь и Криган ему брат, а принцесса, его жена, получается Торрхену сестрой по закону богов. Пойдя за братом, Торрхен преступит через законы божьи и человеческие, принесет на Север войну... Леди Равена, лорд Джонел, Рена — разве они того заслужили? Нет, он не мог такого сделать, ни за что. Он должен обо всем рассказать. Прямо сейчас или выждать немного?.. Да, сейчас. Чем раньше, тем лучше. Вдруг Давен вздумает сам отправиться в Винтерфелл?.. Принцесса ведь все еще ни о чем не подозревает... Когда леди Равена видит Торрхена, она сразу же понимает, что случилось что-то ужасное. Он по-детски вцепляется в ее юбку и выпаливает все, задыхаясь от волнения. Перекошенное от злобы лицо старшего брата все еще стояло у него перед глазами. Леди Равена нервно стискивает зубы. Она должна отдать немедленный приказ о поимке Давена Старка, но едва ли надо делать это сейчас, ночью и в снегопад. Торрхен, должно быть, тоже пойдет? Чтобы выманить Давена? — Я не верила, что он исправился, — почти шепчет леди, накручивая на пальцы его волосы. Лорд Джонел не позволял Торрхену их отращивать, а он сам хотел, чтобы они были той же длины, что у Кригана. — Его стоило казнить еще тогда. Это было ошибкой. Леди говорила о решении Кригана оставить Давена в живых. Торрхен не знает, что сказать — он прежде не слышал, чтобы она подвергала решения лорда Винтерфелла сомнению, — но сейчас ему самому точно так же кажется, словно Криган и впрямь... допустил ошибку. Можно ли так думать о собственном родном брате, о Хранителе Севера? Сколько бы Торрхен ни пытался, сейчас он не мог разглядеть в Давене ничего хорошего, но, возможно, когда-то это было по-другому... Торрхен поднимает голову, смотрит на леди. Стоя подле нее, он понимает, что никогда не смог бы встать на сторону Давена, и думает он вовсе не о Севере — только о Гловерах, о леди Равене с лордом Джонелом, о Рене, и, пожалуй, даже о леди Джейн, старшей дочери лорда, только немного. Она была замужем и редко посещала Темнолесье. Они ведь его воспитали, он ел с ними за одним столом. Неужели Торрхен и впрямь мог, забыв об этом, броситься в погоню за не нужным ему наследием, за братом, которого он едва помнил?.. В глазах леди Торрхен все равно ищет немое подтверждение тому, что его решение было верным. Леди распоряжается немедленно послать ворона в Винтерфелл и собирает всех оставшихся в замке мужчин, которым будет доверено поймать Давена и доставить его в Темнолесье. — Двух других убейте сразу, — кратко поясняет она. Торрхен стоит рядом, смотря на окружающие их хмурые лица. — Давен должен дожить до суда. — А если они отобьются? — тихо спрашивает он у леди, когда, уже поздним вечером, она приходит к нему перед сном. Она презрительно кривит губы: — Ежели Давен Старк когда-то и был искусным воином, эти времена давно уже в прошлом. Они несколько дней сидят в лесу, может статься, что почти без еды, на холоде. Давен — хромой стюард, не забывай об этом. — Его отвезут в Винтерфелл? — Если принцесса распорядится. Торрхен молчит, обдумывая эти слова. Он видел, что после упоминания принцессы по лицу леди Гловер точно тень пробежала. Кажется, будто леди чего-то опасалась или боялась — чего же?.. — Ты поступил правильно, Торрхен, — когда губы леди Равены касаются его лба, он на миг закрывает глаза. Торрхен, разумеется, не имел права называть леди матерью, он не посмел бы, но часто ему хотелось это сделать. — Тебя не в чем винить. Спит Торрхен плохо. В час волка он, едва сомкнув глаза, вскакивает с постели и спешно одевается, не дожидаясь, пока за ним придут. Он должен дать отряду направление, но в бой ему лезть запрещено, и в этот раз Торрхен спорить не хочет. Он точно знает, что Давен убьет его за предательство. — Я лучше пойду с вами, — несмело говорит Торрхен, когда они достигают опушки леса. Хоррас-кузнец фыркает: — Первым он на тебя кинется, неужто не ясно? Только под ногами мешаться будешь. Их семеро — это почти все, кто остался в Темнолесье из мужчин. Леди Равена не желала рисковать. Торрхен остается на опушке, вглядывается в заснеженные нагромождения деревьев, но, как бы он ни напрягал слух, лес поглощает все звуки до единого. Время течет до неимоверного медленно. А что, если Давен смог уйти?.. Когда Торрхен, наконец, видит возвращающихся людей — к тому моменту стало совсем светло, — и видит, что их восемь, его раздирают точно противоположные чувства. Он долго думал, что же скажет Давену, не понимает, почему ему то ли страшно, то ли горько. Может, оттого, что тот был ему последним из родных людей?.. Или оттого, что он мог рассказать ему об их отце и матери, о той части прошлого, что для Торрхена была не больше, чем сон?.. Но, так или иначе, обо всем этом Торрхен забывает, когда отряд приближается и он видит залитое кровью лицо Давена. И глаза. Прозрачно-серый цвет кажется и вовсе белым, таким, какими, по преданиям, были глаза Иных. Если бы руки у него не были связаны, он, вне сомнений, придушил бы Торрхена. — Сученыш, — выплевывает Давен. Он шепелявит, кажется, один или два зуба у него были выбиты. — Предательское отродье! — Заткни свою гнилую пасть, — Хоррас с явным наслаждением впечатывает в его лицо кулак. — Жаль только, что самому тебя выпотрошить не доведется... Давен, однако, не замолкает, продолжая изрыгать проклятия до тех пор, пока Хоррас очередным ударом не выбивает ему еще один зуб. Торрхен видит полетевший в снег кровяной сгусток. «На этом все закончится», — почему-то думает Торрхен. На душе у него тяжело. Он знает, что сделал единственно верный выбор, но он все равно не ожидал, что этот выбор может вдруг даться нелегко. Леди Гловер ждет их во внутреннем дворе замка. Торрхен понимает: она рада, нет, счастлива видеть, что с ним все в порядке, но она не покажет этого ни перед своими людьми, ни тем более перед плененным Давеном. — В темницу его, — распоряжается она, скользнув по Давену наполненным отвращением взглядом. Торрхен подходит к ней, неосознанно пытаясь держаться от брата как можно дальше. Произнесенные Давеном слова он слышит как нельзя отчетливо: — Я тебя, выблядок, с собой заберу. Леди Гловер морщится, дернув уголком губ: — И рот ему заткните. Кастелян что-то долго и тихо говорит ей, так, что Торрхену не расслышать. Леди Равена поджимает губы, смотрит вслед уводящим Давена людям. Торрхен волнуется все больше. — Прикажете отрезать ему язык? — кастелян произносит это громче, видимо, со злости. Леди качает головой: — Нельзя. «Почему?.. Его будут допрашивать?..», — Торрхен лихорадочно обдумывает услышанное. Раз кастелян спросил об этом, то, выходит, Давен что-то... сказал, что-то, о чем Торрхен еще не знает. Но леди не распорядилась начать допрос, лишь велела бросить Давена в темницу — видимо, на иные действия нужно разрешение из Винтерфелла. Взяв Торрхена за руку, леди Гловер ведет его за собой, в детскую, где Рена играет с деревянными куклами. Леди обессиленно опускается в кресло и будто бы сразу сереет лицом. Торрхену с Реной возиться неинтересно, но он видит, что леди нехорошо — правда, все никак не может взять в толк, отчего, — и не возражает. Цокая языком, Рена переставляет по ковру некрашеных лошадок, которые для нее вырезал отец, Торрхен берет другую и вертит в руках, сидя у подножия кресла леди Равены и бросая на нее обеспокоенные взгляды. Он знал, что расспросы бесполезны, но не мог перестать беспокоиться, без конца думая о том, что же скажет принцесса. Северный обычай гласил: тот, кто выносит приговор, тот и заносит меч, но женщине убивать не положено. Какова эта принцесса? Все знают, что королева Висенья, жена Завоевателя, была воительницей столь же грозной, сколь и сам Эйгон, но, скажем, о Рейнире Таргариен такого не говорят. Как умрет Давен?.. Будет ли ему, дважды изменнику, дозволено упокоиться возле отца?.. Первый ворон дня прибывает из Черного замка — это донесение о трех дезертирах из Дозора. Это даже радует леди Равену, утверждающую, что, по крайней мере, все предатели известны, а двое из них уже мертвы. А вот второй из воронов принес письмо из Винтерфелла, и в нем говорится, что принцесса прибудет в Темнолесье для допроса Давена Старка. На одно короткое мгновение Торрхен чувствует себя воодушевленным — надо же, принцесса самолично прибудет сюда! — но его радость улетучивается, едва он видит, как леди Гловер тревожно сминает лист в руках, а кастелян трет свои усы, покачивая головой с явным неодобрением. — Принцесса... сама желает вести допрос? — неуверенно спрашивает Торрхен. Обычно его в подобные дела не посвящали, но сейчас что-то было... иначе. Оттого он надеялся, что сможет выведать необходимое. — Еще бы. Боится, что мы его тут спрячем, и хочет сама ему башку оттяпать, — кастелян мрачно сплевывает себе под ноги. — И чтобы тебя, малец, допросить. — Меня?.. Но... Я ведь ни при чем, — Торрхен растерянно хлопает глазами. Он ждет, что леди возразит кастеляну, но она почему-то молчит. — Прибыл-то он к тебе, ты с ним разговаривал, и доложил о нем ты. — Я не понимаю, — он и впрямь ничего не понимал, разве что начинал догадываться, и эти догадки ему совершенно не нравились. Кастелян тяжело вздыхает: — Твой