ИДЕФИКС

      Как бы долго я ни откладывал, мне пришлось позвонить бабуле. Номер нашего городского телефона был впаян в мою память навечно. Даже если бы у меня случилась амнезия, я бы смог его воспроизвести единственной живой клеткой своего головного мозга.       Я позвонил ей через автомат, и как только она ответила, чтобы предотвратить поток счастья, грозивший политься на меня полноводной рекой, я скороговоркой выпалил, что не был на студенческом форуме.       — Причины сообщишь? — по-деловому спросила она, и я представил её милое, родное, чуть полноватое лицо.       — Не могу. Пока не могу, — с болью ответил я.       — Сам в порядке? — бабушка из любящей сюсюкающей пожилой женщины превратилась в жестокого следователя. Она пыталась меня анализировать. Каждое слово, каждый вдох и выдох, вообще каждый малейший звук и всё то, что происходило на фоне.       — Я в порядке. Хожу в университет. Сдаю хвосты. Работаю. Сплю и ем хорошо. Я правда всё тебе расскажу. Просто не сейчас. Прости, Ба… Прости меня. Я такой бестолковый.       — Хватит ныть, Тэхён! Я тебя не так воспитывала! Надеюсь, свои проблемы ты сможешь решить самостоятельно. Я уже не так молода, ты об этом знаешь.       — Знаю. Прости, что разочаровал, — мне не хотелось плакать, но, как назло, щипало в носу, и я попытался втянуть воздух незаметно, чтобы не расстраивать её. Но она словно ещё больше морозилась, чувствуя мою слабину.       — Звони мне чаще. Так тебе будет легче говорить то, что не особо хочется, но надо. Что тебе психолог говорил?!       — Да, бабуль. Ты права. Я позвоню тебе завтра. Готовься слушать часовой монолог о тяжёлой жизни студента-неудачника.       — Ты не неудачник, Тэ! Ты самый удачливый сукин сын из всех, кого я знаю. Бери себя в руки. И знай, что мы все за твоей спиной. Молимся за тебя и ждём домой.       — Хорошо, Ба, — ответил я, а сам подумал, что ей было бы неплохо начать проповедовать в церкви иеговистов, у неё было бы до фига последователей. Она могла поднять хромого и оживить мёртвого. Это уж точно! — Передавай дедушке привет. Скажи, что я люблю его.       На этом мы и расстались. Разговор оказался проще, чем мне думалось. Бабушка всегда гордилась мной, что бы я ни делал. Мои неудачи преподносились как мелочи, но самый ничтожный успех — как нечто грандиозное. Наверное, из-за этого я и вырос с верой в себя и в свои силы.

***

      Отчасти я был доволен, что не подключил свой мобильный телефон до сих пор, так у меня не было ни малейшего шанса получать сообщения от Чонгука, которые я видеть совсем не желал.       Одно я понял наверняка — так просто, как я надеялся, Чон от меня не отстанет. Видимо, потеря не особо нужной игрушки вдруг повысила её ценность в его глазах. Тем не менее я не собирался сдаваться. Мне нужно было лишь продержаться.              Думаю, в сложившихся обстоятельствах и, судя по рассказам о его родне, в этом университете Чону осталось куковать считанные дни. Он ведь и не учился особо. Не думаю, что в разумном управлении огромной компании прокатит такое попустительство. Или он в конце концов станет, словно свадебный генерал, лишь украшением, лишь человеком, кто занимает место, а делами будут рулить абсолютно другие люди.       Если даже я это понимал своим недалёким умом, то отец Чонгука и его дядя, от которого меня просто холод брал за душу, тем более. И у таких талантливых управленцев всё бывает просчитано на много лет вперёд.       Я подумывал о длительном академическом отпуске, но дело в том, что я никогда не сталкивался с такими вещами, и мне требовалось время, чтобы изучить всё досконально. А пока что приходилось вгрызаться в гранит науки.       