Сборник "Кинктобер 2024"

      Солнце только опускалось за горизонт, впереди была вся ночь – и они делали все в спешке, она скользила в каждом движении. Спешка – или нетерпение? Может, и то, и другое? В конце концов, впереди была целая ночь, и эта же ночь была последней.       Вышитая лента выскальзывала из непослушных пальцев, девушка цепко сжимала его предплечье, а он поддерживал её снизу, пока Такицхетек и Фаен торопливо обвязывали свои руки оберегом в богами забытом ритуале. Боги, может, и забыли – а Фаен помнил. В окне комнаты принцессы виднелся древний храм, перед ним стояла светлая жрица, перед ней – паладин клятвы верности. Они больше, чем кто-либо другой имели право совершать этот обряд, в глазах богов они были чисты. А в глазах друг друга – отчаянными дураками, которые даже в последние часы собственной жизни стали бы играть по правилам.       Может, только так игра становилась для них интересной.       Юные влюбленные сбивчиво шептали клятвы, пока заходящее солнце озаряло золотую вышивку на обереге, словно навечно заковывая их договор в металл. Их вечность была скоротечна и условна, впервые ни один, ни другая не думали, что их ждет за ее пределами, но все равно клялись – и даже были почти честны.       Когда солнце село, друг на друга в неверном свете свечи глядели рукоповязанные муж и жена, обрученные древними законами с большой земли. И впереди, между рассветом, с которым Фаен сядет на корабль и отплывет, и скоротечным сейчас, их ждала целая ночь – их первая и последняя брачная ночь.       После недолгого молчания, воцарившегося, когда все необходимое уже было сказано, паладин тихонько вздохнул, набираясь храбрости, и, сжав локоть возлюбленной, наклонился к ней за поцелуем – как будто вслепую нырял в воду, надеясь, что та удержит. Жрица посмотрела ласково, прежде чем податься ему навстречу, доверчиво закрывая глаза, и одной лишь кожей почувствовала, как трусливо дрогнули его губы, когда встретили ее. Ей тоже было страшно, но она точно знала: она этого хотела. На закате зачарованной бесконечности ее существования она хотела, чтобы их близость ознаменовала начало ее настоящей жизни.       Их руки неловко столкнулись, когда Фаен и Таки оба потянулись к лямке ее платья. Юная женщина смешалась, как и ее неопытный супруг, но она все же уступила эту честь ему, чтобы тот неловко спустил платье по ее плечам, обнажая тёплому воздуху ее аккуратную мягкую грудь. Ткань собралась на ее локтях, все ещё согнутых, пока она цеплялась за плечи Фаена, и когда осознание пробилось через пульсирующее жаром в щеках смущение, она наконец опустила их, давая одеянию полностью соскользнуть с ее тонкого тела. После этого на ней не осталось ничего, кроме украшений на запястьях да в заплетенных на их островной манер волосах. Как это оказалось... Быстро... Фаен смущённо поджал губы, пока его взгляд метался по всем неизведанным ранее изгибам. Воспитанная в нем книгами и розгой стыдливость шептала, что все сие действо есть грех в глазах богов, грязный обманный трюк, чтобы удовлетворить то низменное, что тянуло его ко дну. Но разве могло это быть грехом, если перед ним стояло самое светлое и невинное существо на свете, а он был научен принимать только честные и справедливые решения?       Разве могла быть несправедливость в исполнении единственного их желания, если ради него они скрепили себя обручальными узами в глазах богов?       Таки, пугаясь собственной решительности, осторожно распоясала свободную рубаху и стянула ее через голову полуэльфа, взлохматив и без того беспорядочные светлые кудри. Худой на вид даже под своими привычными доспехами, в таком первозданном виде он был жилист и казался миниатюрной девушке таким надёжным и крепким, наверное, был силен, раз таскал на себе такую броню... И он поспешил показать, что силен достаточно, в самый раз для того, чтобы, подхватив девушку на руки, отнести ее к постели и усадить на льняные простыни.       А затем, не зная, с чего же начать, Фаен сделал то, что умел лучше всего на свете: преклонил перед ней колени.       