братец утверждает, что вы с ним давно уже в сговоре, и что ты знал обо всем — просто струсил. Говорит, что вы вместе хотели принцессу умертвить. Торрхен изумленно моргает, подается вперед, будто бы не расслышав. Но ведь... Это ведь неправда. Вчера они с Давеном увиделись впервые за много лет, и... — Это ложь, — его голос, как бы стыдно это ни было, задрожал. — Этого не было, я... — Я-то знаю, — кастелян смотрит на него, как всегда сурово, но Торрхену кажется, что в его ледяном взгляде вдруг мелькнуло что-то еще, словно бы печаль. — Только ты это принцессе будешь доказывать, не мне. «Доказывать что?», — Торрхен растерянно смотрит вслед уходящему кастеляну — тот, коротко поклонившись леди Гловер, ушел, бурча что-то себе под нос. Леди продолжала комкать письмо в руках так, словно желала изорвать его на кусочки. Ее молчание ощущалось как никогда тяжело. — «Я ни в чем не виноват...». — Миледи, это ложь! — выпаливает Торрхен, непочтительно вцепляясь в ее рукав. Отчего она молчит? Неужели... Неужели считает, что сказанное Давеном — правда?! — Миледи, вы ведь знаете, что он лжет, верно?.. Я ведь... Я ведь сразу обо всем доложил, я... Он лжет, миледи, это неправда! — Знаю, — скомканное письмо выпадает у нее из рук, леди кладет ладонь Торрхену на голову и пытается улыбнуться, но у нее не выходит. — Я знаю, само собой. Я знаю, и... Принцесса тоже не поверит в гнусную ложь Давена, она мудрая и справедливая. Руки у леди мелко подрагивают, а глаза полны страха. — Вы ведь ни разу ее не видели... — говорит он прежде, чем думает, и тут же жалеет об этом. Торрхен снова вспоминает наказ лорда Гловера: быть мужчиной. Мужчины защищают женщин, леди Равене сейчас страшно, это он должен успокаивать ее, а не наоборот. — Все будет хорошо, — голос леди вдруг срывается, она прижимает Торрхена к себе в порывистом объятии. Она напугана, никогда еще он не видел ее такой. — Слышишь, Торрхен? Слова предателя ничего не значат, им нет никаких подтверждений. Все будет хорошо, слышишь меня? «Тогда почему вы так боитесь?..», — Торрхен несмело прижимается к леди в ответ. Он понимает, что она плачет, слышит, как она вытирает свои слезы — с ней прежде такого не случалось, она всегда была сдержанна, в противовес вспыльчивому лорду Джонелу. Выходит, у нее и впрямь есть повод для беспокойства?.. Но ведь Криган уже помиловал его когда-то, и они с ним были дружны, они же были одной крови! Торрхен все сделал, как было нужно, как было правильно, он... Он... Он был неглупым. Он понял, о чем говорил Давен накануне, отчего плакала леди Равена, о чем она думала сейчас. Торрхен был для принцессы угрозой, ведь он был рожден Старком, а она на Севере одна — этим и хотел воспользоваться Давен. А теперь он заявляет, что они были в сговоре... Теперь ясно, почему леди не велела отрезать брату язык — принцесса наверняка решила бы, что от нее пытаются скрыть правду. — Миледи, — Торрхен теребит завязки рубашки, не зная, куда деть руки. В такие моменты лорд Джонел мог шлепнуть его по пальцам. — Вы думаете, что принцесса... «Боится, что я отберу Винтерфелл?», — Торрхен отчего-то не решается этого произнести. Может ли принцесса поверить в то, о чем говорит Давен? Захочет ли она в это поверить?.. — Лорд Гловер всегда говорил мне, что для женщины я неглупа, — леди Равена приподнимает его лицо за подбородок. — А принцесс учат гораздо усерднее, Торрхен. Она разберется, что к чему. Но в голосе леди отчетливо слышен испуг. Она пытается убедить Торрхена, только вот, кажется, и сама в свои слова верит не до конца. Торрхенн был и оставался сыном предателя, а принцесса из далеких земель будет смотреть на все по-другому, и все же словам Давена нет ни единого подтверждения, все жители Темнолесья скажут, что это ложь... И поверит ли принцесса им? Не захочет ли избавиться от всех остатков предательского семени?.. Вспоминая о том, как еще совсем недавно ему не терпелось повидаться с женой Кригана, Торрхен никогда бы и не поверил, какая встреча их на самом деле поджидает. Слух прошел быстро. Торрхену казалось, будто все в замке поглядывают на него с опаской и грустью. Одна из кухарок, согбенная годами старуха, так и вовсе разрыдалась, завидев его, и только себе причитала, как ей жалко бедное дитя. От отчаяния Торрхену и самому уже хотелось расплакаться. Все ведь, в сущности, зависело даже не от того, что сказал или не сказал его предатель-брат — важно было лишь, во что хочет верить принцесса... И чего ей самой хочется. Но как же Криган?.. Он далеко, на Юге, от казни Торрхена он не спасет... «Если я сбегу, это будет все равно что сознаться...», — думает Торрхен ночью. Да и потом, куда ему бежать? Зима наступает, он умрет если и не от голода, то от холода. Ему не остается ничего, кроме как надеяться, что страхи напрасны, а принцесса умна... и милосердна. Давена, правда, уже никакое милосердие не спасет. На следующий день, когда уже начинало смеркаться, дозорный возвещает о приближении всадников. Леди Равена, от нетерпения все не находившая себе места, спешит встретить отряд, Торрхен и Рена плетутся следом. В ворота въезжают трое всадников, а самой принцессы нет. Леди Гловер недоуменно сводит брови к переносице, а Торрхен первым догадывается, что к чему — люди Старков смотрели чуть вверх. Он тут же задирает голову, щуря глаза — небо было затянуто облаками, но смотреть на него долго было невозможно. Ему кажется, что он видит что-то там, наверху, ждет этого одновременно с ужасом и восторгом, и, наконец, видит резкие очертания стремительно приближающегося дракона. В глазах режет, Торрхен трет их кулаками, почти до слез, смотрит снова — дракон делает полукруг, чуть складывая крылья, сам он белый, точно снег, и быстрый, глазу не уследить. Во двор высыпает все больше людей, отовсюду слышен изумленный ропот, но люди Старков, очевидно, привыкшие, остаются спокойными. Раскинув крылья и подняв с земли только-только выпавший снег, дракон медленно опускается во внутренний двор замка. От ужаса у леди Гловер побелели губы, а маленькая Рена заревела. — Тихо, глупая, — Торрхен чуть встряхивает ее. Чуть что — она сразу плакать, одним словом, девчонка. — Чего ты плачешь? Не дожидаясь, пока она что-то скажет, Торрхен утирает ей щеки рукавом, сначала левую, потом правую. Рена, быть может, не до конца понимает, что здесь делает принцесса, она просто испугалась дракона и его длинных когтей. Торрхену тоже страшно, но из-за другого. Он смотрит на дракона и на принцессу. Дракон вовсе не такой уж большой, каким Торрхен его себе представлял. Тело у зверя длинное и тонкое, чешуя совсем-совсем белая и отливает серебром, а вот крылья непомерно размашистые, куда больше, чем нужно. В книгах у драконов было по четыре лапы, у этого же их две, только задние, а на сгибе у крыльев когтистые наросты. Дракон опирается на них и, раскрыв пасть, издает высокий рокочущий то ли рев, то ли крик, и Торрхену кажется, что зверь смотрит прямо на него, так же, как и сидящая на нем беловолосая принцесса. А рев был неожиданно высоким, напоминающим крик кошки, только громче и жутче. Леди Равена изо всех сил сжимает плечи Торрхена. Едва только дракон замолкает, она делает шаг вперед. Принцесса легко соскакивает со зверя, не дожидаясь помощи, и встает рядом, не отходя далеко. Она вся в черном, только мех вокруг воротника темно-серый, а коса белая, как и чешуя у дракона. Люди Старков стоят вокруг нее, и Торрхен достаточно тренировался, чтобы понимать, что каждый из них в любую секунду готов выхватить меч. — Принцесса, добро пожаловать в Темнолесье, — произносит Равена Гловер безупречно спокойным голосом. На самом деле она была напугана до полусмерти, Торрхен хорошо это понимал. Принцесса подходит ближе, держа голову высоко. Дракон что-то стрекочет ей вслед — интересно, быть может, всадники способны понимать, что значат эти звуки?.. Принцесса невысокая, ниже леди Гловер, и совсем не похожа ни на кого, виденного Торрхеном ранее. Он глупо пялится, вовсе уже не думая о том, что принцесса, возможно, его казнит, он думает, что она вся словно с картинки из книги сказок, и кожа словно прозрачная, а глаза серые, но не такие, как у всех Старков, светлые, а насыщенные, цвета волчьей шерсти. И лицо... У нее какое-то странное выражение лица, не понять даже, какое. На поясе у нее Торрхен видит кинжал с серебряной ручкой, второй прикреплен к голенищу и почти что не заметен — лорд Гловер всегда наставлял Торрхена искать на человеке оружие. Принцесса вооружена, как и ее люди, и за спиной у нее дракон, который продолжает что-то урчать, вертя головой. А что, если она вздумает спалить Темнолесье, как когда-то Эйгон Завоеватель спалил Харренхолл?.. Кто ее остановит?.. — Рада знакомству, леди Гловер, — принцесса кивает, переводит взгляд на Рену и Торрхена. Леди Равена спешит их представить: — Моя дочь, Рена, и воспитанник нашего дома, Торрхен Старк. — Принцесса, — Торрхен неловко кланяется, толком не зная, как себя вести. Кажется, что принцесса изучает его, смотрит внимательно, думая о чем-то своем. Торрхену часто говорили, как он похож на Кригана — может, она сравнивает их?.. А должен ли он целовать