Многие учителя, которые ещё вчера относились ко мне хорошо, теперь драли в три шкуры: занижали оценки, гоняли по всему материалу. Я был не из слабых студентов и при определённом старании быстро восполнял свои пробелы. В итоге учился я сносно — не блестяще, как раньше считалось, но выгнать меня просто так не могли.       Чем больше преподаватели изводили меня, тем усерднее я учился. К тому же, такой неоднозначный метод, как ни странно, позволял мне не думать о предательстве своего слабого тела и прочих делах, связанных с Чонгуком.       Тот решил, что после случившегося я сменю свой гнев на милость и, роняя трусы, побегу за ним, но я не мог даже допустить такой мысли. Он продолжал сверлить меня своими чёрными глазами, встречая в университете, а я продолжал усиленно учиться. Порой зная материал гораздо глубже и обширнее, чем сами преподаватели, но выскочкой мне никак нельзя было становиться, и я тихо молчал.       Вскоре я узнал, что мой научный руководитель, от которого мне удавалось так удачно скрываться, вовсе не в университете, а лежит в больнице. Сердечный приступ — ему стало плохо после того, как он узнал о моём провале с форумом.       Жгучее чувство стыда, разочарования в себе топило моё сознание. Я обязан был знать… Это всё из-за меня. Как горько, как ужасно это осознавать.       В первый же день, когда профессор вернулся в университет, я поплёлся в знакомый до боли кабинет. В прошлом я провёл здесь несметное количество часов: в беседах с ним, в научных изысканиях, решая банальные и нетривиальные задачи. Здесь я так блестяще подготовился, чтобы всё пошло коту под хвост.       — Профессор Кан?       Он просто смотрел на меня, ничего не говоря, и я немедля согнулся в старомодном поклоне.       — Простите, учитель, я виноват, и мне нет прощения. — сказал я, глядя на свои колени, облаченные в мешковатые джинсы.       — Самое отвратительное в этой ситуации, Ким… Это ваша трусость. Я так и не дождался вашего звонка, хотя это было бы логичным — сразу оповестить меня, вашего учителя, наставника. Того человека, который столько в вас вложил. Кому вы были словно сын.       Я молчал — всё, что он говорил, было истинной правдой. Не зная, как поступить, я автоматически сделал всё наихудшим образом.       — Так что же с тобой произошло? — он моментально перешёл с уважительного тона на уничижительный.       — Я не могу рассказать. Но, боюсь, это от меня не зависело.       — Всё зависит от нас самих, Ким! Столько работы псу под хвост… Я тебе доверял, столько всего вложил ради того, чтобы ты так просто всё разрушил. Скажи мне одно: почему ты не умер? Почему не сдох?!       — Профессор… — я испуганно посмотрел на него. Он был весь красный. Его душил воротничок, и он нервно дергал узел дешёвого галстука.       — Понимаешь, Ким, раз ты жив — нет достойных причин, почему ты не полетел! Я готов сам тебя убить, понимаешь? Я сделаю адом твоё пребывание здесь. Ты не доучишься, как бы ни старался. Советую подыскивать место для перевода, пока не поздно. Настанет день, когда ты вообще никуда поступить не сможешь! С таким говном, как ты, я ещё никогда не встречался. Теперь же я тебя уничтожу за то, что ты уничтожил меня!       В эти пронзительные и унизительные минуты вся моя жизнь пронеслась перед глазами. Все мои стремления, старания. Мне казалось, что профессор Кан относится ко мне по-отечески. Отчасти так и было, до моей фатальной ошибки. К сожалению, профессор не обладал даром родительского всепрощения, и теперь его отношение ко мне изменилось на резко негативное, даже агрессивное.       Он говорил ещё много грубых, неприятных вещей, но мне необходимо было испить эту чашу до дна. Для того чтобы понять, как опасно играть со своими страстями. Поддавшись зову тела и низменным вибрациям, иначе я не могу описать то, что со мной происходит, тем самым я похерил свою ещё не начавшуюся карьеру.       