Aequat causa effectum.

*

Раннее утро выдалось холодным и крайне беспокойным. Снаружи метель не утихала ни на минуту, а завывания ветра перекатывались по склонам, ударяясь в стены убежища и дребезжа в узких оконных проёмах. Для кого-то этот шум был спасением — он сбивал навязчивые мысли. Для других же становился пыткой, не давая расслабиться, будто сам воздух за стенами был пропитан предчувствием беды. Те, кто когда-то жили в центре Конохи, привыкли жаловаться на ночную жизнь заведений и на шумные улицы, но теперь этот контраст своеобразной тишины давил на сознание. Многим хотелось вернуться обратно — хоть на одну ночь — и с радостью услышать тот привычный гул, который раньше казался невыносимым. Жители убежища привыкли к однообразным, длинным ночам, в которых глушили тоску по прошлой жизни, стараясь не просыпаться раньше времени. Но это утро было особенно тяжёлым. Люди ворочались на постелях, кто-то не мог уснуть вовсе, ожидая рассвета, а кто-то лишь недавно задремал, измученный бессонницей, проваливаясь в поверхностный, тревожный сон. Чувство замкнутости стягивало грудь, будто тугой ремень. Невозможность выйти за периметр, пройтись по знакомым улицам и вдохнуть полной грудью — без страха, без сожалений — лишала сил. Одни научились с этим мириться и находили странное утешение в рутине, другие же ощущали себя пленниками. В ту ночь Цунаде Сенджу тоже не могла уснуть. В груди сидела мерзкая, липкая тревога — непонятная, как дурное предчувствие, от которого не скрыться. Она не знала, откуда оно взялось, но нутром чувствовала: грядёт что-то плохое. И всё-таки надеялась, что в этот раз её чуйка снова ошибётся — что она проиграет, как в своих вечных, неудачных ставках. Не найдя иного способа успокоиться, она вновь и вновь наполняла пиалу. Горячая жидкость обжигала горло, на короткий миг унимая тревогу, но стоило опустить пустую бутылку, как беспокойство возвращалось с новой силой. Цунаде прекрасно понимала, что пьёт слишком много. За последние полгода она выпила больше, чем за все предыдущие годы. Раньше её хоть немного сдерживали окружающие. Теперь — некому было мешать. Оправдания находились сами собой, и произносила она их теперь только для себя. Запасы настоящего саке закончились давно. Если где-то и остались дорогие бутылки, то их надёжно спрятали от нее. Мужчины же в конце лета наладили производство собственного вина — резкого, грубого, но крепкого. Пятая уже не перебирала: пила, что было. Только внутри всё равно скучала по знакомому вкусу, по мягкому аромату дорогого саке, с которым у неё ассоциировались спокойствие и дом. Когда муж рассказал ей то, что узнал, внутри всё оборвалось. Дыхание сбилось, сердце ухнуло вниз, а по телу пронзительно прошла волна жара и боли. Будто кто-то сжал её горло изнутри, не давая вдохнуть. Она не помнила, как сорвалась с места и покинула спальню, как пересекла коридор и выбила дверь чужой комнаты. Всё происходило стремительно, будто в тумане, — только гул в ушах и бешеный ритм сердца напоминали, что это не сон. Для неё, женщины, что растила и защищала Шизуне, хоть и не с детства, но с юности, это было похоже на предательство самой крови. Всё, что связывало их годами, вдруг оказалось ложью. Сонная Шизуне резко вскочила от грохота. Её глаза расширились в ужасе — она сразу поняла, от чего Пятая к ней заявилась. И этот взгляд полный боли, обиды и недоверия, говорил больше, чем любые слова. В то утро выжившие проснулись не от первых лучей рассвета, а от звуков, что сотрясали дом. Сонные, в пижамах, люди выбегали в коридоры, переглядываясь в испуге. Кто-то опасался, что заражённые прорвались в убежище или кто-то умер и обратился, кто-то шептал о нападении. Были и те, кто полагал, что Хокаге вновь не выдержала и сорвалась по пустякам. Но те, кто жил ближе к комнате первой ученицы Хокаге, понимали: дело было не в нападении и не в вирусе. Это был крах семьи, в которой разрушилось доверие. Крики Цунаде слышались отрывками, но их было достаточно, чтобы встревоженные подруги поняли — она узнала правду. Санин уловил беспокойные, но не такие шокированные лица девушек и тихо попросил их об одолжении — побыть с Сакурой и принести ей сухие вещи. Даже в таком состоянии он прежде всего думал о ней, о дочери, оставляя себя и свои разбитые чувства на потом. На лестнице светловолосую девушку остановил отец, взволнованно расспрашивая, что произошло. Хината, не желая терять время, произнесла, что пойдёт первой, и поспешила в женскую купальню. Стоило ей войти и оставить одежду на скамейке, как до её слуха донёсся приглушённый стон — один, другой, третий. Глаза расширились, дыхание перехватило. Она подошла к выходу к источнику, но, не решившись, застыла, ощущая, как сердце бьётся где-то в горле. Активировав бьякуган, она увидела то, что не ожидала — и в чистом удивлении отступила назад. Щёки мгновенно налились жаром, неловкость сковала движения. Девушка не знала, что делать. Опасалась, что кто-то посторонний может войти, или сам санин подойдёт проверить, где его дочь. Хината умела хранить тайны. Она никогда не поднимала чужих ошибок, чтобы не причинять людям стыда. Но... Она скептически относилась к версии сводницы Ино о Сакуре и капитане. Ей казалось, что, возможно, сам Хатаке в какой-то степени волновался о девушке, но чтобы Сакура чувствовала иного рода симпатию, она в это не совсем верила. Их связывала скорее служба, долгие годы совместных миссий. Хината не видела в ней отголоски влюблённости — та держалась ровно, сдержанно. Однако теперь она поняла, что скорее всего ошибалась. Ведь это не всегда видно снаружи, как у нее. Иногда чувство просто переступает черту, становясь тише, глубже — и его невозможно заметить, пока оно не вспыхнет. Хьюга изначально судила по себе, так как даже спустя долгие годы ее тело реагировало на молодого парня. Девушка ничего не могла с собой поделать, никак не удавалось контролировать пульс, красноту щек и глупое замирание. Было ли дело в строгом воспитании или в ее истинной натуре, она не знала. Когда пара вошла в помещение, Хината не смогла поднять глаза на капитана. Ей казалось, что любое движение будет неприличным. Она смотрела в пол, краем взгляда отмечая чужую силу, влажные волосы, напряжённый силуэт. Пальцы дрожали, крутя край рукавов. Сакура выглядела не лучше. Растрепанные, ещё влажные волосы, глухой, застеклённый взгляд, распухшие губы — она будто выгорела изнутри, но следы произошедшего явно кричали своим видом. Хината помогла ей переодеться, чувствуя, как у той не осталось ни сил, ни желания что-либо делать. Движения куноичи были медленными, рассредоточенными, словно всё происходящее она видела сквозь мутное стекло. Голоса в коридоре звучали как эхо, не имея смысла. Всё тело гудело от усталости и перенапряжения, от хаоса эмоций, что перемешались внутри и стали одним сплошным шумом. Сутки без сна, мучительная тревога и вечный стресс, подглядывание и шок от увиденного, поражение при попытке спрятаться, тяжёлый разговор с санином, его вопросы, раздирающие на части, внезапная оголённость чувств и крышесносный поцелуй — всё это переплелось в один клубок. Организм просто сдался, как перегоревшая проводка. Стоя в коридоре, Харуно не чувствовала ни тепла после источников, ни холода, ни сожаления. Мозг пытался анализировать случившееся, но мысли застревали на полпути. Она знала, что всё зашло слишком далеко, но не могла ни радоваться, ни жалеть. Только усталость и пустота. И, может быть, где-то внутри — странное ощущение, что всё должно было случиться именно так. Девушка едва держалась на ногах. Хината стояла рядом, аккуратно поддерживая её под локоть, а Ино нервно грызла короткий ноготь, бросая встревоженные взгляды. Какаши подошёл — тихо, без слов, но так, что воздух словно изменился. От него исходило спокойствие, будто весь дом не перевернулся с ног на голову из-за нее. Он просто стоял рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы подхватить её, если она начнет падать. Сакура вдруг ощутила, как перед глазами всплывает зеркальная картина из прошлого. Тогда она тоже стояла у выхода — измученная, грязная с рюкзаком, едва сдерживая слёзы. А напротив, за чужими спинами, стояли Шизуне и капитан — плечом к плечу, словно они не были друг другу чужими. Теперь всё повторилось, только наоборот. Теперь Шизуне стояла у двери — сломленная, умоляющая, чужая. Грязь была не на коже, а внутри. И