Юная жрица выглядела как прекрасное творение ночи, с ее угольно-черными волосами разметавшимися по плечам, и широко распахнутыми темными глазами. Как милосердное божество она протянула к паладину руки и обняла его лицо, а он, чуть помедлив, положил свои руки поверх ее. Зарылся в нежные ладони носом и поцеловал. А затем ещё, ещё – переходя на запястья, медленно подбираясь к ее локтям, заставляя девушку склоняться все ниже, пока его лицо не оказалось у ее, сиреневая прозрачность его глаз против темной бездны ее.       Фаен нежно, с почтением коснулся ее лица, очерчивая тонкие линии подушечками пальцев. Вдоль челюсти он спустился к ее шее, потом к ключице, свернул к плечу... Милосердные боги... Он не знал, как люди вообще решались на большее, когда оказывались с кем-то наедине.       То есть, нет, конечно, он знал, как это работало, например, у его матушки в борделе: там людьми двигала похоть и алчность, злая и порочная. Но... А как с супругами? Что людьми двигает, когда любовница настолько безупречна, что боишься ее замарать? И сработают ли знания, вынесенные из самых дрянных мест, в чем-то настолько чистом?       Ему пришлось стиснуть зубы и надеяться. Потому что раз уж он сегодня был ее супругом, он должен был быть для Таки опорой и поддержкой, он должен был знать что делать.       Он мягко шептал ей, что сперва ему нужно будет подготовить ее: касаться там, где раньше не касался никто, а ей придется быть честной с ним и рассказывать обо всем, что заставляет ее вздрагивать. Даже если одного лишь признания, что ей нравится чувствовать его пальцы на своей шее, было достаточно, чтобы заставить Фаена отчаянно покраснеть. Когда он предупредил ее – и напомнил, что нужно делать себе, – он всё-таки осторожно коснулся ее груди. Взвесил ее в ладони, прежде чем нежно огладить... И спуститься по телу вниз, пересчитывая девичьи ребра. Не хватило совести сжать ее, слишком уж это было бы похоже на жадных до женских тел "отдыхающих" в борделе. Жадность была ему незнакома, а вот желание одарить ее, вознести, поклониться ей – были. И узнай об этом орден, они бы сказали, что второе хуже.       Таки осторожно уперлась в мужские плечи, пока он узкими ладонями рисовал узоры на миниатюрном женском теле. Ее кожа покрывалась мурашками под его пальцами, она мелко дрожала, не зная, что тому виной: вечерняя прохлада или то, что руки у Фаена были прохладными, как вода в тенистом ручье. Когда его ладони спустились к животу, она несмело развела ноги. У нее тоже были... Советчицы. Учительницы, если угодно, и конечно они рассказали ей, что больше всего заинтересует мужчину. Впрочем, Фаен, заметив ее маленький маневр, отреагировал совсем не так, как пророчили опытные женщины: вместо бурной радости он почему-то зарделся, возвел очи к потолку и пробормотал тихую молитву на своем, непонятном ей языке. И было в этом что-то, отзывающееся приятной горечью на языке: ее мужчина молил своего бога о прощении за то, что сегодня она затмила его в глазах паладина – а он позволил ей с радостью.       Когда его дрожащие руки легли на ее бедра, Таки все же не справилась, дала слабину: на поверхность ее безмятежной маски пробилось волнение, страх... И юный паладин немедленно почувствовал себя виноватым перед ней. Она не должна была бояться с ним, ни одна женщина не должна испытывать страх рядом с достойным мужем, даже если сам он был в ужасе – от собственной неопытности и этой бессмысленной глупой трусости. И тогда, набросив на себя вид полной уверенности в своих действиях, Фаен наклонился к ней и оставил невесомый поцелуй на бархатистой коже ее живота. Достойный муж бы верил в то, что утешение сработает, и продолжил бы делать, что должно, – но он не удержался и посмотрел вверх: увидеть, убедиться, что все сделал верно... И его сердце сжалось, когда в ее глазах он увидел... Не доверие, наверное, а смирение. Мягкое всепрощающее принятие, как на иконах святых дев. В этот раз молитва, сорвавшаяся с его губ, была к ней – и к ней одной. И с ней на устах он склонился к ней снова, прокладывая путь из поцелуев мимо пупка и к нежной плоти ее бедер.       