Витраж воспоминаний

Сергею часто говорят, что он «хороший». Кузя постоянно это повторяет, на что Гермес Аркадьевич из раза в раз одобрительно кивает, соглашаясь; в Управлении коллеги и начальство то и дело повторяют это странное слово в его адрес, не то составляя характеристику, не то просто обсуждая за глаза — обсуждают они всех и каждого, вообще-то, не только Сергея, но только он удостаивается этой странной характеристики. Даже люди, с которыми Сергей вынужден пересекаться по работе, свидетели и жертвы, с которыми он говорит — и те нет-нет, да и замечают, что Сергей «хороший». Иногда Сергею кажется, что еще немного, и он потеряет смысл этого слова. Он хороший кто? Хороший друг? Хороший работник и коллега? Хороший человек? Колдун? Хозяин?.. Нет, уж вряд ли хозяин — Владимир ни разу не говорил Сергею ничего подобного. То ли не считал «хорошим», то ли чувствовал, что еще немного, и у хозяина начнется аллергия на это слово. И Сергей был безмолвно благодарен Владимиру за это. Хоть для кого-то он не «хороший» — или, по крайней мере, не в слух. «Хороший». Что это вообще должно значить?! Сергею бы, вообще-то, перестать зацикливаться на этом. Сергею бы думать о расследованиях и о связи с Владимиром, что в последнее время становится все крепче; Сергею бы выбросить всю эту чушь из головы. Мало ли кто и что о нем думает? Вот только в конце дня на службе он снова споткнулся об это слово, когда граф Булгаков, проверяя принесенный еженедельный отчет, кивнул: «Хорошо». Ломая в очередной раз голову над этой нелегкой задачкой своей хорошести в чужих глазах, тем же вечером, уже дома, Сергей разбивает кружку. Хотел бы он сказать, что случайно, что она просто выскользнула из пальцев, когда он наливал чай, но… Правда в том, что чашка, только что наполненная чаем, летит в стену, а Сергей судорожно сжимает ладонь в кулак, заставляя себя глубоко вздохнуть и успокоиться. И — судорожно извиниться перед Владимиром, который так не вовремя заглянул на кухню. — Вас что-то беспокоит, — это даже не звучит как вопрос, и все, чего хочется Сергею — это огрызнуться: «Какая проницательность». Вместо этого Сергей прикусывает язык и, кивая, наблюдает за тем, как Владимир опускается на пол, чтобы собрать осколки. Несколько мгновений стоит, завороженно наблюдая за этим, но потом опускается рядом, ворча под нос, что он и сам справится. — Порежетесь, — негромко замечает Владимир, когда хозяин хватается за осколки, но тот мотает головой. — Постараюсь не, — отзывается Сергей хрипловато и, помедлив, добавляет: — Лучше ответь мне на один вопрос. Как ты считаешь, я — хороший? Сергей, вообще-то, не хотел поднимать эту тему. Сергей очень хотел выкинуть эти дурацкие мысли из головы и перестать обращать на тему его «хорошести» внимание. Не получается. Мысли предательски так и лезут в голову, и Сергей поднимает на Владимира взгляд. Смотрит настолько внимательно и пронзительно, что див замирает на несколько мгновений, всматриваясь в светлые, сейчас почти медовые глаза хозяина. Задумчиво склоняет голову на бок, не отрывая взгляда. Чуть щурится недоверчиво. — Я не очень понимаю, что именно вы сейчас вкладываете в это слово, — тянет задумчиво, и Сергей, обреченно вздохнув, возвращается к сбору осколков. — В том и проблема, Владимир. Я сам не имею ни малейшего понятия. Просто… мне постоянно так говорят. Что я хороший, и это… — Это вас раздражает, — замечает Владимир негромко, наблюдая за тем, как Сергей собирает осколки. Он послушно не трогает их, и лишь следит за тем, чтобы хозяин не поранился. — Почему? Не замечал раньше за вами пренебрежения к похвале. Сергей в ответ тихо рассерженно фыркает и, закончив с крупными кусками чашки, поднимается, чтобы выбросить их. Владимир не мешает, наблюдая за хозяином, и задумчиво склоняет голову к другому плечу, когда Сергей возвращается к нему с тряпкой, чтобы собрать совсем мелкие осколки и разлитый по полу чай. Затем Сергей тихо вздыхает и, собравшись с силами, качает головой. — Потому что я не понимаю, что это значит. И потому что я не… — он запинается, кусает губу и договаривает тише: — Потому что я не хороший. — Разве чтобы отрицать что-то не нужно понимать смысл того, что вы отрицаете? — Владимир едко ухмыляется, и Сергей