рядом с Сакурой был Какаши, близко, как тогда они. Всё будто повернулось в обратную сторону. Это не было злорадством судьбы, а скорее, равновесием, восстановлением той линии, что когда-то перекосилась. Первая ученица Пятой заметила их в конце толпы. Взгляд её изменился — в нём смешались злость, отчаяние и неверие. Она думала, что Сакура сдержит обещание и они смогут снова существовать на одной территории, но теперь понимала: ей конец. Она стояла у подножия лестницы. Серое лицо, заплаканные глаза, спутанные волосы и едва разборчивая речь. Рядом валялась сумка с вещами, а несколько человек удерживали её за плечи, не давая вырваться и приблизиться к Хокаге. Она пыталась убедить Цунаде сжалиться, позволить ей уйти, когда метель утихнет. Шизуне знала, что одна не выживет — не в снегах, не среди заражённых, не в одиночестве. Рыдания ее душили, слова путались, но она всё равно пыталась вымолить хоть каплю пощады. Пятая молчала. В её взгляде уже не было той ярости — только страшная усталость. Предательство не имело оправданий, даже если перед ней стояла та, кого она считала почти дочерью. Толпа затаила дыхание. Все понимали, к чему приведёт этот приговор — изгнание первой ученицы и стирание памяти о убежище. Но никто не ожидал, что Шизуне резко закричит, обвиняя Хатаке. Её голос дрожал, когда она выкрикнула, чтобы он не смел к ней приближаться, ведь мужчина уже наказал её, заключив в Цукуёми и заставив прожить год мучений. Если Цунаде это удивило, то она никак не показала — лишь метнула быстрый взгляд на джоунина и коротко кивнула. Тот продолжил приказ. Пятая стояла неподвижно, словно каменная. Ни один мускул не дрогнул, даже когда Шизуне опустилась на колени, умоляя о пощаде. Джирайя стоял у стены, тяжело дыша, будто ему не хватало воздуха, но глаз не отводил. Какаши, перехватив женщину удобнее, повёл её к выходу. За ним без слов двинулись Ямато и Генма. Их никто не звал — они пошли сами, потому что они были командой. Потому что Сакура — их человек. Потому что в такие моменты не спрашивают, просто делают. Ширануи шёл бледный, всё ещё не веря в происходящее. Воздух казался вязким, шаги — тяжёлыми, будто они шли по болоту. Он чувствовал себя одураченным — защищал не того, кому не раз доверял свою жизнь, не своего товарища, а чужую тень, которую никогда толком и не знал, как оказалось. Когда они вернулись, коридор уже почти опустел. Холод был повсюду, но никто его не замечал. Шизуне осталась там — за снегом, за пределами, без памяти о том, где был её новый дом. Её стёрли, как ошибку в старой записи. Она бы предпочла мгновенную смерть. Но даже этого ей не позволили, бросая на произвол судьбы. Следующее утро настало тяжелым и будто чужим. Воздух внутри убежища за сутки пропитался пережитым — тишина стояла натянутая, как струна, и даже шаги по коридору звучали приглушённо, словно дом сам не хотел тревожить никого в лишний раз. Никто не говорил прямо и громко о том, что произошло. Обсуждения в общественных местах казались избыточными и нежелательными. Даже если кто-то пытался шепотом начать обсуждать, ответ повисал в воздухе недосказанным. Сакура не проснулась с первыми проблесками света. Она просто лежала, словно время перестало для неё существовать. Казалось, что тело решило само за неё, что нужно просто выключиться, не думать, не вспоминать, не анализировать. Даже дыхание стало ровным и неглубоким. Хината и Ино старались не шуметь, зная, что после подобных срывов куноичи обычно долго спит. Они не беспокоились первое время — девушка и раньше могла вырубиться на двое суток, особенно после сильных переживаний и изнеможения. Но теперь в ее отдыхе было что-то другое, непривычное. В течении двух дней комната пропиталась духотой. Хината первой почувствовала неладное. Воздух стал слишком тёплым, будто нагрет изнутри. Она подошла ближе к спящей подруге и осторожно коснулась лба — пальцы мгновенно ощутили жар. Кожа горела, лоб был влажный, а щёки покрылись неровным румянцем. — Сакура... — выдохнула она едва слышно, но девушка не ответила. Хината поспешила найти Ино. Та сорвалась с места и тоже приложила руку к влажному лбу. Сердце ухнуло. У Сакуры была сильная температура — настолько, что казалось, даже простынь под ней прогрелась и скоро должна была начать плавиться. Харуно хрипло дышала, иногда издавая сдавленные стоны, когда ее пытались разбудить. Ино побежала за Цунаде. Через несколько минут в дверях появилась Пятая. Она вошла без лишних слов и принялась осматривать девушку. В её взгляде не было уже ни гнева, ни обиды — только сосредоточенность врача и усталость женщины, которая пережила слишком многое за столь короткое время. Женщина присела на пол и коснулась ладонью лба девушки. Кожа была горячей, как уголь. Она понимала, что организм борется — не с вирусом, а с внутренним надломом, который наконец прорвался наружу. — Принесите воду, — спокойно произнесла она. — Ее нужно обмыть. Хината принесла таз с прохладной водой и чистые полотенца. Когда ткань коснулась горячей кожи, Сакура чуть вздрогнула и облегченно выдохнула, но не открыла глаз. Они осторожно начали протирать лоб и шею, смачивая материал. Её дыхание стало чуть глубже, но тело оставалось напряжённым. Когда Цунаде решила переодеть её в сухое, Хината помогла осторожно снять пропотевшую кофту, а Ино стала быстро протирать живот, поднимаясь к грудной клетке. Ткань с трудом отлипала от тела, оставляя за собой следы влаги. Но стоило снять водолазку, как обе девушки, и сама Цунаде, заметили несколько тёмных отметин в районе ключиц— расплывшиеся, глубокие, почти фиолетовые. Они скрывались от посторонних глаз. Тогда, помогая Сакуре одеться, Хьюга в спешке и в своих переживаниях совсем не обратила внимание на детали, что уже успели изменить цвет. И сейчас опасалась, что Хокаге начнет допрос. Никто ничего не сказал. Но все почувствовали напряжение, что стремительно заполняло комнату. Хината опустила взгляд, а Цунаде чуть дольше, чем следовало, смотрела на отметины, будто оценивая не саму ситуацию, а то, насколько далеко всё зашло. Потом она тихо вздохнула и просто укрыла девушку одеялом. Весь день прошёл в тишине. Подруги по очереди сидели рядом, меняли полотенца, следили, чтобы температура не поднималась выше. Цунаде заходила несколько раз, проверяя дыхание и пульс. С каждым часом жар спадал — будто тело сжигало всё лишнее, очищая себя изнутри. К вечеру Сакура впервые пошевелилась. Сон стал легче, дыхание ровнее. Она что-то прохрипела — неразборчиво, но в её интонации не было боли и тревоги. Капли пота блестели на висках, а дорожки слез от жара давно высохли и были стёрты полотенцем. Когда наступила ночь следующего дня, Хината перед сном заметила, что румянец на её щеках стал намного мягче, а температура почти выровнялась. Спустя время веки куноичи затрепетали и она открыла медленно глаза, словно была дезориентирована. Мир был размытым, а мышцы затекли от неудобной позы. Тело казалось лёгким и одновременно опустошенным, словно все, что в нём болело, выгорело. В голове стояла приятная тишина — не оглушающая, а живая. Не было чувства вины, ни паники, ни страха. Только мысли о деревянной спине и странном спокойствии. Она удивлялась сама себе, незамедлительно вспоминая произошедшее. Сакура не сразу поняла, где находится. Лишь потом, увидев рядом спящую Хинату, а за ней Ино, она ощутила, как внутри впервые за долгое время появился покой. С температурой будто сгорело всё, что рвало её изнутри. И на пепле этой внутренней бури осталась ровная, тихая поверхность — чистая, как после грозы. Ночь была тихой, но не совсем спокойной. Ветер всё ещё шевелил ставни, но дом словно дышал по-другому — медленнее, ровнее, будто сам переживал вместе с ними то, что случилось. Куноичи глубоко вдохнула и почувствовала, что тело больше не так сильно ломит. Голова была более менее лёгкой, мысли — рассеянными, но ясными. Она долго лежала, глядя в темноту, пока глаза не привыкли к сумраку, а наполненный мочевой пузырь не стал грозиться перелиться через край. Харуно осторожно поднялась, не желая разбудить подруг, и едва переставляя отлежавшие конечности, направилась в уборную, ощущая легкое головокружение. Проходя мимо спальни родителей, она увидела исходящий свет, что тенью двигался по полу. Возвращаясь по тому же пути, она колебалась — постучать или нет. Но желание всё-таки перевесило стеснение. Сакура задержала дыхание, подняла