Когда у нас всё начиналось с Чонгуком, он сказал, что Чонгука-гея не существует и не может существовать, и всё между нами не более чем эксперимент. Хорош эксперимент…       Я вышел из кабинета на ватных ногах. У меня болела голова, я снова был в слезах и соплях. Мне кажется, я не плакал столько с самого детства. Всё вокруг рушилось и умирало. Мне тоже хотелось исчезнуть и больше никогда не рождаться. Всё, что я делаю, что говорю, в итоге выходит мне боком. Неужто притязания Чонгука были приняты мною за отголосок каких-то искренних намерений, что я бросил всё наработанное непосильным трудом к его ногам? Как я только мог?!       Словно призрак из неоткуда в коридоре появился Чонгук. Следил он за мной что ли?       — Ты плачешь? Что случилось? — он попытался меня обнять, но я с силой оттолкнул его.              «Ты со мной случился», — подумал я, но, конечно, вслух ничего не сказал. Незачем кормить троллей — это кончится херово. Лучшая тактика — игнор. В конце концов его королевскому величеству надоест бегать за мной, и всё встанет на круги своя.       — Ты разговаривал с профессором Каном? Он обидел тебя? — продолжал свой допрос Чонгук, идя со мной рядом, несмотря на то, что я вообще головы не поворачивал в его сторону. — Приставал к тебе? — этот вывод перешиб дыхание у самого Чонгука, словно догадка пронзила его.       — Никто ко мне не пристаёт! И ты отвали! Просто исчезни! Ненавижу тебя! — в сердцах крикнул я и побежал.       — Приходи на матч сегодня! — успел сказать Чонгук.       Это вызывало во мне новую волну ненависти к нему. Других проблем нет, только баскетбол, тусовки и сладкая жизнь. Как только люди рождаются в разных семьях... Этот, видимо, спас нацию в прошлой жизни и родился в богатой семье с внешностью секс-символа. Я же, видимо, грешил чересчур сильно. Может, убил кого-то важного, в итоге переродился в наркоманское синее дитя, что чудом и выжило в таких обстоятельствах.       У нас не было ничего общего с Чонгуком, кроме этого универа, в котором я оказался путём своих нечеловеческих усилий, а он — в наказание за то, что вместо учёбы он только бесоёбил и вёл себя как полнейший мудак. Впрочем, чему удивляться, полнейший мудак — это его жизненное кредо.

***

      Кое-как взяв себя в руки, я отправился учиться дальше. Каждая пара у меня была теперь словно неравный бой с преподавателями, которые ненавидели меня коллективно, за редким исключением.       Один раз я даже пошёл не на свою лекцию, чтобы просто посидеть спокойно без лишних вопросов, издевательств или даже внимания. Это была лекция единственного препода с красивыми руками, и звали его профессор Мин Юнги.       Аудитория была небольшой, и все студенты были хорошо видны, но он сделал вид, что не заметил подселенца, и продолжал вести лекцию. Она была очень динамичная, и я даже ощутил интерес в процессе.       Внезапно я почувствовал себя спокойно и умиротворенно. Однако было одно «но». Мне уже не нравились его руки, хотя когда-то я считал их красивыми. Они точно были из тех, что меня привлекали, но сейчас казались какими-то безликими, обычными и даже раздражающими. И ногти не такие, и вены недостаточно выражены. Даже сухость его кожи зрительно раздражала меня.       — Интересуешься психологией? — спросил он после лекции, когда я замешкался на выходе и осталось всего пару человек, которые яро спорили о чём-то на задних скамейках.       — Просто хотел немного прийти в себя, — не особо виляя, ответил я.       — Адепт факультета точных наук? — Я согласно кивнул.       — Приходи, когда потребуется разгрузка. Я буду рад видеть тебя на своих лекциях.       Он мило улыбнулся. Всё бы хорошо, но пальцы не те. Мне оставалось только поблагодарить его и, через силу улыбнувшись, свалить оттуда. Он вёл себя по-доброму со мной. Это ощущалось странно.       — А, вот ты где, — наперерез коридора ко мне мчался Пак Чимин.       