ИДЕФИКС

      Жизнь закрутилась своим чередом, и вскоре я снова почувствовал себя так, будто не было этих нескольких месяцев моего отсутствия. Мои упорные занятия давали свои плоды, и процесс пересдачи сдвинулся с мёртвой точки.       Вопреки опасениям Мин Юнги, никто не пытался меня завалить. Возможно, это произошло потому, что профессор Кан ушёл в отпуск после официальной сессии и так и не вернулся. Уж не знаю, сыграл ли свою роль в этом Чонгук или просто звёзды так сошлись, но всё сложилось удачным для меня образом.       После ухода Чонгука его весёлая гоп-компания заметно поредела, но некоторые всё же остались доучиваться. Середина года — не самый подходящий момент для перевода, но многих это не остановило. Конечно, у этих золотых деток были гораздо более интересные возможности, чем просиживать штаны в нашем не самом престижном и богатом университете. Скорее, он больше подходил для таких, как я, кто вгрызался в своё будущее благополучие зубами.       Через пару недель, как и договаривались, мы с профессором Юнги собирались посетить галерею, чтобы полюбоваться картинами. Наши отношения действительно переходили на дружеские рельсы, и это вызывало у меня радость.       Я бы мог написать научный труд на тему «Влияние человеческих пальцев на мою жизнь». Ибо чем красивее пальцы у человека, тем большее воздействие он оказывает на меня, даже не подозревая о моих особенностях. Вероятно, это происходит на подсознательном уровне.       Профессор Мин уже поджидал меня у галереи, размахивая билетами с подробной программой и описанием. Я тепло поприветствовал его, и он вручил мне программку. На ней большими красными буквами было написано: «О чём рассказывают руки на картинах великих художников».       Я разом похолодел, а программка в моих пальцах задрожала. С трудом проглотив комок, застрявший во вмиг пересохшем горле, я осторожно поднял глаза на профессора. Его выражение лица было безмятежным.       — Что с тобой, Тэхён-щи? Что-то не так?       — Просто тематика меня несколько удивила, — сухо ответил я, пытаясь понять, что происходит.       — Удивила, говоришь? По правде говоря, именно эту выставку я выбрал не случайно. И, возможно, опрометчивым жестом было тебя сюда приглашать. Если ты чувствуешь себя неловко, можем просто поменять свои планы. Сходим в кино, например, или прогуляемся в национальном парке.       — Нет. Всё в порядке. Объясните только, что значит ваше «неслучайно».       — Тогда пойдём внутрь, и я всё расскажу. Чёрт, я действительно теперь чувствую себя виноватым перед тобой.       Галерея поражала. Мне никогда не приходило в голову оценивать руки людей на величайших полотнах, и теперь эта возможность оглушала. Я словно попал в райские кущи и стоял, не в силах отвести взгляд от живописных шедевров, восхищаясь красотой человеческих рук.       Профессор Юнги был рад моей реакции и живо, почти за шкирку, поставил моё восторженное тело в первый ряд на начинающейся экскурсии. Народу было немного, и я мог слышать каждое слово, впитывая информацию, как чёртова ошалевшая от счастья губка.       Некоторые задавали вопросы, но я был настолько ошеломлён и восхищён, что не мог найти слов. Конечно, после всего увиденного и услышанного у меня, вероятно, появятся вопросы, но на помощь придёт «Гугл»! Я наверняка проведу несколько прекрасных часов, ковыряясь в недрах интернет-страниц, посвящённых настоящему искусству.       Я всегда считал себя одиноким в своём маленьком извращении, но теперь я словно вернулся домой, в свою стихию. Я слушал лекцию о руках и наслаждался красотой пальцев на живописных полотнах.       Кажется, я совсем забыл о присутствии здесь моего друга-профессора. Но его это не огорчало. Он преследовал свои цели, наблюдая за мной в нетипичной среде и анализируя каждое моё движение.       Все мои подозрения и неприятные чувства по этому поводу исчезли в одно мгновение. Экскурсия завершилась, и мы остались в галерее, чтобы самостоятельно изучить всё, что не успел рассказать гид. К счастью, у нас был электронный помощник, а также краткое описание у каждого предмета искусства.       — Ну а теперь позволь я угадаю то, что тебе нравится больше всего!       — Попробуйте, — мне нравился этот маленький челлендж.       — «Сотворение мира» Микеланджело?       — Интересно, почему вы так решили?       — Ну, я считаю, эта картина опередила своё время по глубине таящейся в ней информативной нагрузки. Момент передачи божественной одухотворяющей энергии между двумя руками — что может быть прекраснее?       — Это действительно любопытная картина. Но не самая моя любимая.       Я взял его под руку и подвёл к картине, которая была для меня эталоном рук. Эта картина, написанная Пикассо, «Старый гитарист», воплощала в себе красоту, грацию и даже лёгкое головокружение. Я помнил её с детства, но теперь она заиграла для меня совершенно новыми красками.       — Хм… Никогда бы не подумал, — хмыкнул Юнги.       — Кстати, профессор. Вы что-то знаете обо мне, раз привели сюда?       — Ну… По правде говоря…       Нас прервали. Громкий голос, усиленный микрофоном, объявил о том, что сейчас будут чествовать организатора и главного спонсора этой выставки. Мне было так хорошо, что я не обращал внимания на зычный голос диктора, который перечислял его заслуги и благодарности. И только когда знакомое имя прогремело, словно ядерный взрыв, я резко пришёл в себя и вернулся в реальность, словно протрезвев за долю секунды.       — Чон Чонгук! Поприветствуем, — все зааплодировали.       — Профессор Мин! — назвав его имя, я с болью посмотрел на мужчину.       — Клянусь, я не знал об этом. Клянусь тебе, Тэхён-щи, — его глаза выглядели большими и испуганными.       Он схватил меня за руку, и мы постарались раствориться в толпе, которая уже начала подтягиваться к маленькому импровизированному возвышению, где находился ведущий.       Выбегая из зала, я мельком увидел Чонгука, входящего через боковую дверь. Он был одет в классический костюм, который эффектно оттеняла бледно-голубая рубашка. Поднимаясь на постамент, он поправлял галстук, и в этот момент я заметил массивные часы с синим экраном на его до боли красивом запястье. Они идеально подходили к его руке, просто до визга. Даже я не смог бы найти более удачный образ. Это было завораживающее зрелище.       Всё это длилось доли секунды. Моё замороженное этим совершенством туловище вытащил профессор Мин. Мне удалось услышать лишь первые приветственные слова Чонгука, как дверь захлопнулась прямо перед моим носом.       — Неужто, когда Чон два месяца назад говорил, что у вас взаимно, он не врал?       Я аж проморгался от этих инсинуаций. О чём говорили эти двое два месяца назад? Вероятно, это было в то время, когда я сбежал от Чона в неизвестный городок с набережной.       — Ничего подобного! Что он ещё вам наговорил? Я вижу, у вас состоялась весьма занимательная беседа. Вы ведь меня сюда не просто так привели? — я прищурил глаза, глядя на профессора.       — Нет, мальчик! Никаких договорённостей с господином Чоном у меня не было и быть не может. Всему виной моё любопытство в отношении тебя, а остальное — лишь нелепое совпадение.       — С чего бы? — окрысился я.       Я не мог поверить тому, что просто бросалось в глаза: даже профессор Мин в сговоре с Чонгуком. Сколько же тот ему заплатил?       — Ты всё не так понял, Тэхён-щи. Чон пришёл ко мне, когда ты пропал, думал, что я могу обладать какой-то информацией. Однако, как ты знаешь, я ничего не мог ему сказать, даже если бы захотел. Но он сделал одну вещь, которая заставила меня долго размышлять именно о тебе. Когда Чонгук вошёл в мою аудиторию, он сразу же схватил мою ладонь и начал внимательно её рассматривать. Очень внимательно, со всех сторон. Сначала я подумал, что он ищет какие-то украшения, такие как кольцо или браслет. Но чем больше я размышлял об этом, тем больше убеждался, что здесь что-то более неожиданное и любопытное.       — Так он вам ничего не рассказал?       — Нет. Хоть я и просил, и в тот момент его лицо было довольно интересным. Это только разожгло во мне ненормальное любопытство. Прости меня, Тэхён-щи. Я слишком люблю ковыряться в других людях. Хотя я осознаю, что иногда это совсем незрело и даже непорядочно с моей стороны.       — У меня фетиш… На руки и пальцы. Вот и весь секрет.       — Настолько сильно? Хм… А скажи, это элемент какой-то особой игры или договоренности между двумя или…       — Или, профессор… Это у меня с детства… Такая обсессия, особенность психики… Извращение…       — О, теперь мне понятно. Чёрт, ты самый интересный человек из всех, кого я встречал!       — Боюсь, профессор, всё не так мило, как может показаться изначально. Вы, вероятно, захотите понять причины моего особого состояния, и я могу вас разочаровать: всё не так романтично, как могло бы показаться. Просто я родился в очень неблагополучной семье и до пяти лет оставался там. И у меня амнезия, я не помню своего детства полностью. Мои воспоминания начинаются примерно с пятилетнего возраста, когда меня забрали бабушка и дедушка. А это вот извращение перешло ко мне с той стороны жизни, о которой я не помню…       — Чёрт… — он поражённо смотрел на меня, будто видел впервые. — Но… Всё же… Это самое милое извращение, с которым я когда-либо сталкивался. Так Чонгук, получается, ревновал? Он внимательно рассматривал мои руки, словно искал в них что-то особенное.       — Я ему как-то сказал, что у вас они красивые. Он запомнил.       — Красивые… — эхом повторил профессор, разглядывая свои руки.       У меня возникло чувство дежавю. Когда я признался Чонгуку, он тоже рассматривал свои руки.       О том, что красота рук профессора померкла для меня несколько месяцев назад, я не стал упоминать. Для него и так слишком много информации.       Внутренний «мозгокопатель» Мин Юнги нарыл свой личный клад и уже вставал в стойку. Я видел, как он тщательно контролирует себя, дабы не обрушиться на меня лавиной вопросов.       Мы шли по улице, думая каждый о своём, и, к счастью, никто не пытался нас преследовать. Никто не бежал за нами, не пытался затащить меня в тёмный угол и принудить к чему-либо. Чон Чонгук держал свои обещания. Хотя, возможно, он просто не заметил меня.       Конечно, я понимал, что эта выставка была устроена Чоном не просто так. Не знаю, на что он надеялся или какие цели преследовал, но непонятное чувство затопило моё сознание. Я не смог его идентифицировать и просто принял как данность. Да, я испытываю эмоции, я живой! И пусть так и будет!       — Надеюсь, это не последняя наша вылазка, — спросил Юнги, виновато глядя себе под ноги.       — Почему бы и нет, — легко ответил я.       — Пока я профессор, а ты студент, вряд ли я что-то могу тебе предложить.       Я удивлённо посмотрел на него. Это что сейчас было какое-то признание? Или сожаление о том, о чём я и не думал никогда?       — Не надо, — оборвал его я. — Просто ничего не говорите.       Я не хотел его грубо отшивать. Надеялся, что эта болезнь под названием «Чон Чонгук» когда-нибудь покинет мой организм, и тогда, чем чёрт не шутит. Но сейчас эта мысль причиняла мне слишком сильную боль.       Перед моим мысленным вздором стояла его рука, а точнее, запястье, на котором поблескивали красивые часы. Этот образ вводил меня в такое сильное искушение, что я физически ощущал дрожь.       Чёрт, я так давно не видел его рук, и сейчас меня словно пиздошило из крупнокалиберного оружия. Я понимал, что мне лучше держаться подальше от Чона, иначе не ровен час сорваться. Я могу забыть о здравом смысле и принести себя в жертву человеку, который может раздавить меня и морально уничтожить своими действиями.       Уже в общаге я сотни раз прокручивал в голове то, что успел увидеть в галерее. Меня поразил новый холодный взгляд Чонгука, его совершенно взрослые жесты и часы на безупречном белом запястье.       Я не совсем понимал, чего хотел добиться Чон, открывая эту выставку. Если бы не профессор Мин, я бы даже не узнал о ней. В последнее время я только и делал, что готовился к своей пересдаче. И скорее предпочёл бы провести время за бутылочкой безалкогольного пива на заднем дворе кошивона Джина вместе с Намджуном.       