руку и несмело постучала. Она должна была с ними поговорить. Послышались движения, глухие шаги, а после знакомый голос: — Да? Джирайя приоткрыл дверь, удивлённо вскинув брови, но, не говоря ни слова больше, пропустил девушку внутрь. Цунаде сидела на кровати, обложенная свитками и толстым медицинским сборником, от которого пахло стариной. На тумбе стояла бутылка и пиала. Рядом стоящая свеча давала мягкий свет, вычерчивая на её лице усталые тени. Сакура опустила взгляд, чувствуя, как волнение снова захлестнуло её. Она аккуратно опустилась на колени и склонила голову, касаясь лбом деревянного пола. — Простите меня... — тихо сказала она, едва различимо. — Пожалуйста. Цунаде долго не отвечала. Перевернула страницу — одну, вторую, потом закрыла книгу и вовсе убрала её в сторону. Джирайя молча остановился рядом, застывший от удивления смешанного со смятением. В комнате воцарилась неуютная тишина — редкая для них. Потом женщина тяжело вздохнула и позвала её к себе. Сакура поднялась и села рядом, не смея поднять уязвимый взгляд. Ей было стыдно перед ними и она опасалась, что доверие совсем будет другим. Если вообще оно останется между ними. И вдруг ощутила, как на плечо опустилась ладонь — родная, теплая. Она мягко поглаживала предплечье, опускаясь к зажатой кисти. — Всё, хватит, — тихо, но твердо произнесла Цунаде, — я не сержусь. Голос её был ровный, без укора. Но под этой ровностью чувствовалась тяжесть — не от гнева, а от всемирного утомления. — Ты всех напугала, — добавил не громко Джирайя, присаживаясь рядом. — И себя, и нас. Своим поведением и скрытностью. Такое скрывать нельзя, ни при каких обстоятельствах. Сакура кивнула. Горло сжалось от подступившего комка. Она не выдержала — уткнулась в колени женщины. Пятая молчала, просто гладила, как в детстве, когда Сакура ещё училась у неё и ночами плакала после особо тяжёлых тренировок, которые ей долго не давались. Ее пальцы начали запутываться в девичьих волосах, осторожно перебирая пряди. — Тебе стало лучше, Вишенка моя? — ласковое обращение и мягкий тон мужчины прошлись бальзамом по открытым ранам. — Да, — едва слышно ответила она. — Уже да. — Вот и славно, — мужчина крепко провел ладонью по ее спине вдоль позвоночника, растирая, передавая чувство поддержки. — Я понимаю, почему ты так поступила, но этого больше не должно повториться, ты нас услышала? — Конечно, — закивала Харуно, вдыхая пропахшую ткань вином. Наступила пауза. Пламя свечи качнулось, и на мгновение их лица погрузились во мрак. Каждый был занят своими мыслями, размышлениями, которые были уже не такими острыми и пугающими. Несмотря на недолгое время, начальная стадия принятия все же наступила. Цунаде снова вздохнула, и её пальцы остановились на затылке Сакуры. — Я видела у тебя на шее отметины, — сказала она, а Джирайя как-то нервно прочистил горло. Девушка не сразу уловила, о чём речь. Но потом осознав, что скорее всего капитан мог оставить на тонкой коже следы, и вероятно, родители уже поняли, кто был их создатель. Сакура почувствовала трепет поднимающегося волнения. — Это капитан? — уточнила Пятая всё так же ровно, словно они не подняли неловкую тему. Куноичи коротко кивнула, не находя в себе сил и желания оправдываться, беспокойно перебирая кончик пряди пальцами. Цунаде и не ждала объяснений — она знала ответ заранее, но послушать, что скажет подопечная все же хотела. Едва заметная тень раздражения пробежала по её лицу, но вскоре исчезла. Она уже прошла через разговор с Хатаке — тот не отрицал и был откровенен, и этого было достаточно. Женщина знала, как всё обернулось. Сразу после того, как Сакура заболела и они ее переодели, она вызвала капитана к себе и устроила допрос с пристрастием. Не как командир — как мать. Хотела услышать, не использовал ли он её в весьма удобном предложении, как Шизуне. Пустословов она ненавидела всей душой, но и связи без обязательств не приветствовала — особенно для своих девочек. В прошлом Цунаде не раз напоминала им, что такие отношения редко приносили благо, ведь чаще всего в них выигрывали только мужчины. Опыт говорил за неё. Ведь она столько раз видела, как наивные, неподготовленные девушки вступали на эту развилку, а после оставались в разбитом состоянии, не зная, куда себя деть. И если Шизуне имела хоть какую-то базу до Хатаке, взвешивая все за и против, то Сакура явно не должна была начинать половую жизнь в таком небезопасном ключе. Одно дело — здоровый секс без чувств и обязательств, а другое, когда изначально девушка питает отнюдь нелегкую симпатию. Как показала практика с её первой ученицей, та тоже думала, что близость что-то изменит. Но не добилась того, чего ждала. Они делили постель, но не жизнь. Делили ночи, но не чувства. И Цунаде знала: это намного хуже одиночества. И всей душой хотела оградить Сакуру от этих ощущений. Сейчас, глядя на притихшую куноичи, она уже не так злилась. Она видела перед собой не взрослую девушку, что пережила покушение и плен, а ребёнка, который слишком быстро вырос, не успев научиться защищать себя от собственных чувств. — Значит, нравится он тебе, — добавила она размерено, констатируя факт. — Да так, что ты полезла за ним подглядывать. Сакура снова кивнула, чувствуя повышенный пульс. Неловкость сжимала грудь, но отрицать очевидное было бессмысленно и глупо. Она сама была виновата в том, что вообще затеяла эту идею и все так обернулось. Что помешалась на капитане и выставила себя не в пригодном свете, демонстрируя определенный интерес. Раскрыть тогда истинную причину своего нахождения на мужской территории она не могла. Девушка понятия не имела, каких масштабов наберет желание помочь Учихе, где все, в конечном итоге, выльется чуть ли не в открытое признание, когда мужчины подловили ее в сомнительной ситуации. При таком раскладе, где на нее летели жутко неудобные вопросы и дурное настроение Джирайи, что грозилось устроить им непростую взбучку, у нее была тугая каша в голове и она, находясь на истерической грани, просто выдала то, что так долго держала. Куноичи старалась держать свои обещания и серьезно относилась к словам. А раскрыть правду означало нарушить данное ею слово Итачи. Просто упомянув его уже означало катастрофу. Это повело бы за собой куда больше недомолвок и сомнительности, выставляя ее заинтересованной в другом мужчине, что также не подходило Харуно. Ждала одного, но подсмотреть за капитаном осталась. Она понимала, что мало того, что выставила бы себя ветреной, так ещё и ненасытной, неразборчивой девчонкой, которой так и хочется поглядеть на обнаженные тела. В тот момент у нее голова шла кругом, но несмотря на это, она считала, что поступила правильно. Учиха держал ее секрет в безопасности и, вопреки тому, что мужчина часто раздражал, она должна была поступить также. А внезапное осознание ее глупого поступка санином, естественно привело его к такому предположению, где он узрел девичью симпатию к капитану. Сакура не стала отрицать, ведь не видела смысла. Ино видела ее чувства, Итачи тоже, после того, как побывал у нее в голове. Капитан сам мог догадываться, что неспроста девушка расспрашивала его интимные подробности, внимательно слушая сплетни. Куноичи не стала оправдываться, не успев придумать ничего нормального, но прямо не подтверждала, ведь и так уже все было словно на ладони, и она сама. То, что это происходило на глазах капитана, ее волновало, но деваться было некуда. Он знал, что она была слишком близко, видела слишком много, а Сакура понимала, что мужчина не был глуп. И знал куда больше, чем показывал. Под гремучей смесью нахлынувших эмоций ей было не так страшно, ведь он делал вещи и похуже. Ублажал себя, зажимая между зубов ее белье. В отличии от Хатаке, куноичи была не так вольна в своей похоти. Если и ублажала себя, то тихо, не называя ничьих имен. Она не помнила, когда именно ткань исчезла из ее хватки, но у нее при себе ее не было. Ей оставалось лишь надеяться, что капитан не оставил трусики в воде, где другие представительницы женского пола могли их обнаружить. Джирайя усмехнулся — коротко, грустно, припоминая, сказанные девушкой слова. — Ну вот, — пробормотал он, — пошла в меня. Супругам не сильно нравился Хатаке в качестве жениха, а довольно скверная ситуация, напоминающая любовный треугольник, и в помине. Но выслушав речь бывшего капитана Сакуры, видя его беспокойство ее состоянием, и взглянув на искренне смущение