ее руку? Принцесса кивает им. Торрхен ищет в этом жесте какой-то особый знак, но это всего лишь кивок, размеренный и скупой. Ему бы хотелось знать, что происходит в эту секунду в голове принцессы. Хотелось бы знать, желает ли она ему смерти. Мысленно он решает, что ни за что не покажет принцессе своего страха. Он ни в чем не виноват, а значит, и бояться ничего не должен. — Я сожалею, что мы с вами познакомились при столь неприятных обстоятельствах, — леди Равена, как часто ворчал лорд Джонел, и Иного смогла бы заболтать. — Желаете ли вы отдохнуть с дороги? — Благодарю, леди Гловер, но отдых подождет. Сперва я бы хотела завершить начатое моим мужем. — Как вам будет угодно, — скромная улыбка леди была столь непринужденной, что Торрхену оставалось только восхищаться. У него самого будто бы свело челюсть. Дракон принцессы, встряхнувшись — подобным образом встряхивались собаки, выходя из воды, — проковылял в угол двора, к стене. Походка у змея была неуклюжая. Что-то пророкотав, дракон вдруг улегся, накрыв морду развернутым крылом — было в этом что-то потешное, словно бы зверя страшно утомили все вокруг и он никого больше не желал видеть. — Ее зовут Буря, — неожиданно произносит принцесса, перехватив взгляд Торрхена. А он почему-то и не подумал, что дракон может быть... девочкой. Торрхен следует за принцессой, леди Гловер и остальными в чертог, украдкой рассматривает своего возможного палача. На самом-то деле он, кажется, не верит в то, что может умереть, но лорд Джонел говорит, что никто в это не верит, пока не получит стрелу в брюхо. И не стоит, должно быть, обманываться внешним видом принцессы — она от крови дракона, Завоевателя, она прилетела сюда по небу, чтобы продемонстрировать свою силу... Торрхен не знает, отчего, но ему стало легче, когда принцесса, посмотрев на него, сказала ему имя своего дракона. В чертоге принцесса, как и положено, занимает место подле леди Гловер. Торрхен не может перестать глазеть на жену Кригана, думать о том, какая она удивительно изящная, о том, как легко она двигается, как необычно заплетены ее волосы. А волосы и впрямь серебристо-белые, по-другому и не скажешь. И костюм — до чего чудной! На плечах вышивка, вроде чешуи, камзол, закрывающий бедра, черного цвета, но на рукавах вышито красным. В книгах писалось, что Висенья Таргариен была высока, с широкими плечами и сильными руками, а вот сестра ее, Рейнис, напротив, была точно настоящая леди. Должно быть, эта принцесса пошла во вторую королеву. А еще у нее очень бледная кожа, и не понять, должно ли так быть или, скажем, ей страшно, или у нее что-то болит. Последнее приходит Торрхену на ум, когда принцесса отпивает из кубка, едва смочив губы — так делают люди, когда им нехорошо и открыть рот шире тяжело. А может ли укачать от полета на драконе, как когда едешь на телеге?.. Она не смотрит ни на Торрхена, ни на кого другого. Торрхену кажется, что она выглядит задумчивой и, пожалуй, печальной. Может, она вовсе и не хочет убивать его?.. Если бы она прибыла сюда с таким намерением, она бы, наверное, велела его заковать, или принялась бы сразу допрашивать, или назвала бы, как и Давен, предательским отродьем?.. Едва только Торрхен подумал о Давене, он тут же его услышал. Вернее, не его, а просто шаги и лязг цепей — никого другого быть попросту не могло. Торрхен почему-то ожидал, что брат не пойдет сам, будет упираться, кричать и хвататься за цепь, но этого не случилось, и голову Давен держал высоко, даром что на лице у него живого места не было. Один глаз заплыл, распухла щека — должно быть, из-за выбитых зубов, — на лбу запеклась кровь. А еще от него воняло мочой, и Торрхен чуял это даже со своего места. — Леди Старк, — цедит Давен. Говорил он так, будто у него во рту до сих пор была тряпка, приходилось напрягать слух, чтобы что-то понимать. Торрхен перевел взгляд на принцессу, видит, как она оглядела Давена с ног до головы, и, судя по всему, впечатлена не была. — Давен Старк. Ты нарушил свою клятву, — слова разносятся по чертогу гулким эхом. — Ты знал, на что шел. Впервые ты предал своего лорда шесть лет назад, затем ты предал Ночной Дозор... и предал имя Старк вновь, задумав поднять мятеж. Что ты можешь сказать в свое оправдание? — Не южной шлюхе рассуждать о Старках, — выплевывает он. Кто-то в чертоге ахает, леди Равена и принцесса, судя по их лицам, ничего другого услышать и не ожидали, Торрхен же весь сжался. — Последних из настоящих ты сегодня казнишь, чтобы Севером правили твои чешуйчатые выродки. «Последних». Давен и впрямь желает, чтобы принцесса вместе с ним приговорила и его, Торрхена. Торрхен почему-то надеялся, что тот передумает, но понял, что это было глупо. В голову ему приходит и другая мысль — если бы он согласился помочь Давену, что бы с ним случилось? — Ты утверждаешь, что твой брат был с тобой в сговоре, — принцесса чуть наклонила голову, Торрхену в ее голосе послышался скептицизм. — Есть ли тому подтверждения, кроме твоих слов? Насколько я знаю, личную переписку вы не вели, так как же вы обо всем договаривались? — Свидетели наших разговоров мертвы, — двое дозорных, сопровождавших Давена, были убиты и сожжены в лесу. — Мы жили у замка больше пяти дней, и в каждый из них к нам приходил Торрхен. Леди Равена встревоженно поджимает губы, принцесса все так же невозмутима: — И каков же был ваш план? — Торрхен приехал бы как гость и открыл бы мне ворота ночью. Торрхен вспоминает письмо, которое он сам писал принцессе — письмо, написать которое требовала леди Равена, и его вновь окатывает ледяной волной страха. А вдруг принцесса решит, что он... — И что потом? — Тебе повезло не узнать, — Давен изображает что-то вроде хищной улыбки. А Торрхен все так же не понимает, что брат собирался делать с принцессой королевской крови. Убить он ее не мог, впрочем... Раз он настолько отчаян, чтобы бежать из Ночного Дозора и придумать все это, может, он и на убийство бы решился. — С ним обсуждать больше нечего, — холодно роняет принцесса. Торрхен встрепенулся: он думал, что допрос будет идти куда как дольше. Может, она устала от оскорблений Давена? Или просто не считает, что от него можно добиться чего-то путного?.. Двое других предателей уже мертвы, Давен остался один, выходит... Есть только одна вещь, которую она хочет узнать. — Торрхен, — она, а за ней следом весь чертог поворачиваются к нему, — тебе есть что сказать в свою защиту? Когда Торрхен выходит из-за стола, и, спотыкаясь и краснея, идет, чтобы встать перед ней, принцесса выразительно смотрит на конвоиров Давена — кузнеца и оружейника, — и те, удивительным образом поняв ее молчаливую команду, отводят его подальше. Торрхен вдруг понимает, где он уже видел такое — Кригана его люди точно так же понимали даже без слов. И взгляды у них были похожи, если так можно сказать. Выходят, правду говорил лорд Джонел, утверждая, что муж с женой всегда заодно. — Расскажи мне все, что знаешь, — принцесса сложила руки перед собой. Торрхен сглотнул. Он обдумывал этот момент больше суток, начиная со вчерашнего дня, когда ему открылась правда обо всем... И вот этот момент настал, но в голове у него словно бы тут же стало пусто. Однако правда по-прежнему принадлежала ему, и он не должен был ничего выдумывать — только пересказать то, что сам слышал и видел. «Она не хочет причинять мне зла», — думал Торрхен, пытаясь не поддаваться отчаянию. — «Она мудрая... И справедливая». И он просто начинает говорить — как она и велела, все, что знает. А знал он немного. — Он выслуживается перед тобой, — кричит Давен, едва только Торрхен замолчал, — сдал меня, чтобы все к рукам пригрести. Принцесса слегка приподнимает бровь. — Смейся сколько влезет, — с лица брата не сходил оскал, теперь еще более уродливый, чем прежде, — всякому известно, что бабы не головой, а щелью думают. Вот и я из пекла посмеюсь, когда один мой братец сгинет, а второй выбросит тебя из Винтерфелла, как подзаборную шавку. На это она уже никак не реагирует, просто вновь смотрит на Торрхена. Может, она мысли умеет читать?.. Взгляд леди Гловер мечется между ним и ей, тревога, которую она прежде прятала, становится очевидной. Торрхен сказал что-то не так?.. Странно — он даже не боялся. Вдруг он умрет сегодня? Почему страх был вчера, но его нет теперь? — Твой брат будет казнен, — наконец, говорит принцесса. Тишина, с которой она размышляла, казалась вечной. Торрхен должен думать вовсе не о том, но все же думает, что глаза у нее красивые, и сама она — тоже, он чувствует себя и напуганным, и смущенным. И он вдруг, как-то неожиданно для себя самого, понял, что принцесса волнуется ничуть не меньше, чем он. И он не понял, почему он это понял, потому что она оставалась все такой же неприступно-спокойной, не барабанила по столу пальцами, не кусала губу, ничего. Возможно, что-то было в этом ее взгляде, или в интонации, или в чем-то еще. Торрхен должен что-либо сказать в ответ. Поблагодарить? Нет, это ведь глупо, сейчас умрет его брат... Спросить о чем-либо? Не положено. Вот он и продолжает стоять, чувствуя только, как бьется сердце и совсем не понимая того, что испытывает. Торрхен и