Таки поджала губы, когда его дыхание коснулось ее лобка, так невинно заросшего короткими завитками волос. Фаен изучил зрелище с трепетом в сердце: это было так много лет назад, но он ещё помнил безупречно гладкие, поблескивающие от масла тела бордельных... Мастериц. Они были опытные, вышколенные – совсем не такие, как жрица перед ним. Она была невинна и прекрасна, и эта красота была много убедительнее, чем та, к которой так стремились другие.       Фаен так и не решился ласкать ее так, как, знал, иногда делали мужчины, от которых женщины были без ума: было страшно, стыдно – а если он сделает что-то не так? Он только наклонился к ней, чтобы оставить над нежными розовыми губами между ног всего один мягкий поцелуй, боготворя ее, как священную икону над алтарем, и отстранился, чтобы подняться и присесть на постель рядом с ней.       Женское тело чувствительно, его нужно лишь не бояться касаться – он бормотал это беззвучно, вспоминая науку бордельных шлюх, как библейские псалмы. Его длиннопалые руки скользили по ее телу невесомо, и хотел бы он, чтобы это была отработанная опытом непринуждённость, а не его собственная трусость. И всё-таки Такицхетек тихо вздрагивала и вздыхала, пока он касался ее, а значит, он что-то делал правильно.       Она аккуратно склонилась в его объятия и положила голову ему на плечо, влюбленно заглядывая в глаза, пока кончики его пальцев рисовали на ней дорожки, ведущие вниз. Сердце в его груди билось так быстро - наверное, она чувствовала кожей... Интересно, а что было у него на лице? Страх? Голод? Или такая же любовь?       Его рука спустилась к ее горячей промежности, и девушка едва заметно напряглась. Фаен едва ощутимо коснулся губами ее волос и раздвинул тонкие складки кожи пальцами, только отдаленно представляя, что он пытается нащупать. Нащупал все равно: пальцы совсем чуть-чуть скользили по горячей плоти, и он, наконец, понял, что имели в виду бордельные работницы, когда завлекали клиентов соблазнительным "я уже вся намокла!" Однако, как только он отыскал щёлочку ее входа и попытался осторожно растянуть ее пальцем, он понял, что скользкая влага покрывала ее только снаружи: слишком мало, чтобы успокоить боль и неудобство, которые он собирался ей принести.       Фаен стиснул зубы, оглядываясь в поисках решения... И, задув масляную свечу на полочке у кровати, решительно погрузил в теплое масло пальцы, чтобы следом в наступившей темноте мазнуть ими по женской промежности. Про масло он тоже знал от дражайшей матушки и ее коллег, и только надеялся, что цветочный аромат свечи подсказал ему правильно: оно бы не навредило ей.       В этот раз его палец проскользнул в нее плавно и легко. Таки испустила дрожащий вдох и вцепилась в его предплечья, пряча лицо в его шее. Ей не было больно, в этом она поспешила заверить своего молодого супруга почти сразу. Но странные, незнакомые ощущения сбивали с толку. Ей и так много нового пришлось узнать о себе, пока он исследовал ее обнаженное тело: что она не может не дрожать, когда его руки касаются позвоночника, что в животе становится тепло, а между ног тянет, когда он смотрит на нее, пока целует ее повсюду. А теперь вот пришлось мириться с тем, что там, внутри, тоже было что-то, что могло чувствовать, чего могли коснуться... И все в груди замирало от мысли, что именно ему она позволила до этого чего-то добраться.       Сквозь сгущающийся в голове туман Фаену становилось все сложнее вспоминать заученные на словах инструкции. Что можно, чего нельзя – такие важные детали смазались, и действовать пришлось наугад. Таки тихо пискнула, когда в ее тугое лоно скользнул второй его палец, двигаясь медленно, осторожно заставляя ее привыкнуть к его присутствию внутри. Ее мускулы мелко подрагивали под его нажимом, и в ответ на неловкие движения его запястья юная женщина настолько же неловко двигала бедрами, то ли стремясь уйти от странных ощущений, то ли их распробовать.       