девушки, было ясно одно. Запретить ей они не смогут. Этим куноичи пошла в упертую, не терпящую возражений женщину. Да и возраст был уже не тот. Им оставалось лишь наблюдать. — И, похоже, с моим примером тоже не повезло, — буркнул он. Пятая метнула на мужа быстрый, задумчивый взгляд, а потом вернулась к девушке. — Наоборот, мне очень повезло, — довольная протянула Харуно, не слыша упреков и запретов в сторону капитана. — Не говорите так. — Не подлизывайся, засранка, — чуть наклонилась к ней женщина, закатывая глаза. — Хатаке давно не мальчик, но все же я не могу не сказать, что ты должна помнить о том, что твоя беременность будет крайне небезопасной и нежеланной, Сакура. Ты должна за этим следить. Как шиноби мужчина был безупречен — точный, дисциплинированный, с холодным умом и безошибочным чутьём. Превосходный стратег, командир, которому можно доверить любую задачу. Сенджу верила его словам, прислушивалась к советам и уважала его решения. Но при всём этом Цунаде знала — с головой у него беда. Была раньше, а теперь и подавно. Они все здесь были не совсем здоровы, каждый по-своему треснутый войной и потерями, но Хатаке стоял на особой ступени. И это ей не нравилось. Он казался собранным, но слишком часто эта собранность была лишь покровом над чем-то опасным — тем, что Пятая не могла назвать. Она видела, как в его спокойствии прячется крайность, и это беспокоило её куда сильнее, если дело касалось дочери. Куноичи резко подняла голову, удивлённо глядя на наставницу. — Я... Эм, — ее мысли запутались, никак не ожидая, что тема зайдет настолько далеко. Она растерянно моргала и не могла подобрать слов для полноценного ответа, под серьезным взглядом карих глаз. — Хорошо. Смогла вымолвить лишь это. Джирайя вновь прочистил горло, не намереваясь дальше обсуждать и даже думать о сексуальной жизни дочери. Поэтому, он коротко предупредил: — Если он тебя будет обижать — говори сразу. Щеки Сакуры пылали, а глаза норовились выпасть от шока, но девушка лишь кивнула, понимая, как так вышло, что заданный темп настолько ускорился. Она с капитаном даже не встречалась, толком не говорила, а сказанная им фраза, что он не отказывается от нее, еще ничего не означала. Они только поцеловались, но уже все знали, как он ей нравится, что они примерно делали и что станут делать дальше. Ей было и стыдно, и тревожно. Одно действие — воплощение идеи для того, чтобы помочь — и уже такой кардинально изменившейся поворот в их жизнях. Харуно поспешила объясниться, понимая, насколько глубоко они углубились в размышления. Она не хотела очаровываться, но чувствовала, как уже это делала. И уже ожидала, когда разочарование ее настигнет. Оно томно дышало ей в спину. Не зная, к кому больше обращается, Харуно громко вздохнула и тихо произнесла: — Мы с ним не встречаемся, поэтому можете не переживать, — выдохнула она, пряча взгляд. — Между нами тогда, в прошлом, ничего не было. И когда я вернулась тоже. Какаши ко мне ни разу не проявил ничего, кроме дружеской заботы. Это я не смогла совладать со своими...эмоциями, когда Джирайя подловил, а после ушел к тебе, рассказывать правду. Я сама его поцеловала, а он... Девушка замялась, чувствуя скованность мышц. Она откинулась на постель, на разложенные бумажки, поднимая глаза к потолку, наблюдая за тенями. — Он мне не ответил, я психанула, сгорая от стыда, и хотела сбежать, но Какаши меня остановил... Ну, короче, я ничего не знаю и не понимаю, но скорее всего продолжения не будет. Он ведь замкнутый и скрытный, никого к себе не подпускает, а наш контакт...произошел на эмоциях. И чтобы не ранить мои чувства, Какаши спокойно объяснит свой ответный порыв, и что сейчас не то время, и мы на этом закончим. — Мда уж, — подытожила чужую откровенность Цунаде, разглядывая красные щеки и взволнованные движения пальцев, что игрались с завитком. Она видела, что подопечная испытывала неловкость и смущение, но ее горящий взгляд слишком привлекал внимание. Несмотря на полумрак, яркие изумруды сверкали жизнью, что не могло не радовать женщину. Когда буквально каждый второй выживший ходил с потухшим. — Не думаю, что он станет меня использовать. А то, что у них было с Шизуне, то Джирайя уже знает. Капитан не тот человек, что станет манипулировать чужой симпатией только для того, чтобы у него был секс. Я считаю, что он сказал правду, говоря о том, что предупреждал ее заранее, обговорив все на берегу. Девушка ощутила, как на мгновение вернулась в прошлое, когда почти все как на духу рассказывала им о своей жизни и впечатлениях. Она понимала, ее признание не было слабостью. По крайней мере с ними. Это был способ перестать прятаться, хотя бы от себя самой и загладить вину прежнего молчания. Цунаде откинулась на подушки, втянув носом воздух. Она помнила, что Сакура была недолго влюблена в Учиху Саске, когда они заканчивали академию. Как просилась на миссии по соблазнению, желая принести пользу. И как часто бросала взгляды на капитана, когда тот отворачивался. Стоило тому загреметь на больничную койку, как Харуно была тут как тут. Она тогда не предавала этому сильного значения, но сейчас, вспоминая их взаимодействие, ее поведение, женщина понимала, что была невнимательна. Цунаде была благодарна ей, что внесла ясность с ее стороны и была откровенна. Но не хотела вмешиваться, пока ситуация была приемлемой. Они должны были решить все сами. И вопреки знаниям, что она получила от Хатаке, Хокаге не собиралась ей помогать и делиться ими. — Спать. Всем спать, — прикрыла она ладонью веки, чувствуя, как гудит в висках. — Завтра будет новый день и лучше его начать отдохнувшими. А ты, Сакура, сходи покушай и тоже ложись. Куноичи послушно поднялась с кровати, сделав неловкий поклон. Свеча догорела до половины, отбрасывая тёплое золото на стены. — Все хорошо, Вишенка моя, — произнес санин, обнимая ее за плечи. — Я проведу ее, — обратился к жене, выходя из комнаты. Они ступили в мрак, часто моргая, ожидая когда зрение привыкнет. Идти было не так много, но Джирайя хотел это сделать. — У нас оставалась каша, но завтра я приготовлю суп, — добавил он, направляя ее в сторону лестницы. Санин зажёг свечу на кухне и открыл казан с рисом, что стоял на плите. Он хотел пойти разогреть, но девушка его отговорила. Она даже не осознавала, насколько была голодная, пока первая ложка не попала к ней в рот. — Насчет Хатаке не переживай. Ты извини меня, что так был груб. Я ничего не понимал и ужаснулся, увидев тебя там, Вишенка моя, в довольно компрометирующей обстановке. Я искал его, чтобы узнать насчет их с Шизуне запутанных отношений, а тут ты, как снег на голову. От незнания перенервничал и не сдержался. Куноичи сжала его ладонь, что расположилась на столе и тихо прошептала, боясь нарушить тишину дома. — Все хорошо, я сама не ожидала, что так все выйдет. Это ты меня извини, пожалуйста. Мужчина тепло прищурился и накрыл ее кисть своей. — Я всегда знал, что ты самостоятельная особа, Вишенка моя. С самого твоего детства ты старалась вести себя как можно старше и разумнее, не желая, приносить нам проблемы. И рано или поздно твой серьезный настрой должен был выйти боком. Но ничего, Шизуне крупно повезло, что ты долго молчала. Цуна хотела ее растерзать еще в спальне, но я отговорил. Это слишком легкое наказание. Но Хатаке тоже постарался. Не знаю, что он точно делал с ней год в Цукуёми, но видимо из-за этого она ходила вся разбитая и помятая. Вероятно, мучали кошмары, поэтому страдала бессонницей. Сакура слушала внимательно, хотя её собственные воспоминания казались смазанными, будто покрытыми тонкой дымкой после той ночи. Она была слишком уставшей, отрешённой — словно смотрела на всё происходящее через мутное стекло, не в силах сосредоточиться на чужих словах и событиях. Но когда санин напомнил о капитане и его наказании, в памяти что-то щёлкнуло. Словно картинка, размытая доселе, обрела фокус. Удивления не было. Казалось, она знала это и раньше, просто забыла. И всё же осознание кольнуло. Капитан действительно всё знал — и молчал. Он не выдал ее тайну, не предал, но всё равно нашёл способ отомстить Шизуне. Наказал её как мог, не оставаясь в стороне. И от этого поступка внутри встрепенулся неугомонный трепет. Джирайя потушил пламя, когда она закончила, и комната погрузилась в темноту. Мужчина заботливо провел дочь до двери спальни и напоследок крепко обнял, напоминая ей, что еще не все потеряно.