Я мысленно цветисто выругался. Друзья Чонгука — не мои друзья, и явление Чимина ничего хорошего не предвещало.       — Матч уже начинается. Пошли, пошли! Ты должен быть на трибунах, как штык!       — Никому я ничего не должен! Отвали! — грубо ответил я и, развернувшись, пошагал прочь.       Моё настроение, которое было относительно неплохим после чужой лекции, снова начало опускаться по шкале до кошмарного.       — Да кто тебе сказал, что ты можешь пропускать?! Сегодня важнейший матч, а наш главный игрок в состоянии сырого мяса, и всё из-за тебя, мелкого засранца. Если мы проиграем, я самолично скручу твою голову, а жопу пришлю Чонгуку по почте с голубой ленточкой.       — Чимин… Пак Чимин, — начал я, подбирая слова. В конце концов, моё бешенство не дало это сделать, и всё, что я мог сказать ему, — ИДИ НА ХУЙ, Пак!       Тот схватил меня за шиворот, словно нашкодившего котёнка, и потащил по коридору. Ему было нужно во что бы то ни стало завершить то, что он задумал. Но всё изменилось. Теперь я скорее сдохну, чем пойду на этот блядский матч.       Я кое-как вывернулся из его хватки. Не знаю, откуда у меня взялись такие силы, но мои пальцы сами сложились в довольно крепкий кулак… Удар был настолько сильный, что я даже почувствовал хруст в своих пальцах. Адреналин погасил боль, однако моя боль не шла в сравнение с той, что испытывал мой оппонент.       В следующую секунду Чимин прижимал свои маленькие коротенькие пальчики к носу, из которого, как из брандспойта, хлестала кровь.       — Ты охерел, Ким? Совсем с ума сошёл? Мог бы просто сказать.       — Вообще-то я просто говорил! Но что тебе, что твоему другу глубоко поебать на то, что я говорю!       Вероятно, в этот удар я вложил всё напряжение, которое испытывал в последние дни. О, я не оправдываю себя за это. Пак просто попался под горячую руку, и мне было очень страшно от самого себя. Я не знал, что способен на такое. С детства я никогда не обижал даже насекомых. А тут словно разум помутился.       Позже в кабинете ректора я писал объяснительную в присутствии полицейского, который сообщил мне, что это не последняя моя встреча с людьми в серо-синей форме. Всё очень и очень серьёзно. Медработники сняли побои с Пака… И так же полицейские взяли его показания и опросили свидетелей.       Проблем с законом у меня ещё не случалось. Но всё бывает в первый раз. Зная, чьим сынком был Пак, исключение из универа казалось самым наименьшим из всех возможных зол.       Однако, как ни странно, я не жалел ни о чём. Скорее даже испытывал непривычное чувство эйфории. Та ситуация сжимала меня день за днём, как пружину, которая просто сорвалась в один миг и вылилась в такой вот фейерверк. Единственное, о чём я сожалел, — это о том, что это было не лицо Чонгука. Всё же он являлся средоточием моих бед и даже внутренних конфликтов с самим собой.       Я вышел из кабинета, мечтая о том, чтобы этот тяжелый и безумный день наконец закончился. Слишком много событий обрушилось на мою больную голову, и я уже не мог справиться с напряжением.       Но, видимо, я рано надеялся, так как под кабинетом меня поджидала вся компания во главе с Чонгуком.       — А у тебя ничего так удар, мелкий, — сказал перебинтованный, словно мумия, Пак. — Нос мне не сломал, но был близок.       — Прости, что не получилось, — выплюнул я, словно какая-то уличная шпана. Мне не хватало только зубочистки во рту, чтобы подчеркнуть свой имидж.       — Пожмите друг другу руки и попросите прощения. — приказал Чонгук. — Оба. На этом конфликт исчерпан. Никто на тебя заявлять не будет.       