В следующие выходные я так и поступил — собрал своих друзей вместе. У Джина как раз выдался редкий выходной, и он, набрав напитков, зазвал всех к себе.              У кошивона Джина располагалась небольшая, но очень уютная территория с беседками. В них можно было провести несколько приятных вечерних часов, наслаждаясь прохладой, когда солнце уже перестает палить, и лишь лёгкий ветерок нежно обдувает лицо и тело.       Мы мило болтали, вспоминая рабочие моменты — как приятные, так и не очень. Потом ребята рассказывали о том, как складывалась их рабочая рутина после моего ухода, было очень интересно узнать об этом. Благодаря стипендии от Хосока мне не нужно было искать новую работу, но я не собирался сидеть без дела вечно. После пересдачи экзаменов я пообещал себе найти что-то более лёгкое.       В разгар нашей маленькой вечеринки у меня зазвонил телефон. Ребята наперебой полезли в экран своими любопытными носами, пытаясь выяснить, кто же это может мне звонить.       — Зуб даю, что это профессор Юнги. Что-то витает в воздухе, — усмехнулся Намджун.       Я метнул в него недобрый взгляд. Это что ещё за инсинуации?!       — Оппа! — закричала Аёнг так, что мне пришлось убрать смартфон от уха на приличное расстояние, ибо этот перфоманс грозил лишить меня слуха.       Джин и Намджун заржали, как кони, услышав этот эмоциональный возглас. Затем они начали шептаться, говоря о том, что скромник Тэхён-и, оказывается, завёл подружку в ссылке. Это было неожиданно. Хотя я уже рассказывал Намджуну о ней, он сделал вид, что слышит об этом впервые.       С первых же слов она потребовала включить камеру, чтобы понять, где я, и убедиться, что со мной всё в порядке. Меня умилила эта избирательная забота, которой она не особо искусно пыталась замаскировать своё ужасающее любопытство.       — Ну смотри, — добродушно ответил я и включил камеру.       Намджун и Джин, словно по команде, начали приветственно махать руками и улыбаться, при этом их улыбки были настолько широки, что казались ненастоящими — как будто из пластика.       — Оу, твои друзья?!       — Да, Джин и Намджун. А это Аёнг.              Наш разговор протекал весело и непринужденно до тех пор, пока она внезапно не спросила: «А где, собственно, Чонгук?»       Улыбки сползли с лиц моих друзей, словно первый снег с автомобилей на солнцепёке.       — Видимо, Тэ-Тэ, мы чего-то не знаем о твоей ссылке в Шмелеёбске? — сузив глаза, спросил Джин.       Я не собирался рассказывать им о том, как Чонгук нашёл меня на окраине маленького городка, где я от него прятался, и чем это закончилось.       Поняв, что от меня им ничего не добиться, они принялись расспрашивать словоохотливую девочку.       — Так говоришь, этот ушлёпок приезжал?       — Ну да. И похоже, он так влюблён в Тэхёна. Такая романтика. Он его вернёт, точно вам говорю. Такие чувства просто так не забываются. Между ними такая химия! Искрит прям! Радуга и единороги!       — Аёнг! — попытался осадить её я серьёзным голосом.       — Ну а что?! Они же твои друзья, и ты им доверяешь!       — Тэ-Тэ, из тебя слова клещами не вытянешь. Он обижал тебя? Что-то произошло? — начал спрашивать Намджун, и его лицо вытянулось от беспокойства.       Руки моих друзей соединились на моей спине, выражая неподдельную заботу. Я был очень тронут.       — Ничего не произошло, — повинился я. — Просто расстались окончательно. Уже всё хорошо.       — Не верьте ему! Они поженятся. Точно говорю! — упрямо заявила девочка.       — Упаси боже, — сказал, усмехнувшись, Джин.       — Скажи-ка мне лучше свою итоговую оценку за контрольную по алгебре, пожалуйста. Я этого от тебя так и не услышал, — резко сменил я тему.       — Ой… Тэхён, мне кажется, пора. Мама зовёт. Как я ей объясню конференцию с тремя взрослыми парнями?!       — Ну-ну… Я жду в переписке!       Я улыбнулся, зная наперёд, что, скорее всего, она написала её крайне плохо, и я собирался исправить это как можно скорее. Мне было удивительно, как такая смышлёная девочка могла так хреново учиться. Однако, похоже, провидение послало ей ангела алгебры в моём лице.