*

Утром три девушки почти бегом спустились со второго этажа и проскользнули в женскую раздевалку. Тёплый пар поднимался вверх из ведер, а мягкий свет свечей дрожал на стенах. Они тщательно растирали ароматный гель по коже, шушукаясь, делились секретами — слишком громкими для столь раннего часа. — Ты бы видела взгляд Пятой, когда она увидела засосы, — протянула Ино, смачивая мочалку. — Я думала, твоему капитану конец. А нет — гляди, цел, невредим, и даже не побит. Сакура молча водила пальцами по спутанным мокрым прядям, слушая, но не комментируя. Цунаде ничего ей не сказала прямо — ни да, ни нет. Но девушка понимала: родительница это не одобряла, но предпочла не вмешиваться. — Может, она просто решила всё оставить как есть? — осторожно заметила Хината, наполняя кувшин тёплой водой. — Мы же не знаем, говорила ли она с ним. Но если и говорила — вряд ли бы обошлось без последствий. — Не думаю, что оставила, — возразила Ино. — Если бы он ответил чем-то не тем, мы бы уже слышали очередной скандал. Значит, его ответ её устроил. — Возможно, — согласилась Хината. — Но всё равно… странно. — Что именно? — спросила Сакура, выдавливая шампунь. — То, что вы... — несмело ответила, поднимая взор к выходу на источник, — ты знаешь, там... Хьюга махнула рукой в сторону двери. Бледная кожа покрылась мурашками, а застыженный взгляд говорил сам за себя. Несмотря на смущение, она всё же принимала участие в разговоре, удивляясь самой себе. С детства её приучали держать язык за зубами — следить за каждым словом, за интонационным изгибом, чтобы, не дай Ками, не испортить репутацию клана и не задеть собеседника. Она выросла в этих рамках, вежливая, осторожная, где вся речь проходила внутреннюю цензуру. Но с тех пор, как девушка потеряла семью и сблизилась с Ино, в ней что-то сдвинулось. Раскованная, живая и дерзкая Яманака своим примером показала, что не страшно говорить свое мнение — и смеяться, и спорить, и даже быть непонятой. Благодаря ей Хината постепенно перестала так бояться произнести что-то не то в ее компании. Ей стало легче дышать, и теперь, находясь рядом с подругами, она ощущала комфорт, а не тревогу. Она по-прежнему стеснялась и иногда смущалась своих мыслей, но уже не так пугалась — ведь знала, что они ее не осудят. Глаза блондинки тут же заискрились и она лукаво улыбнулась. Сакура ощутила, как неловкость Хинаты передалась и ей — волной, по коже, внутрь. Она понимала, что от этих разговоров никуда не деться. Но проходить всё это дважды — сперва с родителями, а теперь с подругами — было выше её сил. Каждый раз одно и то же: неловкость, смущение и стыд. Её и без того шаткое равновесие снова давало трещину. А впереди ждал ещё один разговор — самый трудный. С капитаном. Один только мысленный образ Какаши вызывал у неё спазм где-то в районе груди. С ним говорить было откровенно страшно. Не только потому, что она боялась услышать отказ — а потому, что знала, вся эта обретённая легкость исчезнет. — А я не вижу ничего странного, потому что я всегда права, — горделиво молвила Ино. — Признайся, Сакура, ты же тогда пустила слюни, когда впервые увидела капитана без маски и водолазки, пока он был без сознания? — поддела она, усмехаясь. — Хината, ну ведь правда, он и лицом, и телом — огонь. А Сакура довольно долго работала с ним в одной команде, видела его всяким. Это естественно, что он ей понравился, а она ему. Хината кивнула, принимая ответ, а Сакура с усердием стала намыливать голову ещё раз. — И вообще, твой капитан часто заходил к нам, спрашивая, как ты себя чувствуешь. Так что… может, поделишься подробностями с лучшими подругами? — не унималась Ино, разглядывая мнимую занятость куноичи. Сакура раздраженно закатила глаза, но бесполезно — подруги видели её состояние. Она вздохнула и призналась: — Я не знаю, что сказать. Всё случилось спонтанно. Он меня утешал, а я… не удержалась и поцеловала его. И всё. — И что, он зажал тебя в объятиях, как в своих книжках? — ухмылка Яманака стала шире и она игриво приподняла бровь. — Уверена, он именно там черпал вдохновение. — Ино! — простонала Харуно, пряча лицо в ладонях. Она резко отдернула мыльные руки, ощутив, как шампунь попал в глаза. Девушка быстро сполоснула их и умылась. — Да ладно тебе! — хихикнула та. — Хотя бы кто-то взял все в свои руки и не оказался размазней, а то Хината ничего толком и не рассказала! Только сказала, что ты была «занята», пока Цунаде едва не разнесла дом. — Я и не смотрела, — торопливо ответила упомянутая, краснея. — Просто… проверила на всякий случай. — Я всё равно в шоке, — подытожила Яманака. — Никогда бы не подумала, что ты решишься. Но, если честно, хоть что-то хорошее из всей этой истории. Без той истерики и твоего паршивого секрета ничего бы не произошло. Сакура кивнула. Она понимала — в обычных условиях никогда бы так не поступила. Даже несмотря на все навязчивые мысли, что мучили её после душевой. Те кадры по-прежнему вспыхивали в памяти — неловкие, горячие, чужие и словно её собственные. Теперь же, после той ночи, она не знала, чего ждать дальше: неловкого молчания или чего-то большего. Когда девушки вернулись в комнату и вытирали волосы полотенцами, за окнами уже было светло. Мир медленно просыпался. Сакура не знала, выжила ли Шизуне — и, если честно, знать не хотела. Она чувствовала, как с души сполз тяжёлый камень, а на его место пришла лёгкость. Больше не нужно было скрываться, врать, избегать. Впервые за долгое время она могла просто дышать. Где-то глубоко внутри ещё теплилось сожаление, но оно больше не жгло — стало чем-то ровным, почти беззвучным, как шрам. Всё будто начинало налаживаться — и именно это пугало её. Она ждала подвоха. Ждала, что, может быть, всё снова обернётся недоразумением, что капитан не имел в виду ничего серьёзного. И от этих мыслей в груди сжималось. Когда волосы из более менее высохли, девушки спустились в столовую, где по дому уже разносился аромат бульона. На кухне стоял Джирайя, с закатанными рукавами, мыл миски и что-то себе незатейливое насвистывал. — Девочки, — он обернулся, широко улыбаясь. — Как ты себя чувствуешь, Вишенка моя? Кушать будете? Губы Харуно невольно изогнулись в мягкой улыбке, и она, почти по-детски, закивала, чуть закатывая рукава. Он налил им горячего супа, оставил незаконченное мытье посуды и присел рядом. В его движениях чувствовалось облегчение — будто он сам наконец смог спокойно выдохнуть и насладиться процессом готовки. Ему нравилось заниматься бытом, приятный аромат еды и механические движения успокаивали, а довольные лица радовали. — Спасибо, Джирайя-сама, — тихо поблагодарила Хината. Мужчина обратил на нее внимание и окинул взглядом. — Сколько раз тебе повторять: без этого «сама», — буркнул он с притворной строгостью, потянувшись за кружкой. Но он не прятал уголок губ, что криво поднялся. — Как тебе на вкус? — обратился к ней. Хьюга робко опустила глаза, в надежде, что санин оставит ее в покое. — Очень вкусно, — почти шепотом ответила она. — Вот и славно. А теперь попробуй сказать моё имя нормально, — усмехнулся он. — Джи-ра-йя. Он склонил голову и мягко потрепал её по волосам. Хината растерялась, едва не уронив ложку. Сакура и Ино, переглянувшись, широко улыбнулись в тарелку. Все знали, что то, что просил санин, было затруднительным для девушки. Но они не знали насколько это было трудно. Особенно после того, как мужчина вытащил ее из транса, в который она впала, когда на девичьих глазах