ИДЕФИКС

      Чонгук принял пиццу от курьера и брезгливо сморщился глядя на коробки.       — Пицца? Серьезно? Терпеть не могу.       Я стыдливо пожал плечами. На самом деле я не знал, чем питается единственный отпрыск семьи Чон. Обычно пиццу любили все мои сверстники без исключений.       Он свалил коробки на пол возле раковины своей стерильной кухни. Не оставив ни единого шанса поесть хотя бы мне.       — Сейчас всё будет. А ты запоминай, что мне нравится!       Действительно, еда появилась очень быстро. Видимо, из какого-то элитного ресторана, потому что я за всю свою жизнь не видел столько морепродуктов и деликатесов, которые равномерно покрыли стол под мой изумлённый взгляд.       Чонгук вёл себя очень мило, объясняя, что с чем нужно есть. Словно заботливый любовник подкладывал в мою тарелку разные кусочки, а после просил высказать своё мнение. Наверное, это было впервые, когда мы проводили время вместе вот так, не замыкаясь на одном лишь сексе. Мы разговаривали и смеялись как никогда раньше. Он вытирал капли соуса с моего лица так заботливо, словно я был кем-то значимым в его жизни.       Как бы я внутренне не предостерегал себя от жестоких разочарований, всё равно окунулся в эту царящую спокойствием атмосферу нежности и заботы. Чонгук был невероятно красив, и я признавал это с восторгом и негой. Его прекрасные руки соответствовали всему его телу, лицу, и даже голосу. Он казался идеальным, а я, кажется, окончательно пропал.              — Оставайся со мной на ночь, — попросил он, когда я уже натягивал своё худи.       Мне это льстило, ведь его взгляд был такой наивный, просящий и, как мне чудилось, слегка влюблённый. Но у меня было ещё несколько недоделанных проектов.       Всё же, несмотря на любовный дурман, я не отступал от своей мечты, от дела всей моей жизни, что являлось прямой дорогой к блестящей и весьма успешной карьере. Мне было необходимо получить запись в личном деле об участии в этом международном форуме. А чтобы достойно выступить, я должен был просто носом рыть землю. И у меня не было другого выхода. Мои амбиции были выше, чем просто прозябание в какой-то третьесортной конторе в синтетической рубашке на кнопках. Я должен был стать кем-то значимым для себя и для своих близких.       У моих родителей всё это было в своё время, но они предпочли опуститься на самое дно. От меня в итоге многого не ждали, но я к себе предъявлял повышенные требования с самого раннего детства, не забывая ни на миг о том, откуда выполз.       Чонгук, одетый в свободный халат, который держался на нём только на честном слове, подошёл ко мне уже в прихожей. Он просунул свою голую совершенную ногу между моими, одетыми в джинсы, и слегка надавил. Конечно, моя эрекция не заставила себя ждать. Я поцеловал его в жаждущие уже красные губы, переплетая свои пальцы с его в этом ставшем привычным жесте. Он завёл конструкцию из наших сплетенных пальцев мне за спину, прижимая меня, обездвиживая и подавляя, как он любил. Я плыл мозгами, ощущая тонкую полоску пластыря на его левом безымянном пальце. Он прижал меня и другой рукой, так крепко, что закружилась голова. О, это было так сладко! Чонгук умел целоваться так, что малейшие мысли просто растворялись, словно привидения на рассвете.       В этот момент послышался звук открываемой двери. Я попытался отодвинуть от себя парня, но он не сразу осознал, что у нас появился внезапный зритель.       — Халат запахни, — сказал грубый мужской голос раздраженно.       Мужчина в классическом костюме и накинутом поверх него пальто смотрел на нас свысока, и в его глазах сквозило ледяное презрение.       — Дядя, — с ненавистью сказал Чонгук. — Стучаться не учили?       — Разговор есть, и не до стуков, племянничек. Давай отпустим твоего, кхм, друга и поговорим серьёзно.       — Он остаётся на ночь!       — Настоятельно не рекомендую!       Этот человек источал ауру какой-то опасности и неприязни. Мне захотелось моментально убраться подальше, а лучше раствориться. Чонгук продолжал обнимать меня, несмотря на мои попытки выбраться. Наконец, поняв, что дядя не отвалит, ему пришлось отпустить меня и всё же поправить халат.       — Думаю, мне действительно пора. Доброго вечера, — автоматически, как учили в кафе, выдал я скороговоркой и вышел.       — Тэхён! — услышал я в след обречённый голос Чонгука, а потом дверь с грохотом захлопнулась.       Мне оставалось только гадать о том, насколько много увидел дядя Чонгука и будут ли у него теперь проблемы. Так как он скрывал наши тесные взаимоотношения и, по-видимому, делал это не просто так.