впрямь не верил, что умрет, не верил, что принцесса будет жестокой — он понял это еще в тот момент, когда ее ноги коснулись земель Темнолесья. Он видел ее лицо, и сейчас он осознал, что на самом деле принцесса была растеряна, увидев его, Торрхена. Может, что и напугана. — Север будет опозорен, когда драконья шлюха прольет на нем волчью кровь, — выкрикивает Давен, про которого Торрхен на несколько мгновений успел забыть. Принцесса чуть прищуривается: — Твоя кровь не прольется. Поднявшись, она властно взмахивает рукой: — Выведите его во двор. Торрхен прикусывает язык, смотрит на леди Равену. Та еле заметно выдыхает, вставая следом, она по-прежнему бледная точно полотно, и, кажется, даже и не думает над тем, что сейчас произойдет — она слишком волновалась за то, что могло случиться с Торрхеном. — Принцесса, — произносит она чуть сдавленно, — если позволите, я возражаю против того, чтобы Торрхен был свидетелем казни. Он еще ребенок. — Ему не век им оставаться, — отзывается принцесса. И вновь что-то в ее интонации напоминает Торрхену речь Кригана. — Зима близко, леди Гловер, вам ли не знать. Однако, — она переводит взгляд на Торрхена, — изменник остается тебе братом по крови. Если ты не желаешь смотреть, я не стану возражать. Леди Равена смотрит на него почти умоляюще, быстро и незаметно качает головой. Принцесса смотрит... Нет, не сказать что равнодушно, нет. Торрхен видит в ее глазах некое любопытство, а еще словно бы неуверенность, но то, возможно, ему чудится. — Это не самое приятное зрелище, — добавила она, слегка понизив голос. Торрхен сжимает зубы, чувствует, как сердце пропускает удар, и говорит, едва слыша себя: — Я... Выйду во двор. Леди Гловер сдавливает его руку, но Торрхен знает, что не передумает. Принцесса сказала правду, и он чувствует, что должен увидеть эту смерть. Во двор тут же высыпает весь замок, все шумят, ропщут, только принцесса кажется совершенно равнодушной. Она не подзывает драконицу и не делает никаких жестов — зверь вдруг сам поднимает голову, снова по-собачьи отряхивается и ковыляет к своей хозяйке, волоча хвост по запорошенной снегом земле. Какая-то девица сзади завизжала, люди переговаривались, взволнованно наклоняясь друг к другу. Торрхен забывал, как дышать, смотрел только на драконицу и на брата, на написанный на его лице неподдельный ужас, на клыки в приоткрытой пасти, острые и неровные. Принцесса сказала, что не прольет крови — значит, дракон не откусит брату голову, как Торрхен подумал сначала. Выходит... — Именем королевы Рейниры из дома Таргариенов, именуемой Первой, королевы ройнаров, андалов и Первых Людей, владыки Семи Королевств и защитницы государства, я, Сейра Веларион, леди Винтерфелла, приговариваю тебя к смерти, — Торрхен взволнованно уставился на принцессу, сам толком не зная, чего ждать. Она холодно поджала губы и сказала какое-то слово, он не расслышал звучания, но понял, что то была команда дракону. Давен не вскрикнул — сперва. Буря, раззявив пасть, сделала глубокий вдох — Торрхен видел, как в глубине глотки зарождается пламя, — и дохнула на брата столбом бледно-золотистого пламени. Давен вспыхнул, как свечка, с ног до головы... И закричал, катаясь по земле, силясь сбить с себя огонь. Торрхен оцепенел — он-то думал, что пламя испепелит Давена, что драконий огонь будет магически раскаленным... Но Давен бился в судорогах, загребал горстями снег, и кричал, кричал, кричал, не переставая. Вскочив, он попытался побежать, но не смог, и все это продолжалось, и запахло вдруг горелым мясом, так, словно на костре жарили свинину, а Торрхен все смотрел — и на брата, и на принцессу, на ее тонко поджатые губы и сцепленные перед собой руки. О чем она думала? Она не выглядела довольной, вовсе нет. Скорее уставшей. Принцесса странно поморщилась, коснулась своего живота, но тут же убрала руку и быстро посмотрела по сторонам — не видел ли кто. Торрхен отвел взгляд, как-то сразу поняв, что ничего спрашивать не стоит. Все то время, пока Давен горел, драконица не двигалась, только немного поворачивала голову из стороны в сторону. Когда он, в конце концов, замолчал, принцесса сама подошла к ней, и зверь мягко ткнулся носом в ее шею, словно пытаясь утешить. До чего жутко выглядит эта клыкастая пасть подле беззащитной девушки! — Не стоило тебе смотреть, — тихо произносит леди Равена. Лорд Джонел всегда говорил, что она нежная и мягкосердечная женщина, но на казнь леди смотрела, не вздрогнув и не отвернувшись, только сжимала руку Торрхена. — Он был мне братом, — Торрхен косится на догорающий уже труп. В душе нет печали, только облегчение — сам он жив, и все это кончилось. А еще — как ни странно, — ему, сам не понимая, отчего, жалко принцессу, потому что она гладила своего дракона по морде так, как Рена гладит своего котенка, а еще она была женщиной, и негоже было ей смотреть на это все — то должен был сделать Криган. А еще потому, что она выглядела утомленной и несчастной. Она не хотела убивать даже Давена, и Торрхена, очевидно, тоже. Если бы захотела — убила бы. Он это знает.

***

Его звали Аддамом из Халла, но безродным ему оставаться, конечно, недолго. Он оседлал дракона, и это, как ничто иное, свидетельствует о текущей в его венах валирийской крови. Волосы у Аддама были, правда, не серебряные, а самые обычные, переплетенные так же, как и у Рейны, да и держать он себя, конечно, совсем не умел. Аддам был стеснительным, молчаливым и опасался смотреть на тех, кого по привычке считал — и, вероятно, так и будет считать, — своими господами. Даже с Морским Дымом ему, кажется, было куда как уютнее, чем с новоявленным окружением, даром что дракона Аддам по-прежнему боялся. Он не мог не понимать, что его положение шатко, что почти все считают его появление чем-то вроде глупой шутки, и, возможно, потому старался быть как можно более незаметным. Бейле он, пожалуй, нравился. За ним было интересно наблюдать, но слушать его — едва ли, ведь он был простым корабельщиком, неуклюжим и безграмотным. — Лорд Корлис хочет признать его, — сказал ей Джейс безучастно, так, словно это не имело никакого значения. — А как же Джоффри? — Бейла нахмурилась. — Ведь... Что-то в выражении его лица заставило ее замолчать, не договорив. Лучше она сама спросит у деда позже, раз пока еще ничего не решено. Так или иначе, но теперь на их стороне одним драконом больше. Эта война унесла жизни вот уже четырех. Отрезанную голову Мелеис протащили по улицам Королевской Гавани — когда Бейла узнала об этом, ненависть к зеленому выводку Хайтауэров вспыхнула в ней с небывалой силой. Уповая на авторитет королевской власти, они сами же втаптывали его в грязь. А между тем на их стороне оставалась лишь Вхагар, если, конечно, Эймонд не заставит Хелейну воевать... Эйгон мертв, голодающая столица ропщет — суеверный народ считает, что боги наказали короля и продолжают наказывать его семью. Бейла, как и отец, в богов давно уже не верила, слишком уж жестока их избирательность, но для Зеленых война складывается и впрямь не лучшим образом... И все же до победы далеко, и коронация Джехейриса все только усложнила, и казалось, что потерям конца не будет. Свое отчаяние Бейла, быть может, могла бы выказать Сейре и Рейне, но никому больше. Она мечтала о битвах, и никак не могла знать, что случится, едва только она окажется в ней по-настоящему. Бейла закрывала глаза и тотчас же вспоминала все до последней детали, и снова тело скручивало болью, а в ушах стоял крик Люка — странно, но Бейла никак не могла взять в толк, откуда же он взялся, этот крик, раз она его так отчетливо помнила, но Тессарион откусила ему все до пояса, и он не успел понять, что вот-вот умрет. Может, это она кричала?.. Тессарион зажала в пасти тело Люка и начала падать, а Лунная Плясунья, раненая, ослепленная всполохом пламени, металась под Бейлой, вырывая поводья. Бейла помнит все, помнит и свою оцепенелость, как она не могла связать двух слов и только лепетала какую-то бессмыслицу, а потом ее рвало весь вечер, и спать она с тех пор почти что и не могла — думала о Люке. Смерть бабушки была воспринята Бейлой совершенно иначе. Наверное, это оттого, что она не была ей свидетелем. Бейла утешала себя тем, что принцесса Рейнис погибла смертью храбрых, как истинная Таргариен, и, пусть с Люком случилось то же самое, он был слишком еще молод, чтобы умирать. И Рейна — она ведь любила его, еще с детства, — уже никогда не станет его женой. И если до битвы у Каслвуда в Бейле пылал азарт, теперь ей чудилось, будто пепел, который запорошил тогда все поле битвы точно снегом, осел и в ее сердце, загрязняя кровь. Королева Рейнира была изъедена горем. Может, в глубине души она спрашивала себя, почему Бейла жива, а Люк погиб, думала о том, можно ли было этого избежать, винила себя. Но если бы не Бейла с Лунной Плясуньей, Тессарион расправилась бы с Арраксом гораздо быстрее, и потери северян были бы куда существеннее — а ведь именно их армия была основной силой Черных, в противовес войскам Староместа и Штормовых земель. Впрочем, Боррос Баратеон что-то не спешил вмешиваться, опасаясь, видимо, что Рейнира сожжет Штормовой Предел дотла, но