У Фаена кружилась голова. От страха. А ещё от ее запаха, наполняющего нос. Она пахла, как прекрасные островные лилии, которые росли в ее саду. А ещё ароматным маслом из свечи, смешанным с мускусным запахом реакций ее тела. Он и не знал, что запахи могут так действовать на людей, особенно когда были они... Неоднозначными. Не неприятными, но разве запах чужого тела может считаться приятным? Пока он думал, он и не заметил, как сам тихо постанывает в ее макушку от того, как его пробудившееся мужское достоинство трётся о грубоватый лен его бриджей. А раньше казался гораздо мягче... Он слишком не привык, Боги, как же это все было стыдно... И поэтому, только поэтому, вовсе не потому, что он до смерти хотел узнать, как она будет ощущаться вокруг его члена, а не его пальцев, он захотел поторопиться.       Осторожно уложив девушку на постель, он хотел было расшнуровать белье, но Такицхетек успела первая и, протянув к нему руки, раздела его сама – как сделала бы любая хорошая жена. Фаен неловко опустился на нее, оказываясь с ней лицом к лицу... И смазанно поцеловал, чтобы отвлечься от роя мыслей, наводнивших голову, когда он почувствовал, как ее плоть смыкается вокруг него. Это было грязно, грешно, это был почти обман, обходной путь, использовать который было низостью: он был виноват перед ней и перед своим Богом, он поддался всему самому низкому, что было в человеке...       И все это вылетело из его головы, когда Таки с тихим беспомощным всхлипом зарылась пальцами в его волосы, притягивая к себе ближе и ища в нем защиты – от него самого, или от будущего, ожидающего их за пределами этой ночи. И Фаен понял, что, пусть он и совершил грехопадение, его душа была спасена. Потому что падал он не в ад – а к ее ногам, и ее прощение было надёжнее самой святой из индульгенций. Очередное богохульство, в который раз за эту ночь... Но его это уже не волновало.       Наверное, он был с ней нежен: он не мог сказать за неимением опыта и неумением иначе. По крайней мере, чем больше он двигался с ней, сперва неуклюже, потом все ритмичнее, тем больше он понимал из тех рассказов, которые слышал. Находил места, кожей чувствовал, когда она отзывается на него. Это заняло время, но он понял, что делать с пальцами, чтобы заставить жрицу спутанно молиться каким-то своим духам, которые, как он знал, были куда снисходительнее к их детской шалости.       Медленно и осторожно юные муж и жена теряли голову в объятиях друг друга, впервые исследуя то, чего им больше никогда, наверное, не доведётся испытать. Фаен помнил, как Таки плакала, прижимаясь к нему всем телом, и клялась, что это не от боли – он знал, что не от этого. Был бы умнее – плакал бы тоже. А когда они вместе отыскали все ее чувствительные точки, и он готов был шагнуть с ней через край, она все никак не могла перестать просить его оставить последний прощальный подарок – молить тихо и сбивчиво на своем языке о том, на что он ни за что не должен был соглашаться. Он тихо отвечал ей на языке большой земли, ласково и с любовью, чтобы она не разобрала неоспоримый отказ за его нежным тоном.       Когда все кончилось, Фаен долго лежал с ней и рассматривал ее в темноте: искаженный ночным зрением свет делал ее силуэт почти нереальным, серебря ее кожу. Думал, что понял, наверное, что же руководит возлюбленными, когда они ищут близости: жадность, только совсем другая. Не жадность пьяницы, тонущего в бочке с вином, а жадность святого, которого замуровывают в стену монастыря: надышаться, увидеть солнце, прежде чем все поглотит мрак. Не порочная жадность, но такая, которая заставляет стремиться к жизни.       И все его грехи от этого казались такими несправедливыми и незначительными, что впору было складывать меч и доспех и покидать орден... Как жаль, что уходить пришлось раньше, чем он до этого додумался.       Прежде, чем дать ей одеться, Фаен крепко закрыл глаза, словно чтобы отделить ту Таки, с которой только что был, от светлой жрицы Такицхетек, принцессы далёкого острова. Но из спальни они все равно вышли вместе, держась друг за друга не руками – одними лишь мизинцами... И позволили увидеть это всем. И не отпускали до самого выхода из города, где расстались. Фаен ушел к кораблю вместе с другим героем, Таки – готовить подарки к отплытию. Это был предпоследний раз, когда юные супруги виделись.       Когда настал последний, они не посмели даже поцеловаться на прощание. Друг напротив друга на побережье в нежных лучах рассветного солнца стояли паладин и светлая жрица.