разрушился клан Хьюга. Джирайя едва успел ухватить шокированную и разбитую девушку в эпицентре хаоса, где к ней уже приближалась толпа зараженных. — Я всё ещё жду, Хината, — повторил он шутливо. Его глаза искрились весельем. — Джи-ра-йя. Девушка глубоко вдохнула набираясь сил и, отважившись, тихо пискнула: — Джирайя... Санин довольно хмыкнул, вновь беззаботно потрепав ее макушку. Он слишком хорошо понимал, почему ей было сложно, помимо воспитания. С тех пор как он спас её в тот день, Хината смотрела на него с пущим уважением, граничащим со страхом. Мужчина хотел, чтобы подруга его дочери чувствовала себя комфортно и безопасно. А высшая степень уважения ему была не к чему. Он и так об этом знал. Ее сломленный взгляд со временем сменился на более живой. В нем появилось доверие. Девушки ели молча, слушая голос Джирайи, который рассказывал о планах на будущий праздник. Праздничного настроения почти ни у кого не было — в доме стояла вязкая тишина, нарушаемая лишь звоном ложек о керамику и метелью за окном. Но санин, как ни странно, не сдавался. Он хотел, чтобы они, пусть хоть ненадолго, почувствовали что-то похожее на радость. Причин для счастья в их мире почти не осталось, но людям всё равно нужно было хоть изредка его вспоминать — даже если лишь отголоском, лёгким дыханием чего-то светлого, что ещё можно удержать в душе. — Доброе утро, — произнёс Генма, проходя внутрь. За ним вошёл Ямато — сдержанный, но привычно улыбчивый, он махнул рукой в знак приветствия. — Суп еще горячий, покушайте, пока не остыл, — обратился к ним санин, поднимаясь с места. — Оставь, — поспешила занять его место куноичи. — Я помою посуду. Джирайя хотел возразить, но не стал. Молча уступил и кивнул, пропуская девушку к раковине. Встретившись взглядом с Ширануи, он почувствовал исходящее от него напряжение. Понимая, что им нужно поговорить, санин покинул кухню, направляясь проведать жену. Сакура нутром ощущала тяжесть, что повисла в помещении, и желая разрядить обстановку, как можно более спокойно произнесла: — Как дела? Чем занимались? Хината собрала оставшиеся тарелки со стола и принесла их девушке. Ширануи окинул ее взглядом и нахмурившись, молча вышел из комнаты. Харуно растерянно обернулась, пересекаясь взглядом с напарником. Ее выражение лица выдавало тревогу, а приоткрытый рот удивление. Она понимала, что обидела их своим молчанием, но куноичи не думала, что настолько сильно. — Он сейчас вернётся, — сказал Ямато, неловко почесывая затылок. — Генма ждал, когда ты поправишься. Вы чай будете? Ее брови взлетели, а веки округлились и она неосознанно кивнула. Тем временем мужчина вернулся и остановился рядом, потупив взгляд. — Это тебе, — произнёс он глухо, протягивая ладонь с зажатой упаковкой фисташек. Сакура непонимающе уставилась на яркую этикетку и буквы, потом — на его хмурое лицо. Молчание растянулось, холодное и плотное, как туман. — Генма… — выдохнула она, опираясь влажными руками о край раковины. — Ты чего? Он не ответил. Просто шагнул ближе и, не спрашивая, засунул угощение в карман кардигана — того, что одолжила ей Хината. Куноичи вздрогнула — от неожиданности и от того, что он так нагло нарушил границу. — Эй! — она ахнула, вытащила упаковку и протянула обратно. — Не надо... — Возьми, — процедил он раздражённо, глядя на нее исподлобья. Она упрямо покачала головой, но он снова с силой сунул фисташки обратно, а потом, словно назло, вытащил из внутреннего кармана жилета несколько пакетиков мармелада и начал один за другим трамбовать в её карманы. — Генма! — воскликнула куноичи, хватая его за запястье. — Ты меня проигнорировал, а... — А ты меня обманула, — резко перебил он. — И ничего же. Я это проглотил. А теперь ты возьми — и поешь то, что дают. Она застыла, чувствуя, как его раздражение бьётся о неё, как ток. — Я не хотела тебя обманывать, — честно призналась она. — Но и правду рассказать не могла. Я думала, мы поговорим спокойно. Что ты… простишь меня. — Я сказал возьми, — повторил он жёстко. — А я сказала не стану, пока ты на меня злишься, — упрямо вцепилась в мармелад, не позволяя всунуть обратно в карман. Они стояли близко, и Сакура видела в его карих глазах бурю, перемешанную со злостью и болью. Она знала, что стала причиной этого — обидела его, сорвалась, не объяснила. Но ведь и он тогда причинил ей боль, посчитав угрозой. — Я злюсь не на тебя, — выдавил он сквозь зубы. — А теперь ты обманываешь, — возразила Харуно. — Хочешь сказать, что всё это, — она качнула рукой, показывая на его сжатые кулаки, — не на меня направлено? — Это злость на твоё упрямство, а не на тебя. Мне жаль, ясно? — выдохнул Ширануи, отстраняясь. Мармелад выскользнул и упал на пол. Мужчина наклонился, поднял, но не посмотрел на неё. — Мне, как твоему хорошему другу, следовало быть внимательнее, — произнёс он, прижимая ладонью веки и лоб, до искр перед глазами. — Ты ведь в ней души не чаяла, а потом резко отдалилась. Я должен был заметить, что что-то не так. Но я был слишком зол и слеп, чтобы увидеть очевидное. Я злился — на тебя, на Шизуне, на это место, на весь этот чёртов мир, где ничего больше не будет как раньше. Куноичи стояла неподвижно, слушая. Он казался выжатым и подавленным. — Ты и есть хороший друг, — сказала она тихо. — Всё нормально. Генма горько хмыкнул и покачал головой. — Нормально… — повторил он, словно проверяя вкус этого слова. — Я видел, какая ты была зашуганная, Сакура. И всё равно закрывал глаза. Ты меня раздражала своей избалованностью, как тогда, когда только к нам вступила. — А я видела, как вы мучились от незнания, — ответила Харуно, сглатывая ком, что застрял в горле, — и молчала. Так что теперь мы квиты. Он поднял на неё взгляд, в котором мелькнуло нечто, что она не успела распознать. Он был устремлен в сторону выхода и девушка проследила за ним, оборачиваясь. Капитан стоял там, облокотившись о стену. Сердце девушки пропустило удар, стоило их глазам пересечься. Она быстро отвернулась и перевела взволнованный взгляд на напарника, что вновь, не упустив момент, сунул ей помятый мармелад. — Это мои извинения, — коротко бросил, буркнув на прощание. Харуно посмотрела на набитые карманы, что сильно выделялись в объеме и вздохнула. — Тебе стоит их отнести в комнату, Сакура, — нарушил молчание Ямато, ощущая неловкое напряжение. — Если Наруто или тот большой пацан нагрянет сюда, то тебе ничего не останется. — Мм, — промычала, соглашаясь и игнорируя поднявшийся пульс. — Мы отнесем, — слишком громко прозвучал звонкий голос Ино, что подорвалась с места. — Да, Хината? Та в ответ кивнула и также направилась за подругой. Сакура хотела начать доставать еду, но Яманака удивилась их всех, снимая с ее плеч вязанный материал. Уловив чужое недоумение, она лаконично ответила, не испытывая ни капли стеснения: — Куда я, по-твоему, это всё спрячу? В её глазах плясали мелкие черти — азарт, насмешка, подначка. Сакура сразу поняла скрытый мотив этой помощи и готова была сквозь пол провалиться. Всё происходящее выглядело так, будто мир вокруг решил сговориться, чтобы выжечь из неё последние остатки уверенности. Неугомонная сводница выразительно глянула на Тензо, который до сих пор держал в руках чайник, но так и не заварил чай. Он всё понял без слов: короткий взгляд в сторону капитана и Сакуры — и сразу неловкое оправдание, брошенное на ходу: — Пойду проверю, где там Генма. Харуно, осознавая, что Ино устроила это специально, с усердием взялась за губку, оттирая