***

      — Хосок, какого хуя? Что ты делаешь здесь? — нервно дернулся Чонгук на звук захлопнувшейся двери, которая чуть не сломала ему пальцы.       — Тоже самое хотел у тебя спросить. Ты хоть знаешь, с кем ты путаешься? Что за говно ты подобрал? Даже если у тебя период экспериментов с мальчиками. Бог ты мой! Ну почему не Пак хотя бы?       — Ты и про Чимина знаешь…       — Конечно знаю. Я знаю всё, что с тобой происходит, это моя работа. Позволь напомнить тебе, мальчик мой, о твоём статусе, о том, чего от тебя все ждут. Ты и так добавил нам с отцом седых волос. Мы пошли на твои условия. Взамен ты кое-что пообещал, если помнишь, конечно.       — Как же! Ваши охрененные условия, от которых выигрываете только вы! — устало отбрыкивался Чонгук.       — В первую очередь ты должен помнить, кем ты являешься, какую фамилию носишь и что наследуешь. Твоё поведение влияет на работающий уже сейчас бизнес! И если я о тебе знаю, то, вероятно, могут узнать и другие. Ты, конечно, об этом не заботишься.       — У меня не было детства, нет юности. У меня вообще ничего нет благодаря отцу и тебе! Но я не робот какой-то, я всего лишь… Ах, неважно! Всё равно, что вам ни говори, всё не имеет смысла. Старик что-то знает?       — Пока не знает. Но если ему станет известно, то жди беды. Что я тебе предлагаю — перевестись в Европу, как мы ранее с тобой и говорили.       — Исключено! — порывисто ответил Чонгук. Все эти разговоры о Европе уже набили оскомину, он ненавидел даже саму эту идею. — У меня тут друзья и баскетбол. Я многого достиг!       — Ты думаешь, в Европе нет баскетбольных команд при университетах? Есть, даже такие, кого отбирают в высшие лиги и заключают контракты. Но, племянник, где баскетбол, а где ты? Ты сам можешь купить любого игрока и содержать команду. Десять команд! Ты птица другого полёта!       — Могу, но не хочу! Игра в баскетбол вытащила меня сам знаешь откуда. Не желаешь ли ты, чтобы я снова опустился до наркотиков?       — Кстати, о наркотиках. Твой, назовём это так, новый друг — наркоман!       — Как? — ошеломлённо прошептал Чонгук.       У самого Чонгука была неприглядная история несколько лет назад, связанная с наркотиками. Ему повезло, что недолгая. В период пубертата, когда давление отца и прочих родственников стало невыносимым, парень связался с нехорошей компанией и запрещёнными веществами. Его стаж не был долгим, но в зависимость он успел угодить.       Конечно, его вытаскивали со специалистами. Сделали многое и преуспели. Однако у всех близких и даже у самого Чонгука остался постоянный страх. Он так явно помнил, как терял себя в этом. Новая доза — твой новый бог, а остального не существует… Сейчас он осознавал всю степень ужаса, но тогда ему казалось, что все хотят его страданий. Теперь же ему говорят, что Тэхён — наркоман. Это не укладывалось в голове.       — Я никогда не видел его под кайфом. Это ложь! Не может такого быть! Я бы заметил.       — Ты очень слеп, когда дело касается того, чего или кого ты хочешь. Он — неподходящая для тебя компания. Для экспериментов в постели рекомендую тебе заняться Паком. И то не стоит увлекаться. А вообще, для тебя в университете держат нескольких подходящих девушек. В том числе и Миндже, с которой ты вроде как официально встречаешься. Самым удачным вариантом для всех будет, если ты ей заделаешь ребёнка.       — Миндже? Вы подложили под меня Миндже? Бред какой-то…       — А с чего ты думал, эта девчонка учится в твоём тухлом универе? Она — твоя будущая жена. Тебе нужно принять это и сделать то, что должен — жениться. И побыстрее, а учитывая твои новые увлечения, ещё быстрее, чем мы это планировали. И вообще, с чего тебя понесло в эту сторону?       — С того, что это не твоё дело!       — Ошибаешься! Всё, что касается тебя, — под моим личным контролем теперь. Твои ошибки юности привели к тому, что за каждым твоим пуком следят! И так будет и дальше. Этого… Тэхёна, чтобы я рядом с тобой не видел. Не дай бог, старик узнает.       Старик мог реально поколотить за непослушание. Что он и практиковал всё его детство. В том наркоманском срыве отчасти был виноват старший Чон, которого в то время срывало по каждой нелепой мелочи, и ребёнок буквально ходил в синяках и кровоподтёках.       После всего случившегося он не трогал Чонгука. Правда, старался держаться от него подальше, боясь совсем убить. Ведь, по его мнению, отпрыск постоянно творил лютую дичь. Ему пришлось частично смириться с положением дел, однако он жёстко держал всех в железном кулаке, и, конечно же, сына в первую очередь.       Также существовала угроза того, что старик может лишить его наследства и средств к существованию. Чонгук, конечно, видел, как многие ребята живут самостоятельно и, помимо учёбы, работают на полную ставку, но он не был уверен, что сможет после сытой и обеспеченной жизни перейти в режим экстренного выживания. Он никогда не задумывался о том, чтобы создать финансовую подушку безопасности, но теперь эта мысль внезапно пришла ему в голову. Возможно, уже было слишком поздно.       Он не хотел жениться на Миндже. Против самой девчонки он ничего не имел, но мысль о том, что её специально подложили под него ради достижения своих целей, заставляла испытывать к ней брезгливость. Он вообще не хотел ничего, связанного с жизнью в жёстких рамках. Чувствовал себя узником в своеобразной элитной тюрьме, и это удручало.

***

      О, эти руки… Чонгук сел передо мной в столовой, как в тот самый первый раз, и я улыбнулся ему, смело поднимая взгляд. Однако его выражение лица было отнюдь не приветливым. Какой-то серый, землистый цвет лица и плотно поджатые губы. Таким я его ещё никогда не видел.       Я почувствовал болезненный укол в сердце. Вероятно, он собирался бросить меня. Этого следовало ожидать рано или поздно. Мы были на разных полюсах, и нас мало что объединяло в этой жизни. Всё случившееся было лишь случайностью. Нелепой, но сладкой случайностью.       — Ты наркоман? — без предисловий спросил он.       Я ошарашенно смотрел на него. Откуда только он мог узнать то, что похоронено так давно, что даже я об этом не помнил ничего внятного?       — Ну, если придерживаться мнения, что «бывших наркоманов не бывает», то да, можно и так сказать.       У меня не было привычки скрывать своё прошлое. Я просто не распространялся об этом, но и не делал из этого тайны. Нас же, по настоянию самого Чонгука, не связывали близкие отношения, и я не видел смысла рассказывать.       — Получается, ты в ремиссии? Сколько?       — Пять лет, — сказал я и продолжил есть, глядя на охуевшего Чонгука.       — Ты не принимал пять лет? — пытаясь осознать, уточнил он.       — Нет. Я последний раз принимал, когда мне было пять лет. А принимать я начал ещё до того, как появился на свет. Я родился у наркоманов в грязном притоне.       — Прости, я… Я не знаю… — он замямлил, глядя на свои руки.       О да, я тоже смотрел на его руки, даже в такой ситуации, и они были щемяще прекрасны, до кома в горле. От того, что Чон нервничал, они принимали какие-то причудливые положения. Мне хотелось запечатлеть их все на подкорку. Жаль, я не мог сфотографировать их открыто.       — По сути, я не помню ничего, так как был постоянно гашёный. Практически всё детство. Потом, конечно, меня ломало. Но всё своё сознательное время я к этому относился как к болезни. Мои бабушка и дедушка говорили мне, что я сильно болею. Так я и считал. Но я вроде поправился. Как видишь.       Я закончил с едой и поднялся, унося поднос.       — Тэ… Тэхён… Прости меня!       — Не стоит.       С того дня наше общение с Чонгуком сошло на нет. Конечно, я его видел во время общих лекций, иногда в коридорах или в столовой. Он всегда был в кругу своих друзей. Только мне казалось, что он стал каким-то непривычно грустным. Скорее, мне хотелось, чтобы он таковым был. Это я тоже понимал.       Вскоре я узнал, что Миндже, его вроде как девушка, перевелась в другой университет. Как поговаривали, даже в другую страну. Теперь была понятна причина печали Чонгука. Всё же его давняя подруга и любовь.       Несмотря на то, что без внимания Чонгука мне было легче учиться и работать, я отчаянно скучал по нему. Конечно же, и по его рукам, которые мне грезились по ночам. Я пересматривал те редкие фотографии, что успел сделать. Последние были с пластырями, и меня от них бросало в настоящий жар.       Теперь больше никто не заставлял ходить меня на матчи, но иногда я всё же приходил и забивался куда-нибудь в угол. Так меня и застукал Намджун, который, в отличие от меня, не пропускал ни одной игры.       — Не жалей ни о чём! — внезапно заявил мне подсевший Намджун и положил свою руку на мои, сплетенные на коленях.       Его ладони так отличались от ладоней Чонгука. У Намджуна они были широкие, по-мужски надежные, не то болезненное (для меня) благородное изящество Чонгука.       Я почувствовал посыл друга. Вернее, он не хотел быть другом, в этом был весь смысл. Молча я поглядел на него ничего не выражающим взглядом. Намджун покраснел и убрал ладонь.       — Он не твоего полёта птица. И никогда таким не станет, — тихо сказал друг, глядя на мастерское перемещение Чонгука по площадке: как он отдает пас, быстро принимает обратно и чётко попадает в корзину под ор трибун.       — К чему этот разговор, Джун? — с тихо сдерживаемой злобой спросил я.       — Давай… Отпросимся у моих родителей и сходим куда-нибудь. Не то, чтобы я… Тебе просто надо развеяться.       — Хорошо, — безэмоционально ответил я.       Мне действительно надо было жить дальше, пусть даже так, наступая себе на горло. Я должен был признать, что общение с Чонгуком было для меня крайне странным и болезненным опытом. Не считая секса… Там всё было идеально, даже слишком для того, чтобы казаться реальностью. Казалось, наши тела идеально подходили друг другу на каком-то молекулярном уровне.       Забросив победный мяч, Чонгук, пока ребята на площадке радостно хлопали его по плечам, привычно сканировал взглядом трибуны. Я же в этот момент хотел провалиться сквозь землю и исчезнуть.       Заметив это, Намджун проорал мне в ухо, что неплохо было бы убраться отсюда, пока вся толпа не устремилась на выход. Тогда можно было простоять очень долго или расталкивать всех остальных. А у нас была ещё лекция сегодня, на которую не стоило опаздывать, так как препод это ненавидел.       Намджун, с важным видом, поддерживал меня за локоть, словно боялся, что я могу упасть кому-то на голову. Это было не похоже на его обычное поведение. Похоже, у него были определенные планы на меня. Однако мой мозг, который должен был хоть как-то отреагировать на это, вдруг решил занять какой-то отмороженный нейтралитет. В конце концов, если мы сходим поесть мяско в милый ресторан, это ещё не обязывает ни к чему.       Джун всё больше радовался, что я не отказал ему сразу, и, решив, что теперь у него есть шанс, решил окружить меня заботой и вниманием. Я же испытывал какое-то странное оцепенение, но он принял это за молчаливое согласие и теперь кружил вокруг меня, словно жирный шмель над японской айвой.       