Хотя лучше бы я плюнул ему в лицо, но здравый смысл родился раньше меня. Отчисление из университета было для меня хуже самой смерти. У меня просто не будет никаких ресурсов, чтобы поступить куда-то снова. Моё положение зависело от любой мелочи, даже от копейки. Поэтому я сделал робкий шаг в направлении Чимина, которого, похоже, даже не расстраивала его травма. Его рукопожатие, несмотря на маленькие тонкие пальчики, было по-мужски крепким.       — Я тебя услышал, Ким. Я был неправ. Так что прости, мелкий.        — Предлагаю теперь пойти отметить это событие, — сказал кто-то из толпы, и все одобрительно загалдели.       — Мне нужно готовиться к зачёту, — пытался откосить я.       — Ой, зануда, — сказала одна из девиц и взяла меня за руку, царапнув ладонь длинными акриловыми ногтями.       Я попятился. Весь этот цирк напоминал хорошо расставленные Чонгуком сети. Все говорили свои реплики вовремя, он лишь улыбался, как Мона Лиза, пока операция шла чётко, как по нотам.       — О, Ким Тэхён, вот ты-то мне и нужен. Простите, ребята. Пошли, — это был профессор Мин, который проходил мимо.              Конечно, у него не могло быть никаких ко мне дел, так как мы вовсе не пересекались. Но его появление было сродни чуду.       — Да, профессор. Конечно. Простите за опоздание, — подыграл я, и мы удалились.       Он завёл меня в свою аудиторию, словно я его студент, и, закрыв двери, тепло улыбнулся мне.       — Как вы узнали, что я не хотел с ними оставаться?       — Я вроде как тут психологию преподаю. Наверное, даже не зря.       — Спасибо за помощь. И вы знаете, как меня зовут? — мялся я рядом с кафедрой.       — Ну, друг мой, тебя в этом университете все знают после определенных событий. — Он понимающе улыбнулся.       — Ясно, — я понурил голову.       — Я не осуждаю тебя. Хотя мне, конечно, любопытны причины. Но выведывать их я не намерен.       — История слишком нетривиальна, чтобы её так просто рассказать, — усмехнулся я.       Мне стало легко. От него веяло теплом, дружелюбием и заботой. Я ощущал с его стороны некое любопытство или легкий интерес. Но это не раздражало.       — Захочешь — поведаешь, — улыбнулся он, перекладывая учебники из объемной сумки на стол.       — Договорились, профессор Мин, — отзеркалил улыбку я.       Вероятно, это был единственный преподаватель, который не испытывал ко мне неприязни и не унижал меня. Ведь теперь все, даже совершенно незнакомые мне преподаватели, презирали меня. Все жалели моего научного руководителя и сожалели о том, что ему достался такой ученик, как я.       Хотя, возможно, я сам был причиной такого отношения, ведь я не озвучил ни одной версии происшедшего. Был здоров, бодр, лишь слегка заплакан. Но это не волновало никого, кроме профессора психологии по имени Мин Юнги.       — Не думал, что и ты знаешь моё имя, — вдруг сказал он, глядя на меня с интересом. — Казалось, на лекцию ты просто так зашёл.       — И просто и не просто. Я знаю вас заочно. Всё же один университет посещаем.       Не мог же я рассказать, что имя его знакомо мне лишь по причине формы его рук, что я тщательно изучал на первых курсах. Конечно, я знал имена обладателей всех прекрасных рук, что подходили под мои внутренние стандарты. Однако была и одна забавная деталь. Если бы мне предложили его узнать по лицу или, скажем, со спины, я бы ни за что не догадался. Лишь по рукам я мог знать, как кого зовут. Даже в случае с Чонгуком. В его глаза я посмотрел лишь после того, как он коснулся меня мизинцем. Чёрт…       Поболтав ещё какое-то время, я смог беспрепятственно убраться домой. Конечно, толпа ребят во главе с Чонгуком не могли ждать меня здесь вечно. Вероятно, они уже были заняты другими важными и интересными делами, которые только могли возникнуть в головах беспечных студентов, чьи оценки в основном оплачивались родителями.              