с такой трусливостью стоит выбирать союзников осмотрительнее. Бейла нисколько не сомневалась, что взошедшая на трон Рейнира безжалостно расправится с предателями — скорбь всегда, рано или поздно, оборачивается жестокостью. С ней самой творилось то же самое, лишь потому, что попробовав на вкус безумие сражения, все прочее казалось уже неважным. Но теперь Бейлу подгонял уже не азарт, а жажда мести вкупе с необходимостью доказать что-то самой себе. Что именно — она и сама толком понять не могла. Возможно, ей стоило радоваться, что она жива, что и ее дракон, в отличие от Тессарион, остался с ней?.. Лунная Плясунья, между тем, была нездорова. Она по-прежнему могла летать, но утратила маневренность едва ли не на четверть, с трудом набирала высоту, и, хоть спикировала почти что с прежней скоростью, уже не смогла бы обогнать ни Сиракс, ни, тем более, Бурю. Бейла навещала драконицу каждый день, и что-то в душе подсказывало ей — Лунная Плясунья пострадала гораздо сильней, чем казалось на первый взгляд. Ее раны стремительно затягивались, но вела она себя иначе, была непривычно тихой, и рев у нее был совсем не тот, что прежде — какой-то вопрошающе-жалобный. Словно бы драконица спрашивала Бейлу, что случилось в небе над Каслвудом, и почему Арракс с ней больше не играет. — Прости меня, — Бейла гладила ее по морде и по крыльям, — мы не знали, что так получится. Не знал и Дейрон. Три столкнувшихся всадника летели не сражаться с драконами, у них были другие цели. Ни Арракс, ни Тессарион, ни Лунная Плясунья не знали битвы прежде, все они были молоды, ими двигали не столько команды наездников, сколько инстинкты и боль. Лунная Плясунья нанесла решающий удар только лишь потому, что пасть Тессарион была занята. Невольная жертва Люка спасла Бейле жизнь, и теперь Бейла чувствовала себя ему обязанной, чувствовала вину за то, что она осталась здесь, а он был где-то там, в небытие. Чем она лучше него? Между тем, невзирая на все внутренние страдания, Бейла поправлялась. От макового молока она отказывалась, находя в раздирающей тело боли ненормальное удовлетворение — словно это было некой платой за ее выживание. Закованная в колодки сломанная нога пусть и не могла срастись за одну-две луны, но все же не лишала Бейлу возможности ходить, опираясь на костыли. Да и в седле Бейла сидела — как-то ведь добралась до Драконьего Камня, пусть и металась, и стонала, и в кровь кусала губы. Ее никто на месте не удержит. — Это безрассудно, — сказал ей Джейс, когда Бейла заявила ему, что полетит за ним следом на любое из предстоящих сражений. — Разве ты не понимаешь, что мы не можем потерять и тебя тоже? Он сказал «потерять тебя», но Бейле слышалось «потерять дракона». Джекейрис был рассудителен, сдержан и урезонивал ее при каждом удобном случае. Если ее саму смерть Люцериса наполнила мстительной яростью, Джейс будто стал стократ умнее и продуманнее, из каждого их спора он неизменно выходил победителем, и спорил он бесстрастно, так, как спорит командир с подчиненным, а не как жених с невестой, кем они, собственно, друг другу и приходились. Видно это было и раньше, но отчетливым стало теперь. — Ты меня на месте не удержишь, — ответила ему Бейла. — Ты едва не погибла. — Смерти меня не достать, — выпаливает она прежде, чем думает. Никому своих настоящих мыслей она не доверит. — Она уже пыталась. Рейна писала, что Сейре лететь сражаться запретил Криган Старк. Бейла не удивилась — Сейра всегда была послушной, делала, как ей велят. Идти за северянина ей вовсе не хотелось, но она, пусть и неохотно, но пошла, да и за кого угодно пошла бы, хоть бы и за дряхлого вдовца с десятью детьми. Сейру растили, как хорошую королеву, Бейла же собой распоряжалась, как хотела, но королевой Сейре уже не стать — ни плохой, ни хорошей, а сама Бейла знать не знает, как ей будет житься в новой роли, столь внезапно упавшей ей на голову. Честь огромная, но больше, как ей видится, неудобств да глупых правил. Бейла никого слушать не желает, и в бой снова пойдет, чего бы ей это не стоило. С Джекейрисом они теперь почти всегда вместе, с тех пор, как Бейла вернулась на Драконий Камень — отчасти, кажется, потому, что им обоим одиноко. Строят планы, беззлобно ругаются, пытаются даже шутить, но ни разу еще Джейс не попытался ее поцеловать. А Бейла ему бы позволила и поцелуй, и куда больше, ей давно уже хотелось это испытать, а теперь ей хотелось еще и забыться, только вот Джейсу словно бы этого всего было и не нужно. Возможно, ему и вовсе нравились другие женщины — мягкие, плавные, в надушенных шелковых платьях. Перед отъездом на Север Сейра подарила Бейле несколько восхитительных нарядов, они, по всеобщим заверениям, очень ей шли, но самой Бейле в них было неуютно. В Пентосе они с Рейной привыкли к свободным хлопковым одеяниям, а потом, живя попеременно то на Дрифтмарке, то на Драконьем Камне, юбкам и платьям Бейла всегда предпочитала штаны и жилеты из прочной кожи. Она и волосы подумывала отрезать уже давно, слишком уж они мешались. Бабушка говорила когда-то, что Бейла и Рейна были точно переродившиеся Висенья и Рейнис, и Бейле, бесспорно, льстило такое сравнение. Чувствовала ли Висенья такое же отчаяние, что захлестывало Бейлу сейчас?.. — Ты не должна была ослушиваться, — вполголоса произносит Джекейрис. Бейла смотрит на него исподлобья. Он красивый, ее нареченный, всегда был, и с каждым годом он только краше, его бы в платье переодеть — сойдет за девицу. А вот она, напротив, словно бы должна была мужчиной родиться, и жажды крови в ней всегда было больше. Может, оттого между ними любви и нет?.. Рейна и Люк были из одного теста слеплены, они вместе были бы счастливы. А Бейла была бы рада любить Джейса, так, как она умеет, но она видит, что ему это не нужно. Под венец его поведет долг, не страсть, долгом же этот союз и скрепится. — Быть может, и нет. Теперь уже ничего не изменить. Джейс кивает, по лицу у него словно тень пробежала. В такие моменты он, как кажется Бейле, снова вспоминает Люка. Ничего не изменить, никого не спасти. Смерть Люцериса подогрела страхи королевы за своих младших сыновей, Эйгона и Визериса — казалось, на всем свете сейчас нет безопасного места. Драконий Камень вовсе уж не был так надежен, но здесь по-прежнему оставалась и сама Рейнира вместе с Сиракс, и Джекейрис на Вермаксе, вдобавок — корабельщик на Морском Дыме. Маленьких принцев думали отправить в Винтерфелл вместе с Рейной и Джоффри, но королева отказалась от этой идеи по каким-то собственным соображениям — Бейла подозревала, что из-за боязни внезапного нападения, ведь в таком случае под удар были бы поставлены сразу четверо королевских наследников. Дракон маленького Эйгона, Грозовое Облако, был и сам еще совсем мал и не слушался даже драконоблюстителей, а яйцо Визериса еще и не проклюнулось. Ее Величество и прежде боялась отсылать детей куда-либо, но теперь, после гибели Люцериса, эта затея, по признанию Джейса, вызывала у нее едва ли не ужас. Ему самому казалось куда более разумным удалить младших братьев как можно дальше. Из всех возможных мест Винтерфелл мог бы быть самым подходящим, но путешествие туда означало месяц-другой езды по раздираемому войной континенту, наполненному переменчивыми союзниками и, как водится, разбойниками, а посылать на защиту дракона означало не только привлечь значительное и нежеланное внимание, но и ослабить собственную защиту. Даже неприступное Орлиное Гнездо в Долине не было абсолютно неприступным и все так же могло быть атаковано с воздуха — впрочем, Бейле вот казалось маловероятным, что Эймонд бросит столицу незащищенной и полетит сжигать Долину, только чтобы достать двух младших сыновей Рейниры. Хелейну на Пламенной Мечте не видели ни разу со времен начала войны, возможно, что не увидят и вовсе, особенно теперь, когда Эйгон мертв. Так и получалось, что Эйгон с Визерисом по-прежнему оставались на Драконьем Камне. Для Бейлы дни тянулись медленно, она измеряла их тем, как заживали полученные ею раны. Боль в руках она терпела, не позволяя себе расслабляться и отказываясь от любой помощи, да и к ноющей ноге притерпелась, понимая, что вновь сесть в седло придется до того, как срастется кость. Джейс и Аддам без устали патрулировали залив вместе с Королевскими землями, защищая флот Веларионов и предвещая атаки Зеленых. Аддам-корабельщик был, как оказалось, достаточно сообразителен — во всяком случае, с Морским Дымом он управлялся хорошо. Джейс с возмущением донес Бейле о желании королевы найти всадников и для других драконов, обитающих на острове — так, по ее мнению, кто-то мог бы оседлать Сребокрылую с Вермитором, ведь они, в отличие от диких Каннибала и Серого Призрака, были привычны к людям. Может, оно бы так и случилось, не приди к ним совсем другая беда — неожиданный хайтауэрский союзник. Зеленые не считались ни с чем ради победы, Ее Величество Алисента и под Иного улеглась бы, лишь бы получить армию, что уж говорить о Триархии. В конце концов, что ей до Ступеней, что до кровавых битв, которые вел отец Бейлы?.. Вестерос по частям продавали тирошийским пиратам, которые, конечно, были счастливы поквитаться