***

      Примерно через пару месяцев я закончил пересдачу и шёл по коридору, окрылённый временной свободой. Единственным моим желанием было подбросить все свои тетради и учебники в воздух, устроив из них салют. Но всё же я был не в начальной школе, а в серьёзном университете. И если бы не пересдача, моё имя снова оказалось бы на первых строчках университетских рейтингов. Я отлично защитился, приложив нечеловеческие усилия и уложившись в кратчайшие сроки.       Сдав то, что мне уже было не нужно в библиотеку, я направился через университетскую территорию в сторону общаги, чуть ли не насвистывая от счастья.       Внезапно я увидел человека, которого не встречал уже давненько, наверное, с момента моего бегства. Это был Пак Чимин собственной персоной. Человек, которому я впервые в своей жизни зарядил в нос кулаком. Даже вспоминать об этом было неловко.              — Привет, Пак, — лаконично поздоровался я, проходя мимо. Всё же невежливо не поздороваться с тем, кого нокаутировал, хоть и давно. — И пока.       — Стой, Ким. Поговорить надо.       — Ну и о чём нам с тобой разговаривать, Чимин? Если тебе нужно выдвинуть обвинения, то просто сделай это без долгих переговоров. Мне это не интересно.       — Давно Чонгука не видел? Живёшь тут себе припеваючи. С профессором психологии дружбу водишь. Сессию сдал, стипендию оформил. Видишь, я всё о тебе знаю. А как же Чонгук?       — Да с хера ли я должен страдать по твоему Чонгуку? Он уже в прошлом! Всё, нет его, исчез, ушёл, улетел!       Пак изменился в лице. Что-то его откровенно пугало или расстраивало. Не было обычного уничижительно-снисходительного выражения лица. Он словно весь стал меньше. Его плечи поникли, словно под тяжестью неведомого груза.       — Чимин, — сказал я уже мягче, — с Чонгуком у меня всё кончено, и уже давно. Эти взаимоотношения не принесли радости ни одному из нас. К тому же, его дядя просил держаться подальше от него, а ты знаешь, насколько убедительным он может быть. И это даже с учётом того, что я и сам под страхом смерти к нему не приближусь. В общем, Чимин, зря ты. И вообще, как ты здесь оказался? Ты же вроде отчислился.       — Пропуск не сдал. — он всё так же смотрел на меня стеклянными глазами, словно испытывал боль.       — Что случилось, Пак? — повторил я.       — Чонгук… Он уже неделю в коме. Если хочешь попрощаться или ещё раз увидеть его, пока он дышит, то поспеши с этим.       С этими словами он развернулся и медленно зашагал прочь, оставив меня стоять столбом от шока и ужаса.       Придя в себя, я побежал за ним, стараясь догнать и схватить за рубашку. Парень нехотя затормозил, и я развернул его к себе лицом.       — Стой, стой, Пак! Расскажи толком, что с ним произошло? Я же видел его совсем недавно, может быть, месяц или два назад, и он был в порядке.       — Не так давно в него стреляли. Миндже украла пистолет у своего старика и, войдя в офис Чона, как к себе домой, выстрелила два раза. Одна из пуль попала в плечо. Рана, возможно, и не была серьёзной, но от шока или по какой-то другой причине у Чонгука не выдержало сердце. В результате у него случился сердечный приступ, после чего он впал в кому и уже неделю не приходит в себя.       — Миндже? Его бывшая?       — Ага. Сейчас она уже в психушке. Говорят, сошла с ума на почве неразделенной любви. Она же лечилась и вроде как шла на поправку. Все так думали, даже врачи. А когда приехала домой, выкрала у отца пистолет и… Дальше знаешь. В общем, я посчитал, что ты обязан знать. Он же по тебе с ума сходил. Я таким его никогда не видел. Знаю, что ты хотел его бросить и всё такое. Просто живи с этим, Ким… Просто живи, — Пак плакал, словно ребёнок, размазывая горькие слёзы по лицу коротенькими пальчиками.       — Но он же поправится? — спросил я онемевшими губами.       — Врачи сказали… Сказали… Готовиться к худшему.       Он оставил меня стоять посреди университетского двора, и я тупо смотрел на его удаляющуюся спину, не зная, что вообще делать. Мысли о хрупкости нашего бытия выжигали последние нейроны в моей голове. Как бы я Чона ни ненавидел, как бы ни любил, осознание того, что он находится на грани жизни и смерти, разрывало моё сознание в клочья.       Сидя в общаге на своей жёсткой койке, я зябко кутался в одеяло, размышляя о том, смогу ли я увидеть Чонгука. Его дядя прямым текстом запретил мне приближаться к нему, ещё и угрожал. Имело ли это сейчас какой-то смысл? И мог ли я чем-то помочь? Мне не хотелось верить в происходящее.       