Я чувствовал себя в подвешенном состоянии, как будто находился в состоянии прострации. Раньше я чётко знал, что буду делать после форума, в какие фирмы подам заявки на прохождение практики. Теперь же мои возможности сократились на 95%, а оставшиеся 5% мне категорически не нравились.              Самым разумным сейчас было бы начать планировать своё будущее, учитывая текущие обстоятельства. Однако я пока не мог этого сделать. У меня были определённые амбиции и ожидания от жизни и карьеры, и я не хотел снижать планку и опускаться на дно. Это было выше моих сил.              После успешного выступления на форуме я мог бы получить грант, который позволил бы мне не работать и сосредоточиться только на учёбе, или же начать работать на месте, где я собирался остаться после окончания университета. Но теперь я резко опустился на уровень самых обычных студентов на нашем потоке. От былой славы и величия не осталось и следа — лишь презрение и косые взгляды окружающих.       Чонгук упорно этого не понимал. Он не осознавал, что же такого страшного в том, что я вдруг не поехал на форум. Для него это было лишь студенческой забавой, не более того.       Вероятно, сытый голодного не разумеет. Но он чувствовал себя обиженным и униженным, хотя я не мог понять причин этого. Он постоянно твердил, что между нами лишь иллюзия, лишь секс и физиология, но мне казалось, что он хочет поглотить не только моё трепещущее тело, но и душу. Он как будто хотел бросить её себе под ноги и топтать, жалея лишь тогда, когда у него было подходящее настроение. Это было очень унизительно и болезненно.       Но как бы я ни был слаб в отношении его идеальных пальцев, мне просто нельзя было себе такого позволять.

***

      Войдя в здание общежития, я привычно окинул взглядом старомодный дизайн: грязно-жёлтый кирпич и засиженное мухами стекло на стойке коменданта. Тот, словно ожидая меня, резко вскочил, бешено вращая ставшими совсем круглыми глазами.       Я уже успел напрячься, ибо неприятности сыпали как из «рога изобилия». Я везде ждал какой-то подвох, но всё оказалось гораздо банальнее.       — Тэхён-и. Прости, дорогой. Раньше профессор Кан просил, чтобы к тебе никого не подселяли, и ты мог заниматься в тишине. Теперь же всё слегка изменилось. Ты же понимаешь?       О да, я понимал. Возможно, треклятый профессор, ненавидя меня, сам попросил поселить ко мне какого-то отморозка или нескольких. Я бы уже не удивился ничему. Ибо профессор желал мне смерти, говоря это прямо в лицо.       — Так вот! — воскликнул он, заламывая свои толстые пальцы, которые к ногтям становились тонкими, словно куцые морковки. Он хотел продолжить, но я его перебил.       — Ну я понял. У меня теперь есть сосед. Окей.       — Да!       Глаза коменданта горели лихорадочным огнём. Мне это показалось до жопы странным. Но лучше уж выяснить всё самому, чем ждать, пока тот сможет открыть свой рот и сказать, в чём, собственно, дело, в чём интрига.       Небрежно пройдя мимо него, я направился по длинному шумному коридору к своей комнате. Сосед так сосед. В нашем полугосударственном заведении практически все ребята делили комнату на двоих, а то и на троих. Это было в порядке вещей.       Дойдя до комнаты, я привычно открыл дверь своим ключом, бросил рюкзак прямо на пол и застыл в шоке.       Я ожидал увидеть кого угодно — от йети до розового единорога, но только не Чон Чонгука. Он совершенно не вязался с моими представлениями о соседе по общежитию. Презрев все правила руммейтов, он мирно спал на моей кровати, сложив свои длинные, похожие на побеги молодого бамбука пальцы под розовеющую щёку, и посапывал, словно ангел небесный.       Он ни коем образом не должен был здесь оказаться. Общежитие предоставлялось только тем студентам, которые жили в других городах и испытывали материальные трудности. Те, кто мог себе это позволить, снимали квартиры, иногда на двоих-троих, лишь бы не оказаться в этом здании из грязно-жёлтого кирпича с вечными тараканами и плесенью в убогих поломанных шкафах. Общежитие с общими на этаж душами и туалетами было не самым привлекательным вариантом для жизни, особенно учитывая его ветхое состояние.              