за позорный проигрыш. А Бейла будет счастлива их сжечь. Она приловчилась к костылям, она и бегать бы на них смогла, если бы понадобилось. Наверное, кто-то бы засмеялся, глядя на то, как она ковыляет по лестнице, не считая пролеты, как какая-нибудь колченогая овца. В схватке на мечах Бейла долго не продержится, но едва ли ей сегодня понадобится меч, она обрушится на пиратов огненным ливнем. Увидев ее, Лунная Плясунья издала тонкий, мурчащий почти рев. Она словно бы даже воодушевилась, чего не было с того самого дня, как они вдвоем пострадали у Каслвуда. Бейла ласково и нетерпеливо треплет драконицу по гребенчатой голове, чуть подталкивает, прося почти что распластаться книзу — нога заливалась болью, и вскочить в седло так, как она всегда делала это раньше, у Бейлы не вышло бы. Стиснув зубы, она впихнула ногу в стремя и по-новому завязала ремень, так, чтобы ступня ни за что не вывалилась. Она мешалась так сильно, что если бы это было можно, Бейла предпочла бы прямо сейчас остаться вовсе без ноги, разве что это не помешало бы полету. Лунная Плясунья взволнованно металась под седлом, изворачиваясь и силясь заглянуть Бейле в глаза. — Тише, девочка, тише, — Бейла пристегнула себя цепями к седлу, сначала двумя, потом, подумав, еще двумя. — Мы выкарабкались один раз, выкарабкаемся и во второй. Напоследок, перед тем, как взлетать, Бейла замирает, положив руку на вздымающийся в такт дыханию драконий бок. Джекейрис и Аддам, всего лишь два всадника — им ни за что не победить без ее помощи, пусть даже они и отпираются, не желая признавать очевидное. Бейла будет держаться на высоте, Лунная Плясунья все так же внимает каждой ее команде... Их имена впишут в историю. «Пламя и кровь», — повторяет про себя Бейла, наматывая на руку поводья. Лунная Плясунья мягко соскальзывает с камня, разворачивает крылья и с ревом вырывается из пещер Драконьего Камня. Солнце начинает садиться, мягкие лучи переливаются на светло-зеленой чешуе, и Бейла словно бы и не на бой летит, а на легкую вечернюю прогулку. Вдалеке виднеются силуэты Вермакса и Морского Дыма, Бейле и понукать драконицу не надо — она сама несется за ними вслед. Останавливаться поздно. Бейла забывает о боли в ноге и в руках, ей не до того. Куда больше ее волнует Лунная Плясунья, ее неровный полет, скорость, с которой ее тень бежит по волнам. Бейла боится за нее больше, чем за себя, и что бы ни случилось, они останутся вместе. Над Каслвудом она готова была умереть каждую секунду кровавого боя, и тут будет так же. Кровь ее крови, они связаны друг с другом с рождения, и смерть должны встретить так же — но лучше бы, чтобы это было не сегодня. Они набирают высоту, прорываясь сквозь облака и расширяя вид на залив. Бейла видит галеи издалека, ей кажется, что запах битвы — крови, железа, горящих тел и досок — уже здесь бьет ей в нос, но это, должно быть, всего лишь воспоминания о Каслвуде, который, скорее всего, будет вонять еще не одну луну. Умерших здесь будут вылавливать по всему заливу, море рассеет их пепел, унесет его, может быть, и до Эссоса... Бейла хочет, чтобы после боя Джейс накричал на нее, она хочет попробовать на вкус сначала его гнев, а потом и его самого. Битва горячит мужскую кровь, Джейс будет в ярости, Бейле хочется это почувствовать. Что-то, что отвлечет ее от воспоминаний о Каслвуде и в то же время будет их воссоздавать. Спикировав, Лунная Плясунья прижимает к себе наполовину сложенные крылья. Бейла пригибается, вдавливает себя в седло; сейчас они — одно целое. Бейла думает о Люке, вспоминает хруст его костей на драконьих зубах, свои слезы, свой крик. Лиссенийцы ее слез не увидят, она сама потопит их в морской соли и засыплет пеплом сверху. Жаль только, что она не увидела лица Джекейриса в тот момент, когда он почувствовал, что она тоже здесь. Было ли это тогда, когда Бейла вылетела с Драконьего Камня, или только сейчас, когда, опережая и его самого, и Аддама-корабельщика, Бейла атаковала первую галею?.. Лунная Плясунья, даже раненая, все еще словно бы быстрее Вермакса, или, может, Бейле так кажется. Как бы кстати сейчас пришлась Сейра верхом на Буре, их ни одна стрела не смогла бы догнать!.. — Dracarys! Паруса на галее вспыхивают, и уже через несколько секунд вся она охвачена огнем. Морской Дым, куда больше и Вермакса, и Лунной Плясуньи, одним пламенным всполохом поджигает сразу несколько — столб яркого пламени прорезает небо с запада. Разгорается закат, вместе с ним горят лиссенийские корабли, их паруса и мачты, люди, в агонии мечущиеся по палубам. Бейла слышит их крики, и ей хочется еще. Ей тоже было больно, и она сделает больнее. Ветер дует с юго-востока, и, на несколько мгновений скрывшись в облаках — как тягуче медленно Лунная Плясунья махала крыльями, какой быстрой она была прежде! — Бейла облетает флот, разворачивая драконицу и обрушиваясь вниз по движению ветра, который сделает часть работы за нее. Залп пламени раскатывается сразу по трем кораблям, вслед Бейле летят стрелы, но не попадает ни одна, а огонь, весело подхватываемый воздушными потоками, несется за ней следом. То, что поджег дракон, человеку не потушить. Они с Джейсом далеко друг от друга. Если бы они оказались рядом, Бейла увидела бы, как из темных, почти черных, его глаза под светом закатного солнца становятся янтарными. Чешуя Лунной Плясуньи светло-зеленая настолько, что местами кажется белой, а Вермакс зеленый, почти как весенняя трава. Бейла натягивает поводья, поворачивая Лунную Плясунью и маневрируя под ливнем стрел и арбалетных болтов, думая о том, как вовсе не похожие друг на друга Лунная Плясунья и Вермакс были дружны, играли вместе, были словно бы созданы друг для друга. Может, Бейла и Джейс вовсе уж и не такие разные?.. Может, их любовь просто еще не успела вспыхнуть — нужно лишь ей помочь?.. — Джейс! Ветер заглушил ее крик, унося его в сторону. Да и разве мог Джейс услышать ее на таком расстоянии?.. Бейла не знает, зачем она попыталась до него докричаться. Кажется, ей хотелось сказать ему, что, позволь он ей, она сама бы разожгла эту их любовь, была бы и пламенем, и ветром, что это пламя подхватывает. Она скажет ему, объяснится, когда они оба окажутся на берегу. Кто-то ведь должен начать, сделать первый шаг. Еще одна галея вспыхивает, Лунная Плясунья, хлопая крыльями, тяжело взмывает выше. Бейла чувствует ее усталость, она ведет ее наверх, думает спрятаться на безопасном от стрел расстоянии, чтобы дать драконице время восстановить силы. Сколько кораблей они уже подожгли? Залив пылал, дым заполонил воздух. Джейс и Вермакс распарывают воздух, огненные всполохи мечутся между кораблями, Бейла улыбается, видя его, продолжает натягивать поводья заходящимися старой болью руками и глупо улыбается вслед своему жениху, который этой улыбки, конечно, не увидит. Она пригнулась, уворачиваясь от арбалетного болта, пронесшегося прямо над ее головой. Другой, не замеченный ею болт, вонзился Лунной Плясунье в шею. Его кончик вышел с другой стороны, прямо между светло-зеленых гребней — Бейла в немом оцепенении смотрела на него, поначалу даже не чувствуя того, как они стремительно теряют высоту. Лунная Плясунья кричала, хлопая крыльями, хлещущая из раны кровь обожгла Бейле лицо. Ветром, несущимся под распластанными крыльями, их несло куда-то вбок, и вдруг все смешалось в единый безумный танец — поливающие огнем суда Вермакс и Морской Дым там, вдали, так, что видно лишь очертания фигур всадников, которые наверняка и ее, Бейлу, не видят, не знают, что она падает, — разливающиеся по небу солнечные лучи, солнце, катящееся за воду, скрывающееся словно бы одновременно с Бейлой. Вода была все ближе, и, кажется, прошло всего несколько секунд с момента ранения, просто они казались очень долгими. Джейс ничего этого не увидел. Лунная Плясунья распластывает крылья и врезается в воду с болезненным криком. Воронка от их тел тут же засасывает их обеих, Бейла уже ничего не слышит, их тянет вниз. В нее неслись стрелы, одна за другой, она их не видела, но чувствовала — как можно не почувствовать пробитую стрелой ладонь?.. А вода такая горячая, вскипяченная пламенем и горящими обломками соседнего судна, ею, Бейлой, подожженного, горячая, и крылья отчаянно сражающейся за жизнь своей всадницы Лунной Плясуньи заставляют ее бурлить. И стрелы, и арбалетные болты. Они вонзаются в эту воду, и половина из них достигает цели, и Бейла кричит, захлебываясь и понимая, что помимо крови Лунной Плясуньи воду в красный раскрашивает еще и ее собственная кровь. Драконица тонет, Бейла тонет вместе с ней, она прикована к ней цепями, которые и не собиралась отцеплять. Она умирает — надо же, как странно это понимать! Больно, ужасно больно. Сколько дыр в ней проделали лиссенийцы?.. И чего она бьется, если знает, что спасения ждать неоткуда?.. А Джейс все там же, наверху, он и не знает, что она здесь, похороненная под толщей вод. Он не узнает, как она погибла, не узнает никто. Море своих тайн не разглашает. Бейла видит темнеющие очертания Лунной Плясуньи, ее изогнутой шеи, раскрытой в отчаянном, печальном крике пасти. Ввинтившийся в воду арбалетный болт пробивает Бейле горло.