небольшую пластиковую миску от остатков еды. Вода в тазу уже остывала, пена оседала тонкой мутной плёнкой. Она знала, что Джирайя так мыл посуду раньше — наливал, мыл, сливал, снова наливал. Привычное действие помогало отвлечься, занять руки, пока мысли непослушно бежали вперёд. Но от тяжёлого присутствия за спиной отвлечься было невозможно. Она чувствовала, как воздух в комнате изменился, стал плотнее, словно наполненный электричеством. Тишина звенела, только плеск воды и поскрипывание губки нарушали её. — Как себя чувствуешь? — прозвучало за спиной. Его голос был низким, спокойным, почти без интонаций — словно просто интересовался, но внутри этих слов слышалась натянутая струна. Ее плечи напряглись. Она знала, что он заговорит первым, но в груди что-то сжалось, а дыхание стало поверхностным. Она чувствовала себя не в своей тарелке — полураздетой, незащищённой, с благо уже сухими волосами. Без мягкого кардигана, который нагло с нее стянули, ей было неуютно. А ещё больше — от стремительно развивающихся событий, которые не успевала переварить. Куноичи прекрасно понимала, что встреча с ним неизбежна, но всё равно надеялась, что это произойдёт чуть позже. Что будет еще хоть немного времени собраться, придумать, что сказать, как держаться, как не выдать смятение. Но момент настал раньше, чем она успела подготовиться. — Нормально, — тихо произнесла, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. — А ты как? Ответил мужчина не сразу. Она слышала только дыхание — ровное, глубокое. Сакура стояла, не шевелясь, стискивая в руках миску, пока пальцы не побелели от напряжения. Она не знала, что страшнее: услышать ответ или остаться без него вовсе. Он оказался ближе, чем ожидалось — останавливаясь сбоку, по правую руку от неё, и так же облокотился о стену, словно между ними не было этого неловкого воздуха. Отражение его силуэта колебалось в воде, и куноичи видела, как в тусклом свете его плечо едва дрогнуло, когда он выдохнул. Её волосы были собраны крабиком, что одолжила ей Ино, оголяя линию шеи. Локоны успели высохнуть, но стали чрезмерно пушистыми — результат слишком усердной сушки полотенцем. Несколько прядей выбились и мягко ложились на ключицу, щекоча кожу. — Нормально, — в тон ей ответил мужчина. Но она чувствовала иначе. Капитан был слишком близко. Воздух между ними будто сжался, стал гуще, тяжелее, наполненный его дыханием и её сбивчивыми мыслями. Она не поворачивалась, но ощущала — он смотрит. И не просто смотрит, а изучает. — Жалеешь? — спустя мгновение тихо спросил он. Сакура замерла. Ее руки сжали пластик, вода перестала плескаться. А в горле пересохло. — Эм... — выдохнула она, растерявшись. Девушка не понимала, о чем конкретно шла речь. О том поцелуе? Об этой вспышке с Генмой? О словах, которые были озвученны? Не знала, в какую сторону смотреть и что именно он имеет в виду. Сердце гулко стукнуло. Она боялась своего помешательства, боялась показать, насколько всё внутри неё путается при виде его. — Нет?.. — слова вышли тихо, неуверенно, почти вопросом. — Нет? — повторил он за ней, и в этом эхе прозвучало что-то мягкое, почти насмешливое. Он медленно сократил дистанцию, склонившись чуть ниже, чтобы поймать её взгляд. Куноичи приказала себе не отступать. Назло себе, назло неловкости, она слегка повернула голову. Едва — на одно дыхание и наткнулась глазами прямо на него. Хатаке был слишком близко. Настолько, что каждый её выдох касался его плеча, а вдох смешивался с его дыханием. Мужчина не прикасался, но Сакура чувствовала — словно его ладони уже лежали на её коже. Мнимые касания скользили вдоль шеи, вниз, оставляя за собой след мурашек. Она моргнула, но взгляд отвести не смогла. — Нет? — глухо повторила и, чувствуя, как комок подкатил к горлу, честно призналась. — Я не поняла вопрос. Ты про Генму, что ли? Он чуть приподнял бровь. — Нет, — коротко ответил капитан, как будто в этих трёх буквах поместилось всё, что он хотел сказать. Сакура почувствовала, как жар поднимается вверх по шее, и она спрятала глаза в посуду. — Нет, — повторила она. А потом, якобы не слишком заинтересованно, добавила: — А ты? — Нет, — тот же спокойный тон. И всё. Без дрожи, без запинок, без ни единой волнующей эмоции в голосе. А она ведь специально говорила коротко, односложно, чтобы не слышно было, как переживает, как дыхание сбивается. Но он...так говорил просто потому, что таков он есть. Не потому что волновался. Не потому что ему тяжело. Просто — он, естественно, невозмутимый Хатаке. Куноичи знала это и всё равно раздражалась. От того, что сама сейчас стоит, как глупая девчонка, плавится изнутри, чувствует каждый удар сердца в ушах, а он — словно из камня. Ни жара, ни смущения, ничего. Хоть бы пальцем дёрнулся, хоть бы взгляд выдал хоть крупинку волнения. Нет. Абсолютное спокойствие. От этого хотелось одновременно и спрятаться, и швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым. Но она упрямо молчала, вцепившись зубами в зажившую кожу нижней губы. Слишком упрямо, чтобы показать слабость, слишком заинтересованная, чтобы просто уйти. — А что тогда? — вдруг спросил капитан. Девушка на секунду моргнула, потеряв нить разговора. «Что тогда, что?» — эхом повторилось у неё в голове. Что тогда? Что он имеет в виду? Тогда — когда? Тогда — что? На миг ей показалось, что она просто не достаточно умна, чтобы понимать, о чём он вообще говорит. Мужчина формулирует коротко, будто специально, а она — словно постоянно запаздывает, не успевает за его логикой. И ведь это не первый раз уже. Она прикрыла веки, протяжно вдохнула, стараясь не выдать, насколько растеряна. Воздух был тёплый, пах моющим средством и чем-то еле уловимым — им. Сложно. Слишком сложно рядом с ним даже просто дышать. — Что тогда, что? Харуно утешала себя тем, что он видел её во всех возможных состояниях — заплаканной, грязной, в крови и поте, а она, в свою очередь, его — голым и немного в другом бою. Так что, если кто и должен был сейчас смущаться, то явно не она. Она приказывала себе успокоиться, мысленно обозвав его извращенцем. А перед извращенцами краснеть нечего! — Если не жалеешь, значит, ты расстроена? — мягко уточнил он. — Я сделал что-то не так? Она непонимающе моргнула. Почему он задаёт такие странные вопросы? Откуда вообще пришёл к такому выводу? Или… капитан ожидал какой-то другой реакции от неё? — Почему ты так решил? — спросила она осторожно. — Ты снова избегаешь моего взгляда, Сакура. Мужчина произнёс её имя таким тоном, что по коже прошёл целый табун мурашек. Он наклонился чуть ниже, и горячее дыхание коснулось её уха. Сакура невольно дёрнулась, проводя плечом по чувствительному месту, будто пытаясь стряхнуть это ощущение. — Мне просто неловко, — выдохнула она, чуть скривившись от собственных слов. — Неловко? — в его голосе скользнула тихая насмешка. — Только и всего? Сакура мгновенно вспыхнула. Резко развернулась корпусом к нему, ощущая, как пылают щёки и бешено колотится сердце. Он смотрел прямо, спокойно, с тем самым выражением, от которого хотелось одновременно провалиться сквозь землю и шагнуть ближе. Она сполоснула руки в кувшине с чистой водой и вытерла их полотенцем, что лежало рядом. Подняв недовольный взгляд на капитана, Сакура медленно окинула его взглядом — от плеч и до подбородка, до жалких открытых участков кожи, что виднелись над маской. Решив, что ничего подозрительного не обнаружено, она, не колеблясь, ухватилась пальцами за край ткани и