Это продолжалось пару дней, пока не закончилось в один момент. Чон Чонгук молча зашёл в аудиторию прямо во время лекции и так же молча вытащил меня за руку. Преподаватель даже не успел ничего возразить или как-то даже отреагировать.       — Какого хера? — отбрыкивался я, пока он с угрюмым выражением лица тащил меня по коридору.       Чонгук раза в два был крупнее и сильнее меня, поэтому в конце концов он просто закинул меня на плечо и нёс, пока не толкнулся в какую-то пустую аудиторию.       — Думаешь, нашёл мне замену? Какого хера он возле тебя крутится, этот Намджун? Что у тебя с ним?       — Какая тебе-то разница? — с деланным равнодушием сказал я.       Но в душе у меня просто расцветали лилии и розы, солнце светило ярко, и ёбаная радуга заполоняла нежным светом всё моё сознание. Сука, он ревновал! Был злой, как дьявол, и всё из-за меня!       — Ты мой! Мой, мать твою!       Его ноздри раздувались, и лицо покраснело от злости. Он держал мою жилетку в кулаке, дергая на себя, от этого меня шатало, словно тряпичную куклу. Я пытался отпираться, слабо упираясь в его каменную грудь.       Я смотрел на его губы, которые изрыгали эти безумные собственнические слова, а в голове пульсировало лишь одно — желание. Я встал на носочки и, крепко-накрепко вцепившись в его шею, прижался к его губам. Целуя так, словно я подыхал от жажды все эти две недели.       Чон замер. Лишь его ходящая ходуном грудная клетка выдавала то, что секунду назад он хотел меня просто уничтожить. Со вздохом он обнял меня и обрушился с ещё более несдержанными поцелуями, стискивая в медвежьих объятиях.       — Ты так приятно пахнешь, как же я хотел вновь почувствовать этот запах, — бормотал он куда-то в район моей шеи между поцелуями.              — Чонгук, остановись. Сюда может кто-то войти, нам не поздоровится.       — Чимин предупредит.       Я опешил. Каким образом опять этот Чимин? Что с ним не так, что он так выслуживается перед Чонгуком?       — Много разговаривает он, — словно отвечая на немой вопрос, сказал Чонгук. — Всё, что со мной происходит, прямиком передаётся моему дяде и, не дай бог, отцу. Поэтому у меня есть кое-какие к нему претензии, и уже давно.       — Почему бы тебе тогда просто не держаться от него подальше?       — Он тоже самое говорит про тебя, — хохотнул Чонгук, снова целуя мои уже порядком саднящие губы.       Какими бы странными и отчаянно тайными ни были наши отношения, мы постепенно узнавали друг друга. Точнее, я узнавал его. По словам Чонгука, он был осведомлён обо мне даже больше, чем я сам. Их семейная разведка работала отлично. С одной стороны, мне льстило то, что сам Чон мной интересовался. Но с другой стороны, мне было абсолютно нечего скрывать. С тех пор как моя жизнь кардинально изменилась, когда мне было пять лет, и я обрёл своих бабушку и дедушку, со мной не происходило ничего интересного.       Но какими бы нежными ни были порой наши отношения, Чонгук оставался Чонгуком — избалованным жизнью «золотым ребёнком». Для него я был словно очередная блестящая побрякушка. Должен был обретаться где-то рядом и не отсвечивать. И я это принимал. Таковы были наши отношения. Он мог после бурного секса ответить на звонок и просто уйти, не сказав мне ни слова, оставив лежать одного, перепачканного его спермой. Мог пообещать, что заберёт меня с работы, уверяя, что ждёт этого момента, а потом просто забывал. Чаще всего его телефон при этом не отвечал, или, ответив, он говорил, что куда-то срочно уехал по важным делам. Такова была его суть.       