***

Предсмертные крики Давена Старка преследовали Сейру в кошмарах уже третью ночь подряд. Она вовсе не жалела о содеянном, и потом, дезертировавшему из Дозора Давену все равно было не выжить, его, так или иначе, ждала казнь. Кроме того, ей и сны-то снились редко, а кошмаров она ни одного вспомнить не могла. Однако горящий Давен Старк продолжал ей сниться, а вместе с ним — еще целая вереница какого-то горячечного безумия, терзающего ее с неделю или около того: резвящиеся в небе трехглавые драконы небывалых цветов; она, Сейра, зачем-то и куда-то бегущая по зимнему лесу, который все никак не желал заканчиваться; какие-то дети, окруженные толпой крестьян; овцы, лающие как собаки и прочее. — То ребеночку снится, — со знанием дела заявила Ния. — Волчье семя в тебе прорастает, северяне-то они от Первых Людей, еще магию помнят. Вот и насылают тебе видений. Сейра не знала, что на это сказать. Сны эти были тревожные и неприятные, смысла в них было не то что бы много (интересно, часто ли Кригану снились лающие овцы, раз он передал ей эти сны вместе с семенем?..), а мейстер Ульбер был обеспокоен течением ее беременности. Его волновало, что Сейра нисколько не прибавила в весе, что не испытывала тошноты — ее ни разу не вырвало, хотя срок тому был самый подходящий, Сейра помнила это по матери, которую на второй луне всегда тошнило особенно сильно, — что кожа у нее была бледной, аппетит плохим и так далее. И мейстер, и Ния не одобрили того, что Сейра была свидетельницей смерти Давена — Ния так возмущалась, что чуть не отшлепала свою воспитанницу фартуком. Сейра же думала больше о младшем Старке, о том, что она оставила его в живых, и тут ей точно так же покоя не было. Вдруг она допустила ошибку — ту же, что допустил Криган?.. И, ежели так, какова будет цена у этой ошибки?.. Однако разве могла Сейра принять иное решение? Она проклинала Торрхена Старка, ни разу не видя его, только лишь из-за собственных страхов, из-за разочарования в муже. Она не раз и не два думала о том, что этот мальчишка — угроза ее положению, что Север всегда будет до конца верен лишь тем, кто родился с волчьей фамилией, что для нее все будет проще, если его вдруг просто не станет... И вот у нее появилось возможность от него избавиться. И этот мальчишка, мало того, что был, как две капли воды, похож на Кригана... Он был ребенком. Она отчего-то думала, что встретит кого-то возраста Люцериса, северяне были довольно рослыми. Криган говорил ей, что для Старка Торрхен хилый. В свои десять он и впрямь выглядел не старше семи. Да и суть ли разница — десять, семь или тринадцать, разве смогла бы она сжечь его, будь он тремя годами старше?.. Сейра не поверила ни единому слову Давена Старка. Она видела, что он — всего лишь озлобившееся отребье, предатель и дезертир, что брешет, лишь бы не одному угодить в могилу. Для того, чтобы это понять, особой проницательности не было нужно. Однако Сейра не могла не думать о том, что, даже если все обвинения Давена ложны, а Торрхен — просто несчастный и одинокий ребенок, он остается наследником Винтерфелла в случае смерти Кригана... И если ее собственный ребенок не родится. Если же у нее будет дочь, возможно, Торрхен на ней женится, а возможно, что и нет — для Таргариенов такое родство было в самый раз, но северяне могли его и не одобрить. Сын будет иметь все законные права. И все это будет, только если она выносит это дитя, а пока Торрхен, главная угроза ее власти, был жив. Она хотела избавиться от него. Хотела... Но не смогла. Быть может, Сейру остановило осознание того, что, казни она Торрхена, между ней и Криганом уже никогда и ничего не будет нормально. Сейра едва знала собственного мужа, и все же знала достаточно, чтобы понимать — такого он никогда ей не простит. У нее ведь вовсе не было цели намеренно испортить отношения с Криганом, и, вполне может статься, им вместе еще проживать целую жизнь... Но на самом деле правда была простой — Сейра не смогла бы убить ребенка. У нее не было настоящих доказательств его вины, ни одного. Вести о смерти узурпатора-Эйгона приходят в Винтерфелл на четвертый день после казни Давена. Сейра и Рейна не ликуют. Сейра снова увязает в воспоминаниях о совместном с Эйгоном детстве, о Солнечном Огне, погибшем так глупо и бесславно — дракон, пусть с Бурей и не ладил, был сам по себе добрым, и, конечно, не заслуживал подобной смерти. Эймонд теперь был что король; Джехейрис — четырехлетнее дитя, Хелейна никакого политического веса не имеет, и только богам известно, что одноглазому безумцу может нашептывать его мамаша... Вот бы они друг друга в яде утопили, и Криган, наконец, воротился бы домой... И что тогда? Все заново? Может, она и злиться к тому моменту перестанет. После казни Давена ей стало одновременно и легче, и тяжелее — во всяком случае, на Севере стало на одну угрозу меньше. Ночью после вестей ей снятся море и отец. Во снах он приходил к ней редко, с каждым годом все меньше, и, если бы это было можно сделать, не проснувшись, Сейра удивилась бы. Они стоят на берегу, он держит ее за руку, тащит за собой. Сейра заходит в воду и ничего не чувствует, но отец продолжает вести ее, улыбаясь, и она идет за ним, пытаясь ухватить еще один миг его прикосновения. — Отец... — нерешительно бормочет Сейра. Здесь, во сне, он был все так же молод, как и в день своей смерти, но сколько же лет ей самой? Она хочет сказать что-то еще, и, кажется, говорит, но слова размываются то ли в шуме волн, то ли в непонятной дымке, порой окутывающей сновидения. Сейра отчетливо понимает, что спит, и просыпаться ей не хочется. Пусть хотя бы в несуществующем мире она еще немного побудет с близким человеком, с которым она никогда уже не встретится наяву. Может, Люк и бабушка тоже где-то неподалеку?.. Она хотела бы их обнять. Отец останавливается, берет ее за обе руки. Уровень воды доходит Сейре до пояса, и море отчего-то неприятно-горячее, обжигает живот, вода вязкая, похожая на кипящий бульон. Сейра хочет выйти, ей будто бы больно, но отец не двигается, когда она пытается потянуть его с собой на берег. Очертания сна хаотично меняются — теперь вокруг них не скалы, а что-то вроде леса, море превратилось в подобие лужи, и черты отцовского лица начинают размываться следом, вместо него Сейра вдруг увидела Бейлу. Дальше было что-то еще, но она этого уже не запомнила. Боль, казавшаяся ненастоящей, усилилась, и Сейра поняла, что уже не спит. Морок рассеялся, но ни боль, ни ощущение чего-то горячего не были наваждением. Застонав, Сейра кое-как села на кровати и резко откинула одеяло. Уже начинало светать, и огромное кровавое пятно на простыне было видно до ужаса отчетливо. Лежащая в ее ногах Соль, проснувшись, задвигала носом, а затем вдруг испуганно заскулила. «Умер», — думает Сейра. Умер — и все. А может, он и не жил вовсе, этот ее ребенок, отравленный ее нелюбовью и ею же вытравленный. Сейра долго-долго смотрит на это пятно, не шевелясь, а потом зовет служанку. Та, увидев это, громко охает, прижимая руки ко рту, а Сейра продолжает сидеть в той же самой позе, только ноги немного сводит. Живот раздирает болью, и кровь, кажется, по-прежнему течет. Когда приходит Ульбер и как-то очень по-отечески начинает хлопотать вокруг, Сейра вдруг не выдерживает — ей становится и грустно, и страшно, хочется сжаться, чтобы как-нибудь остановить это. Мейстер уходит ненадолго, приносит какой-то отвар, резко пахнущий травами, Сейра залпом выпивает его и тут же сжимает зубы — ее едва не рвет. — Почему так много крови? — тихо спросила Сейра, чувствуя себя совсем жалкой. Она никогда прежде не думала о том, как происходит выкидыш. Роды без крови не обходились, но то роды, а здесь... — Так всегда бывает, принцесса, — мейстер Ульбер укрывает ее попоной. Он печален, как никогда до сих пор. — Я дам вам макового молока. Вы должны отдохнуть. Сейра послушно ложится в перестеленную постель. Что случится с простыней, измазанной в крови ее ребенка? Ее, наверное, сожгут?.. Мейстер спрашивает, желает ли она поговорить с кем-либо, неловко утешает ее, гладя по плечу. Но Сейре хочется побыть одной, она просит Ульбера уйти, и тишина давит на нее, но и слушать кого-либо, даже Рейну, у нее нет никаких сил, ей слишком плохо. Она вовсе не желала этого ребенка, но теперь, когда в ее чреве было пусто, ей было невыносимо больно — боль была не столько телесная, хотя живот словно раскаленными щипцами рвало, столько душевная. Во всем этом была какая-то закономерность, такое не могло произойти просто так. Сейра не желала его, и он вышел из ее чрева нерожденным. По ее вине — разве могло быть иначе? У матери не было ни одного выкидыша, хоть Висенья и родилась мертвой, но до того она подарила жизнь шестерым детям, и все они были здоровы, и она любила каждого из них задолго до рождения. Сейра не чувствовала ничего, не верила, что в ней есть дитя, и, отверженное, не нужное собственной матери, оно покинуло ее тело. Выходит, она — убийца?.. Может, так ее наказали боги? За то, что хотела убить Торрхена Старка? Пусть и не из праздной жестокости, но разве может она отрицать, что у нее были такие мысли — что если бы Криган избавился от Торрхена еще много лет назад, ей не пришлось бы сейчас мучиться с этой проблемой?.. Разве не она в своей голове называла этого мальчика тысячей злобных имен?.. Разве не она увязла в своем мелочном страхе, в своей ненависти?.. Сейра летела в Темнолесье, раздираемая сомнениями, она сидела там, глядя в перепуганные детские глаза, и отчаянно не понимала, что ей делать, и все же она думала, она допускала вариант того, что мальчик будет казнен вместе с изменником-братом... Коли так, Торрхен Старк и впрямь не виновен, а она поплатилась за свои мысли. Жизнь за жизнь. Кто знает, что случилось бы с ней потом. Может, терзаемая бесконечным чувством вины и поглощенная скорбью, Сейра в конце концов сошла бы с ума. Она уже не впервые думала, что такое случится, можно сказать, она была уверена в этом. Однако ранним утром два дня спустя в Винтерфелл прилетает ворон оттуда, откуда его никто не ждал. Удерживающий Харренхолл Деймон требовал Сейру немедленно прилететь к нему для помощи в военной кампании. Когда Сейра взяла письмо в руки и сломала личную печать Деймона, ее будто бы пронзило какой-то безумной, отчаянной надеждой. В изящном почерке она опознала почерк мейстера — они всегда писали с такими крючками, — Деймон ненавидел писать письма, предпочитал диктовать. Сейра садится за стол, зачем-то хватается за его деревянный угол и тут же шипит от боли — поставила занозу. Рейна взволнованно читает, перегнувшись через ее плечо, касается пальцем личной печати Деймона, волнуется и прокусывает до крови губу. Сейра же чувствует болезненное почти ликование. В Харренхолл. К Деймону, к семье! Не сидеть больше здесь, в