потянула вниз. Куноичи не скрывала, что осматривает его, и даже не пыталась притвориться. Её взгляд был цепким, медицинским — словно она искала ранение, но раздражение в ней всё равно сквозило. Он молчал, только наблюдал, и это бесило её ещё сильнее. — Да что ж это такое? — пробормотала она, поджимая губы и хмурясь. Но потом, вспомнив о другой детали, наклонилась ближе. Ладонь легла на его щеку, пальцы уверенно коснулись теплой, даже горячей, кожи. Она развернула его лицо чуть в сторону и, другой рукой, приподняла сухие пряди волос, открывая ухо. Ровный, здоровый тон. В прошлый раз, видимо, он все таки отморозил кончик — таким красным был. Сейчас же всё было идеально. Сакура тяжело выдохнула. Разочарование, неловкость и смущение перемешались в одно. Она всерьёз хотела его придушить, чтобы прекратить мучение. — М-м? — промычал капитан, не двигаясь, только наблюдая за её мимикой. Она поймала его взгляд. Тёмная радужка, яркий блеск, ни одной трещинки. И, не выдержав, спросила прямо: — Ты вообще умеешь испытывать стыд? Неловкость, смущение? Или вам, капитан, такого рода чувства ни по чём? Она в упор смотрела в его пронзительный зрачок, вглядываясь, будто там могла найти хоть крупицу желаемого. — Ты за нас двоих её испытываешь, Сакура, — произнёс он и его дыхание ее коснулось. — Поэтому мне она ни к чему. Он даже не моргал, словно под гипнозом смотрел в ответ. Лишь приподнял уголок губ, в кривую, почти ленивую усмешку. Эта усмешка доводила её до безумия. Мужчина будто нарочно проверял её терпение, играя на контрасте между её оголённой нервностью и собственной уверенностью. Какаши, конечно, переживал — хоть и не показывал. Он боялся, что за эти дни, проведённые в горячке, Сакура успеет всё переосмыслить. Что трезвый ум разложит их поступки по полочкам, и она сочтёт всё произошедшее ошибкой. Что её опекуны, узнавшие слишком многое, смогут вернуть её на правильный путь. Или, что ещё хуже, она сама убедит себя, что это было лишним. Что он — лишний. Сакура сильнее вгрызлась в губу, не ожидая такого ответа. Капитан проследил за её движением, впиваясь взглядом, будто невольно, но слишком пристально, чтобы не заметить. Девушка стушевалась, осознав, что всё ещё касалась его лица, и резко отдёрнула руку, разворачиваясь обратно к раковине, бурча себе под нос: — Это нечестно. Она пыталась сосредоточиться на посуде, вновь погружая руки в воду, а не на мужчине, который стоял настолько близко, что её кожа остро ощущала его присутствие. — Нечестно делать вид, будто ты ждала меня в раздевалке, — тихо, но твердо ответил он, делая акцент на седьмом слове, почти шепча у самого уха. Сердце Сакуры ухнуло вниз. Она резко повернула голову, натыкаясь на его лицо — слишком близкое и волнующее. — С чего ты так решил? — выдохнула она, и свой голос едва узнала. — Я не собирался идти в душевую, — объяснил капитан. — Была очередь Итачи. Но он предложил уступить место мне, и я согласился. Ты никак не могла об этом знать, Сакура. — Я... — начала она, но оборвалась, не найдя слов. — Ты ждала Итачи, — сказал он уже без вопроса, просто констатируя факт. Мир на миг потемнел у неё перед глазами. Она не ожидала, что он знал еще и об этом. — Я не собиралась за ним подглядывать! — быстро выпалила Харуно, чувствуя, как всё звучит двусмысленно. — Я хотела с ним поговорить. Он избегал меня, и я узнала его расписание, чтобы подкараулить — там, где он не успеет сразу исчезнуть. В прошлый раз я задавала слишком много вопросов, хотела снова поговорить, только... по-нормальному. — Значит, вы просто общаетесь? — вопрос казался легким, но то, как капитан тяжело посмотрел, убедил ее в обратном. Лицо Сакуры вытянулось. Она ошарашенно глядела на него, словно он действительно мог подумать, что у нее на Итачи были какие-то другие планы. — Конечно. — Ладно, — ответил он не сразу, и от этого её сердце забилось чаще. — Ладно? — недовольно повторила она, чувствуя, как раздражение снова поднимается волной. Он чуть наклонил голову и, касаясь губами её уха, почти беззвучно произнёс: — Ладно. Сакура словно застыла. От лёгкого касания пальцы подрагивали, а дыхание сбилось, словно в комнате стало нечем дышать. Хатаке видел, как мгновенно меняется её выражение — как напряжённо двигается линия шеи, как пальцы судорожно цепляются за край раковины, словно ищут опору. Ему нравилось наблюдать за этим — за тем, насколько живо она реагировала на любое его приближение. Она была слишком чувствительной к нему, и в этом было свое очарование. Он не делал ничего лишнего — просто стоял рядом, толком не прикасаясь, но каждое её движение отзывалось в нём тонкой нитью, словно он нащупал нужную струну и теперь едва заметно водил по ней пальцем, чувствуя желанную отдачу. Всё это было сродни привычке, опасной, как шаг по тонкому льду. Наслаждаться чужой реакцией — не ради власти, а ради понимания. Хатаке слишком хорошо знал людей, и слишком редко встречал тех, кто не мог скрыть чувств. В ней всё было едва на поверхности, после того случая — дрожь в плечах, быстрый взгляд, как у пойманной кошки, и тишина, в которой он слышал собственное имя, даже если она его не произносила. Он чуть отстранился, словно проверяя, насколько глубоко зашёл, и, уловив, как она выдохнула, понял — достаточно. Мужчина не знал, зачем именно Сакура выжидала Итачи и насколько они могли сблизиться. Но каждый раз, когда она искала его взглядом во дворе, в груди поднималась глухая злость. Он не показывал этого, но внутри всё бурлило. Ему было тяжело наблюдать, как она идёт навстречу другому. Он злился, когда видел, как Сакура поджидает Учиху, когда разговаривает с ним дольше, избегая самого Хатаке, стоило ей его заметить. Ужасно злился от осознания, что она тогда ждала вовсе не его. Но потом она поцеловала его — и весь этот гнев, ревность, сомнения слились в одно целое и растворились в одном дыхании. Тогда он едва удержался, чтобы не забрать её всю, не дать чувствам, которые он слишком долго держал на поводке, окончательно вырваться наружу. Он не стал искать Итачи, не стал задавать ненужные вопросы, которые давно вертелись на языке. Вместо этого он следил за ней — молча, почти незаметно, стоял у двери и слушал её неровное дыхание, не в силах уйти, переживая. Когда она выздоровела и наконец ответила на его вопросы, когда он вновь увидел, как она реагирует на его приближение — что-то в нём успокоилось. Он мог назвать это радостью, но точно знал: это чувство ужасно затягивает. Капитан наслаждался ей — тем, как она замирала, как в глазах вспыхивало раздражение, смешанное с растерянностью. Как вообще она на него смотрела. Он видел, как по её коже пробегает дрожь, как она спешит спрятать смущение, но всё равно выдаёт себя с головой. Он понимал, что ей и без того тяжело. Но не мог остановиться. Ему нравилось видеть, как его голос действует на неё, как она становится чуть тише, чуть медленнее, словно весь её мир сводился к этому мгновению. Эти различные уловимые реакции казались ему куда откровеннее любых слов. Она давно не желала покидать его разум, прочно вросла в сознание, глубоко пуская корни. Её образ жил где-то под кожей — настойчиво, неизменно. Капитан мог пытаться отвлечься, переключиться на дела, на дежурства, на отчёты, но стоило остаться одному — и всё возвращалось. И именно здесь, рядом с ней, он чувствовал, как сходит с ума. Не от страсти — от невозможности забыть. От ощущения, что чем ближе она, тем сильнее его собственное безумие.