Но он, словно сиротинушка, ютился на моей узкой койке и, судя по всему, чувствовал себя великолепно.       Мои ноги словно сами по себе начали медленно отступать назад, так тихо, как это умеют делать ниндзя в любимых фильмах моего деда с Брюсом Ли. Однако мои попытки к бегству оказались провальными, и Чонгук резко открыл глаза.       — Тэхён! — он сладко зевнул, глядя на меня, прижавшегося спиной к входной двери, которую, как на грех, я машинально закрыл, когда вошёл.       Мне хотелось завизжать, как маленькой девочке, и убежать к чёртовой бабушке куда угодно, лишь бы подальше от него.       — С тобой же невозможно пересечься и поговорить. Ты бегаешь от меня как от огня. Теперь у нас будет масса времени на разговоры. Теперь мы соседи по комнате. Здорово я придумал? — его лицо лучилось искренней радостью.       — Тогда не соблаговолит ли мой новый сосед свалить на свою кровать?       — Но там нет одеяла, ну и… Или хотя бы простыни, — обескуражено произнес он, оглядев голые бамбуковые палки на свободной кровати.       — Добро пожаловать в реальную жизнь! Постельным бельём и принадлежностями заведует комендант. Так что тебе следует обратиться к нему.       — Хм… Зачем мне это, если есть твоя кровать?       — Затем, что я не согласен!       О, я так твёрдо это произнёс, что сам от себя охренел. Внутри я был словно в аду, где сгорал дотла миллионы раз. Чонгук играл со мной, как кошка с мышью, а я лишь пытался слабо отбрыкиваться лапками, понимая всю неизбежность своего положения.       Однако такой расклад меня не устраивал. Я хотел, чтобы моя жизнь принадлежала мне! Я хотел сам распоряжаться своим временем, ресурсами и всем остальным. Я не был уверен, что Чонгук сможет удовлетворить все мои потребности. Кроме того, полагаться на кого-то другого было бы глупо. Ведь у Чона всё зависело от настроения. Захочет — облагодетельствует, а если нет, так будешь жить в чёрном теле. Я же стремился полагаться только на себя.       — Почему не согласен? Я же тебе нравлюсь. К тому же ты можешь пользоваться мной. Я тебе много чего могу дать, — Чон перекатился на спину и, заложив руки за голову, посмотрел на меня с вызовом. Видимо, в его фантазиях я должен был броситься ему на грудь с поцелуями и плачем.       — Чон… Я сказал, что мне нравятся твои руки. Это чистая правда. Но в остальном я не хочу иметь с тобой никаких дел. Не хочу становиться твоей игрушкой. Понимаешь? Нет? — Я покачал головой, глядя на то, как темнеют глаза напротив. — Лишь твои руки представляют для меня ценность. Всё, что к ним прилагается, я ненавижу! Вот почему я не хочу быть с тобой. Всё, что ты делаешь, мне отвратительно. И твои руки, по большому счёту, не уникальны. Вокруг полно людей с прекрасными руками. Ты не исключительный!       О, я врал, глядя в его темнеющие от гнева глаза. Его руки были поистине уникальны. Подобных я никогда не встречал, никогда не испытывал такого трепета, как перед его пальцами, на которые был готов буквально молиться и дрочить одновременно.       Мне стало очень страшно. Этот человек, обладающий властью и не совсем дружащий с головой, смотрел на меня с диким гневом и разочарованием. Его губы нервно поджимались, выдавая внутреннее напряжение. Я чувствовал, что он с трудом сдерживает себя.       Я не мог представить, на что он способен: ударить меня, уничтожить или изнасиловать. Мы только начали общаться, и я никогда раньше не видел его в гневе.       — Ты всё про свой форум забыть не можешь? — сказал он с какой-то особой злостью. — Говорил же тебе, что хуйня — мелкие студенческие сходки! Всё это полная ХУЙНЯ! Ты ничего бы оттуда не вынес полезного! Сколько можно ныть по этому поводу?! Да, я хотел быть с тобой. Я мир готов перевернуть, чтобы быть с тобой. Как ты этого не понимаешь? Я дам тебе больше, много больше, чем этот дурацкий форум!       — Твои желания не совпали с моими? — не остался в долгу я. — Какая злая ирония. Наверное, впервые в твоей изнеженной вселенной тебе ответили отказом! Я не игрушка, Чон! Я человек, личность. У меня свои дела, мечты и стремления. И я не давал согласия, чтобы ты рушил мои планы. В аэропорту меня не спросили, хочу я остаться или нет. Просто за руки и за ноги тащили, словно какого-то преступника. Люди не твои куклы! Так нельзя поступать!       — Любой из моих друзей был бы счастлив, — он сузил глаза, глядя на меня, а я не мог понять, что у него не так с головой. Он размышляет словно рёбенок. Ну нельзя же быть настолько долбоёбом, в конце-то концов!       — Знаешь что. Можешь не просить постель у коменданта. Пожалуй, я не смогу здесь остаться.       — Тэхён, Тэ, подожди! Я не хотел с тобой ругаться. Напротив, мне надо поговорить с тобой. Давай встречаться! Точно… Давай!       — Пока, Чонгук!       Я выскочил за дверь как ошпаренный. Потом выбрался через пожарный выход, забитый обломками мебели и всякого хлама. Здесь меня вряд ли кто-то будет искать. Вероятно, даже комендант не ведал об этом открытом лазе, которым мы пользовались, когда общежитие закрывалось.       Пока я шёл к остановке, меня словно обдало холодом от его слов. «Давай встречаться». Вот так просто. Если он готов был стать открытым геем, то я точно нет. Мне стало страшно, что он снова сделает что-то непозволительное. Обнародует то, о чём вообще нельзя говорить никому в нашей стране. Да и сам Чонгук в таком случае подставит себя настолько, что будут необратимые последствия. Как бы он ни глумился по жизни, чего бы ни делал, он не может пойти против своей власть имущей семьи.       Я зашёл в кафе со служебного входа и нашёл Джина, который суетился на кухне.       — Мне снова нужно переночевать у тебя.       — Нет проблем. У меня сегодня смена. Но сразу говорю: прости за бардак.       — Готов убрать твой бардак, — устало сказал я, подпирая спиной кафельную стену, что драилась несколько раз в день мною и моими сменщиками.       — Выгнали из общаги?       — Сам ушёл. Только, прошу, не спрашивай почему.       Закрыв глаза, я хотел исчезнуть, раствориться в этой стерильной стене и больше никогда не видеть вопрошающе-невинный взгляд Чонгука, который я начал замечать совсем недавно. Раньше я обращал внимание только на его руки, но теперь начал воспринимать его целиком. Несмотря на то, что он был конкретным мудаком, он стал чем-то значимым для меня, и это жутко пугало. Я не хотел привязываться к новым людям, потому что с детства знал, что боль причиняют самые близкие. Всегда.       — Благослови тебя богиня, Джин!       — Богиня? Ты адепт неведомого культа?       — Несомненно. Ибо если говорить «благослови тебя Будда», ты не можешь понять, какой именно Будда тебя благословляет. Их же много. Но если говорить «богиня», то, скорее всего, я имею в виду Гуаньинь. Тоже Будда, только женщина. Понятно? — Я устало улыбнулся ему. — Богиня милосердия.       — Я всегда думал, что ты изучаешь точные науки, а оказывается, малыш Тэхён-и погряз в вопросах теологии.       Я понимал, что из-за меня Джин, проработав большую часть ночи, остаток времени проведёт в маленьком закутке, что служил нам раздевалкой и комнатой отдыха. Я не знал, почему он так добр ко мне, и корил себя за то, что злоупотребляю его добротой. Но я осознавал, что выбор между тем, чтобы ругать себя за то, что использовал дружеские чувства Джина, и опасностью находиться рядом с Чонгуком, был очевиден.       Я начал действительно бояться Чонгука.