этом треклятом замке, не думать о Кригане, о ребенке, которого она потеряла — ни на что не годна оказалась как женщина... О чем еще рассуждать? Конечно, она полетит, само собой, и думать нечего. И на этот раз ее никто не остановит, пусть хоть весь Винтерфелл костьми на пути ляжет. Приказы короля не оспаривают. Рейна, однако, приходит в ужас. Мейстер Ульбер, разумеется, тоже, как и, должно быть, все кругом... Когда они об этом прознают. Сейра спешно собирает дорожную сумку, мрачно думая, что если ее вздумают запереть, она выпрыгнет из окна башни и будет ползти до Бури хоть бы и с переломанными ногами. Слава богам, Джимс Райдер еще спал — с него сталось бы попытаться запереть Сейру в каком-нибудь подвале. — Это небезопасно, — просит Рейна умоляющим голосом. Она узнала о письме только лишь потому, что они с Сейрой завтракали вдвоем, иначе Сейра предпочла бы, чтобы кузина и вовсе узнала последней. — Сейра, прошу, одумайся. Ты едва на ногах стоишь! — Я не могу его ослушаться, — Сейра качает головой. — Разве ты не сделала бы то же самое?.. — Выжди несколько дней! Случись что, тебе никто уже не поможет! Живот вновь начинает крутить. Сейра бы соврала, сказав, что чувствует себя хорошо — пекло, она вообще не верит, что она может хоть когда-нибудь почувствовать себя хорошо, — но сейчас кажется, будто лучшее, что она сможет сделать, это улететь. Они с Бурей нужны на Юге. Ребенка больше нет, нет нужды беречь себя, нет смысла убиваться и плакать, лучше спасти то, что еще можно спасти. — А еще через несколько дней нам всем смогут помочь только боги, — кажется, она попыталась пошутить, но получилось плохо. — Боги тебя не воскресят! Нет, я прошу, это же просто безумие... — Рейна, — Сейра вздыхает, берет ее за руку. — Тогда, когда пришло письмо про... Про Люка, ты была права, я признаю. Но сейчас... — А то, о чем говорил тебе лорд Старк? — лицо у Рейны каменеет. — Железнорожденные, одичалые? Сейра устало роняет ее руку, хватается за голову. Живот ноет, ее тошнит, лоб намок от пота... И заноза под пальцем. Она тоже болит. Провались оно все в пекло. — Пусть они встретятся и поимеют друг друга, — со злобой пробормотала она. — Один другого, или по кругу, пусть делают, что хотят. Во всем Вестеросе идет война, Рейна. Я не могу трястись от страха, выслеживая дикарей или пиратов. — Ты должна остаться, — шепчет Рейна. — Так нельзя, Сейра. «Ты говоришь это, потому что у тебя нет дракона», — думает Сейра, отчаянно закусывая губу, только бы не произнести этого вслух. Рейна бы никогда не простила ее за такие слова. — «Тебя не понять меня... нас, наездников. Северяне и раньше уходили на войну, одичалые нападали и прежде, но все их набеги были отражены. Отразят и этот». На Юге дракон сейчас куда важнее. Сейра собрала дорожную сумку, перекинула ее через плечо. Мыслями она была уже в Харренхолле. Деймон сказал вылетать тотчас же — она сделает, как он велел. Благо, сейчас раннее утро... До темноты она добраться не успеет, но путь прямой, она не собьется и, скорее всего, достигнет Харренхолла на рассвете, останавливаться где-либо будет небезопасно. Деймон в письме сказал то же самое. — Все будет хорошо, — говорит Сейра, затягивая ремни полетного костюма. — Я вернусь, как только смогу, бояться нечего. Деймон меня защитит. Сейра долго гладит разволновавшегося волчонка, просит Рейну приглядывать за ним. Взять с собой Соль она не может, хотелось лишь верить, что за время отсутствия та ее не забудет. — Ты совершаешь ошибку, — голос у Рейны вовсе не такой уверенный, как тогда, в криптах. Она уже понимает, что не сможет отговорить Сейру, и потом, с приказами короля не спорят. — Не поминай лихом, — улыбка у Сейры выходит перекошенной. Сейра спешит: чем быстрее она покинет замок, тем лучше. Буря, хвала богам, сытно позавтракала, растерзав трех овец, и была, разумеется, рада полетать. Сейра тоже рада возможности покинуть ненавистное место. — Sōvēs,— кричит она, и сама же слышит в этом крике подобие какого-то извращенного счастья. Сейре просто хочется верить, что все, мучившее ее, останется, наконец, позади. Что на Юге она забудет про окровавленную простыню с ошметками неродившегося ребенка, что, помогая Деймону, она залечит свои душевные раны. Белые крылья взрезают небо. Сейра не оборачивается. ...День проходит, она летит, нет, мчится так, будто кто-то за ней гонится. Сейра вжимается в седло, понукает Бурю, вынуждая ее мчаться еще быстрее. Она и сама не знает, что заставляет ее нестись вперед с такой скоростью, не знает, от чего хочет убежать. Она почувствовала облегчение, оставив Винтерфелл позади, и ни разу не посмотрела на замок, будто бы неведомая сила могла притянуть ее обратно. В лицо бил злой ветер, холод пробирал до костей, тот самый холод, что не оставлял Сейру ни на миг жизни даже в прогреваемом подземными источниками Винтерфелле. Может, этот холод вызывали и не снега, а что-то внутри самой Сейры?.. Может, так ее тело отторгало выпавшую ему участь, сопротивлялось тому, чему сама Сейра сопротивляться не могла? Прочь, прочь отсюда, прочь. Буря чувствует нервозность всадницы, нервничает и сама, излишне резко ныряет вниз, рвет поводья. Сейра ярится на себя и на дракона, ее эмоции вклиниваются между ними так, как никогда до того. Клокочущая в груди тупая ярость мешает разумным попыткам успокоить хотя бы Бурю — Сейра лишь в очередной раз подстегивает ее, они несутся с небывалой скоростью, так, что если бы не ремни седла, Сейра уже давно слетела бы с драконьей спины. Ей хочется как можно скорее оказаться в Харренхолле, рядом с Деймоном. Сейра сделает все, что он велит, хоть в Божье Око бросится, хоть побежит на Вхагар с заточенной палкой. Все, что угодно, только не быть в Винтерфелле, не изводить себя, не видеть очередного ворона с очередным письмом. Мысль о погибшем ребенке мелькает в голове и исчезает так же быстро, как и появляется. Она уже ничего не может изменить. С Деймоном она будет в порядке. Деймон никогда не позволит ничему плохому случиться с ней, он умрет за нее, если потребуется. Может, ему тоже просто хочется видеть ее подле себя?.. Наверное, он не доверяет Кригану. Сейра не смотрит вниз. Она никогда не боялась высоты — едва ли такое возможно, когда летаешь с малых лет, — не боится и сейчас, но в безопасности себя не чувствует. Ей представляется, как из-под облака выныривает уродливая тень чудовищной Вхагар, раззявив зубастую пасть, как Буря истошно кричит, пытаясь не угодить в ее челюсти. Что видел Люк перед смертью? Что сделала с ним Тессарион? Что от него осталось?.. Криган не рассказал, как он погиб. Люк мог упасть с Арракса, мог сгореть заживо, ему могло оторвать голову, ногу или руку... Чем он заслужил свою смерть, а чем Сейра заслужила свою жизнь? Почему ценой чужой алчности стал совсем еще юный мальчик?.. Ветер сдирает с лица Сейры слезы, и, кажется, превращает их в льдинки. Чтобы не быть замеченной, Сейра не снижается, проносясь сквозь облака и то и дело воспаряя над ними. С каждой секундой усталость сказывается все отчетливее, берет свое и голод, но остановка, как и сказал Деймон, может быть опасной. Кто знает, на что способны разоренные войной простолюдины. Неприветливый неуютный Харренхолл кажется сейчас лучшим местом на свете. Все, пожалуй, лучше, чем Винтерфелл. «Если бы я знала, что меня ждет на Севере, согласилась бы на этот брак?..», — думает Сейра, и мысль исчезает в пустоте, будто бы унесенная вместе с ветром. Если бы она знала, с какой остервенелой радостью будет улетать с Севера, то... Что? Что бы она сделала? Конечно же ничего. Бессмысленные в своей бесконечности размышления. Воздух должен теплеть по мере того, как внизу сменяются земли, но этого отчего-то не происходит. Сейра кое-как разминает совершенно занемевшие пальцы, усталость мешает ей соображать трезво. Садиться нельзя... Но ей плохо, голова кружится, и холод только обостряет эти странные ощущения. Сколько часов она провела в воздухе?.. Странно, как только она не уснула в седле, полет казался бесконечным, особенно когда пришла ночь, а Сейра снизилась лишь единожды, на закате, у маленького озера, и то лишь на несколько минут. Буря волнуется, у Сейры на волнения сил уже нет. Она думает только о Деймоне, как окажется, наконец, в кровати, а потом хоть сразу в бой — только бы выспаться... И все еще болит живот, и глаза режет от ветра, а внутренняя сторона бедер, кажется, уже в кровь стерта за эти почти что сутки в седле. В своих подсчетах Сейра не ошиблась. Небо посветлело, и меньше чем через час — должно быть, — вдали, в медленно расступающейся тьме, замаячил силуэт гигантского замка. От радости Сейра готова расплакаться. Черные башни проклятого замка будто бы тянут к ней свои уродливые пальцы, но она отмахивается от глупых мыслей, особенно когда, подлетев ближе — Буря махала крыльями будто уже из последних сил, — увидела на стенах стяги Рейниры. — Мы на месте, — выдыхает Сейра хрипло. Буря вымоталась, она это чувствует, и немудрено. Драконица издает усталый рев и начинает снижаться во внутреннем дворе. Сейра нетерпеливо ерзает в седле, смотрит на землю как на самую желанную из всех вещей. Стыдно ощущать, что под бриджами, между ног, было мокро — еще вчера кровило, и это, видимо, снова кровь. Принять бы ванну... Но сначала, конечно, спать. Вот бы Деймон вытащил ее из седла, у нее все тело так затекло, что, кажется, сама она уже не встанет. Буря приземляется тяжело и тихо, едва ли не обрушивается на землю. На несколько секунд Сейра закрывает глаза, пытаясь унять резь, по щекам бегут невольные слезы. Придя в себя, она оглядывается по сторонам, снова натыкается взглядом на материнские знамена, смотрит на людей на стенах и во дворе... И на то, как они наставляют на нее луки и арбалеты. Сейра понимает это не сразу. Она сначала даже думает, что ей мерещится. А потом голова раскалывается самым ужасным из всех возможных драконьих голосов. Сейра не спутала бы Вхагар ни с кем иным. «Назад… В небо, ну же…», — перед глазами все плывет. Вместо команды с губ срывается жалкий стон, и, едва только Сейра заново сжимает поводья, арбалетчики прицеливаются, и их больше двадцати. С такого расстояния никто не промахнется. — Отпусти поводья, — можно было подумать, что она и впрямь уснула. Сейра надеялась, что никогда больше не услышит этого голоса. — Успокой дракона, и я ее не убью. Буря издала протяжный рев, собираясь и готовясь атаковать. Руки у Сейры дрожат, но она как может спокойно гладит Бурю по чешуе, понимая, что лучшее, что она сейчас может сделать — подчиниться. Эймонд медленно обходит их по широкому полукругу, на лице у него — торжествующая улыбка. — Рад встрече, — говорит он. Не в силах совладать с собой, Сейра прижимает к лицу ладони. Невозможно было поверить, что она сама же прилетела к нему в ловушку.