Моя проблема была в том, что я не мог адекватно воспринимать такое поведение в отношении себя, и раздражение росло, словно снежный ком.       Намджун иногда пытался мне что-то выговаривать, но его слова оставались без внимания. Я был влюблён так, как никогда в этой жизни. Все эти мелочи ранили меня, словно остро наточенные ножи, вонзаясь в меня снова и снова, без конца и края.       По легенде, которую он должен был разыгрывать перед отцом и дядей, у него теперь появилась новая девчонка, длинноногая и очень красивая, что парковала свои наманикюренные пальчики на его мускулистом плече, пока он делился с друзьями подробностями прошедшего матча.       Я сгорал от ревности, видя его пальцы, скользящие по тонкой ткани блузки очередной девки. Я был просто уверен, что он спал со всеми ними. Они были такие красивые и нежные, а я…       У нас были и редкие прекрасные моменты, когда мы проводили время вместе. Их было по пальцам перечесть, но, как ни странно, они лечили мою вечно израненную, истекающую слезами и кровью душу.       Частенько я мазал его руки кремом, массируя длинные фаланги. Чонгук посмеивался надо мной, говоря, что пришёл к своей личной маленькой маникюрщице. И я посчитал, что пришло время, так как моя фиксация уже перестала быть чем-то секретным, и появились вопросы.       — Мне нравятся твои руки, — тихо начал я, поцеловав его ладонь, как только закончил мазать её кремом, который сам принёс, из тех, что мне лично нравились по действию и составу.       — Кажется ты мне уже это говорил. — улыбнулся он, — Настолько сильно нравятся?       — Ну это, так сказать, специфическое влечение. Фетиш.       — Извращение, ты хочешь сказать? — у него загорелись глаза, он весь обратился во внимание.       — Можно и так. Хотя мой фетиш довольно безобидный.       Я говорил об этом так открыто, прижимая его ладонь к своей щеке. Чонгук был заинтригован новой информацией обо мне и сыпал вопросами.       — То есть ты буквально возбуждаешься, когда видишь мои руки или другие тоже?       — Угу.       Я закрыл лицо его ладонью. Признавать это было очень волнительно.       — И ты пялишься на чужие руки?       — Вообще красивых мало. Но твои… они совершенство.       Чонгук отнял свою ладонь и посмотрел на свои пальцы так и эдак, не найдя ничего особенного.       — Ты удивительный, — вдохновенно улыбнулся он. — Получается, тебя возбуждает, если я делаю так?       Он коснулся большим пальцем моей нижней губы. Я задрожал и закрыл глаза. Всё было понятно без лишних слов.       Конечно, я возбуждался. Меня возбуждало всё, что касалось его рук: ладони, пальцы, выступающие вены на предплечьях, косточки на запястье и даже потрёпанный пластырь, закрывающий его ссадины.       — Может, и кончить можешь от того, что гладишь мои руки?       — Не исключено, — усмехнулся я, вернув себе его руку и просунув пальцы между его пальцами.       Он притянул меня к себе и обнял, глядя поверх моей макушки на наш узел из пальцев, который я прижал к своему, пытающемуся пробить грудную клетку, сердцу.       — Мне казалось, что фетишизм, это какая-то игра. И давно у тебя такие желания возникают?       — Точно не помню, когда это началось, но я был ещё ребёнком. И по мере взросления мои эмоции, связанные с любованием руками, слегка поменялись.       — То есть сначала тебе нравилось, а потом ты начал маньячить?       — Именно.       Я взял его указательный палец в рот и слегка пососал.       — Чёрт, — выругался он, — как забавно. Не думаешь ли ты, что я теперь буду использовать это против тебя?       