морщится недовольно. — Откуда вы вообще взяли эту, хм, странную формулировку? «Хороший»… — Ты не обращал внимание? — теперь уже недоуменно вскидывает брови Сергей и более открыто, чем прежде, смотрит на Владимира. Тот вопросительно вскидывает брови. — Мне постоянно говорят, что я хороший. Гермес Аркадьевич с Кузей, коллеги, дивы некоторые… вообще… много кто. Сергей неопределенно ведет рукой по воздуху и прикусывает губу под вдруг ставшим насмешливым взглядом Владимира. Насмешка эта мешается с задумчивостью и легким презрением. — Видимо, и правда много, раз это стало для вас настолько важным, — тянет Владимир задумчиво. Сергей тихо вздыхает. — Да не то, чтобы важным, — признает. — Просто… Все как будто от меня чего-то ждут. А я не то чтобы давал повод. И это напрягает. Наконец собрав мелкие осколки, Сергей поднимается — и Владимир поднимается следом, чтобы, пока хозяин заканчивает с уборкой, заварить чай. Когда они опускаются за стол, Сергей тут же шумно выдыхает и, взлохматив волосы пятерней, устало утыкается лбом в плечо Владимиру. Голова побаливает — не то от переполнявших ее мыслей, не то от слишком большой нагрузки на службе в последнее время; Владимир, словно почувствовав это, осторожно, но уже привычно вплетается пальцами в темные пряди и мягко поглаживает. — То, как вы упрямы и ответственны — уже повод чего-то от вас ждать, — негромко проговаривает Владимир и невольно усмехается, когда Сергей ему в ответ что-то неразборчиво и вовсе не довольно мычит. — И, полагаю, эти качества — часть того, что люди считают «хорошим». — А еще я работаю с тобой, — отзывается Сергей уже чуть более внятно. Он даже не пытается поднять головы, а только лишь прикрывает глаза, наслаждаясь касаниями своего дива. — Вряд ли это весомый повод. Как раз от меня обычно ждут непослушания и проблем. — Но и результата. — И результата. Владимир соглашается словно нехотя, едва заметно морщится — но недовольство соскальзывает с его лица ровно в тот момент, когда Сергей стекает ему на грудь всем телом, обнимая. Оплетая его плечи свободной рукой в ответ, Владимир проводит ладонью по лопаткам, успокаивая. Поддерживая. И совсем немного — оберегая. — И почему тогда это не повод? — тихонько фыркает Сергей, а Владимир в ответ лишь неопределенно ведет плечом. — Узнаем, когда меня передадут другому колдуну, повод это или нет, — произносит он еще тише прежнего, и Сергей слышит в его словах прохладную, колючую отстраненность, словно это вовсе не то, что Владимир хочет обсуждать. И потому — переводит тему. — В любом случае, сомневаюсь, что хорошие люди привязываются к своим дивам настолько же сильно, насколько это сделал я. — Людям свойственно совершать глупости. Сергею бы обидеться на подобное заявление, но интонации Владимира, к его удивлению, совершенно лишены злобы, едкости или насмешки, а его движения в волосах — по-прежнему знакомо бережны и ласковы. Потому Сергей наконец опускает напряженные плечи и выдыхает: — А дивам? — Дивам тоже. Иногда, — покладисто соглашается Владимир, и Сергей тихо посмеивается. И замирает, когда Владимир вполголоса продолжает: — Вам стоит перестать слушать, что о вас говорят. Тем более, не замечал за вами рвения угодить всем и каждому… Это, к слову, хорошим вас в глазах людей точно не сделает. Но люди в большинстве своем глупы. И деление на «хорошее» и «плохое» это только подтверждает. — Не очень понимаю, что ты хочешь всем этим сказать, — Сергей хмурится, но глаз так и не открывает, а голову с плеча своего дива тем более не поднимает. Владимир же в очередной раз проводит пальцами по его волосам и поясняет с как будто усталым вздохом: — Что вы не хороший только потому что так говорят. Но и не злодей только потому что привязались к диву. Что вообще стоит выбросить эти глупости из головы. — Почему мне кажется, что ты говоришь это только потому, что тебе нравится со мной обниматься? На это Владимир уже не отвечает. Только пожимает плечами неопределенно и из кольца своих рук Сергея так и не выпускает. Тот, впрочем, и не пытается высвободиться. Вместо этого прислушивается к их связи — и невольно улыбается Владимиру в плечо, ощущая умиротворенное довольство своего дива. И — успокаивается сам, прогоняя из головы все ненужные мысли.