Он глубже засунул свой палец в мой рот, и я обвил его языком насколько мог, прикрыв глаза от удовольствия. Меня эти простые действия уносили просто на небеса. И Чонгук, зная теперь мою слабость, во всю заигрывал со мной.       — Я рассчитываю на это, — сказал я, на секунду вынимая его палец.       Однако Чон не дал мне договорить, продолжив вторгаться в мой рот так, словно искал там Святой Грааль, не меньше. Он пачкал моей слюной мои губы и лицо, не давал проглотить её, и она текла по подбородку. Он добавил ещё один палец, и я застонал, стараясь прилежно обсасывать их, умирая от того, что он теперь делал это намеренно, зная, в каком я состоянии.       Чон расстегнул мне пуговицу и ширинку, вытащив мой полностью эрегированный орган.       — Если тебе так нравится, сделай себе хорошо внизу, пока я делаю тебе хорошо вверху.       Я испуганно посмотрел на него, но тот был абсолютно серьёзен.       — Ну, пожалуйста! Не только ты у нас извращенец. У меня тоже есть свои фантазии.       О, это было интересно! Я хотел знать о его фантазиях. Вообще, хотелось бы знать прежде, чем участвовать, но выбирать не приходилось. Его длинные пальцы двигались грубовато, задевая горло, вызывая легкий дискомфорт. Но лишь настолько, чтобы я мог терпеть это. Чувство невесомого удушения придавало какой-то надрыв тому, что мы делали.       Я дрочил… Буквально на то, что сейчас происходило у меня во рту… Эти длинные пальцы трахали мой рот, давили на язык, касались зубов и горла. Я старался делать всё правильно, засасывать и облизывать, пока слюна текла по подбородку.       Чонгук же упивался этим зрелищем — мной, потерявшим всякий разум и стыд, надрачивающим в расстёгнутую ширинку, стонущим прямо в пальцы.       В момент оргазма он погрузил свои фаланги так, что я не мог дышать. Покраснев, я ронял белое семя себе на судорожно дрожащие руки. Это был очень мощный оргазм, почти до потери сознания. Я никак не мог прийти в себя. Но Чонгук был настолько распалён нашим маленьким действом, что уже разворачивал меня и дёргал джинсы с задницы.       Боже, это невыносимо. Вторгаясь в меня пальцами лишь настолько, чтобы смазать, и уже практически сразу сменяя их на член. Я закусил губу от боли, и вскоре она сменилась странным, болезненно прекрасным наслаждением.       Мне хотелось, чтобы он трахал меня ещё глубже, и я толкался на него. Он сильно шлёпнул меня по заднице, чего никогда не практиковал до этого. В ответ мне осталось лишь хрипло застонать и сильнее прогнуться в пояснице. Быть таким, слишком открытым для него.       Я знал, что он любит смотреть, как его член входит в мою задницу, и сделал всё, чтобы он мог насладиться этим, выпятив её. Я бы мог ещё подержать свою половинку, чтобы было ещё нагляднее.       Он долбился с оттягом, сначала плавно, потом просто изображая молот, драл меня, словно пытался уничтожить этим.       — Кончай! — прохрипел он.       И не успел он тронуть меня спереди, как я уже кончил, словно это случилось только по одному лишь велению.       Чонгук следом, вонзившись в меня и прикусив за плечо для верности, кончил глубоко внутри, содрогаясь всем телом так, что даже моя задница ощущала его дрожь, а спиной я осязал его бешеное сердцебиение.       — Прости, малыш, кажется я забыл про презервативы.       — Бля… Да ты специально!       — Я знаю, как тебя почистить… Пальцами почистить… Пойдём в душ?       Пока он меня чистил своими пальцами, я кончил ещё один раз, и мне было уже больно, а сперма выглядела как мутная вода. Я бы рухнул на колени, но Чонгук держал меня, надрачивая и орошая ягодицы снова.       Его возбуждало всё, что касалось моих оргазмов. Возможно, это был его специфический фетиш. Как знать…