Мой сосед-первокурсник что-то говорил, пытаясь добиться от меня внятного ответа. Я тупо игнорировал его, продолжая сгорать изнутри от терзающих меня мыслей. Перед лицом смерти всё кажется иным, включая наши взаимоотношения и ссоры. Сейчас мне кажется, что я мог бы вести себя с ним помягче. В тот момент, когда я посылал его на сто хуёв, я был уверен, что он будет жить вечно, как и я. Но жизнь распорядилась иначе. И если бы не Чимин, я бы вообще нихрена не узнал. Возможно, об этом говорили в новостях, но я, погружённый в учебники и сессию, просто не заметил этого. Как же глупо!       Завалившись на бок, я свернулся калачиком, словно в утробе матери, которую даже не помнил. Хотел бы я знать, что испытывает Чонгук в этот момент. Страдает ли он? Больно ли ему? Или его разум витает в сферах, недоступных обычным людям?       Из состояния болезненного забытья меня вывел звук телефонного звонка. Обычно я не отвечал на незнакомые номера, но сейчас был особый случай. Я ждал любых новостей.       — Алло, — хрипло ответил я.       — Спускайся, — приказал мне незнакомый голос.       Сбросив звонок, я быстро оделся и, не удостоив ответом зевающего соседа, спустился вниз по убогой бетонной лестнице с трещинами.       На парковке стоял незнакомый мне автомобиль. Но я словно интуитивно почувствовал, что именно он приехал за мной. Мужчина средних лет вышел из тени своей машины. У него были седые волосы и благородное лицо, чем-то напоминающее Чонгука. Я догадался, что это его отец.       Он посмотрел на меня тяжелым испепеляющим взглядом.       — Всегда задавался вопросом: что он в тебе нашёл? — выплюнул отец Чона, глядя на меня так, словно хотел прожечь взглядом.       — Самому интересно, — буркнул я себе под нос, но он, похоже, не услышал.       — Садись, — голос, не терпящий возражений.       Ну кто бы сомневался. Старший Чон — воплощение приказа. У меня даже мысли левой не возникло. Как сомнамбула, я шагнул в прохладу кондиционированного салона автомобиля.       — Это ты во всём виноват! Во всём! Если бы ты, мальчик, не появился на горизонте, ничего бы не было. Он бы сделал ей ребенка, и всё бы закончилось.       Он крепко сжимал свои пальцы на руле. Они были красивыми, я бы даже сказал, благородными. Но они совсем не были похожи на пальцы Чонгука. Вероятно, сын унаследовал свои божественные руки от матери.       Так странно размышлять о пальцах в такой скорбный час. Но, как я уже понял, в критические моменты в голову лезет именно всякая чепуха, и с этим ничего нельзя поделать.       — Но я не понимаю, что он в тебе нашёл! Почему ты так долго водил его за нос? Цену себе набиваешь? — говорил он, не отрывая взгляда от дороги.       Его стиль вождения был нервным и резким, и пару раз я чуть не завалился на бок. После этого мне пришлось пристегнуться.       — Что вы от меня хотите? — наконец спросил я, ибо поток обвинений не иссякал.       Возможно, это был монолог, не требующий ответа, но всё же я начал заводиться. Можно подумать, я воплощение зла на земле и всё, что происходит с Чоном, исключительно по моей вине.       — Что хочу… Да это уже неважно. Сейчас ты войдёшь в палату, где находится мой сын, и будешь сидеть там столько, сколько потребуется. Если для жизни Чонгуку нужен ты, значит, ты будешь жить там и не вякать. Я не знаю, почему именно ты ему нужен. Но в конце концов это уже и не важно. Я должен испробовать все возможные варианты, и ты — один из них.       Машина остановилась на парковке у центрального госпиталя, который я раньше видел только в сериалах. Отец Чона провёл меня какими-то служебными коридорами, где сновали только врачи и медсёстры. Никто не обращал на нас внимания, словно это было в порядке вещей. Мы поднялись на лифте довольно высоко и вышли на этаже интенсивной терапии.       — Привет, малец, — навстречу к нам шёл осунувшийся худой Хосок.       Он по-дружески похлопал меня по плечу. До этого он никогда так не делал, но сейчас, казалось, он был искренне рад меня видеть.       — Здравствуйте, — прошелестел я.       Сотрудница больницы, одетая в фирменную униформу, подбежала ко мне и сразу же засуетилась. Она обрядила меня в одноразовый халат, надела на голову тонкую шапочку и даже попыталась напялить на меня бахилы. Но я решил облегчить ей задачу и надел их сам. Всё же я не хирург какой-нибудь.       — Расскажи ему правила, — приказал старший Чон, глядя на наше милое общение с Хосоком. Затем он развернулся и зашагал прочь, нервным движением откинув прядь волос со своего высокого лба.       — Напугал тебя старик? — участливо спросил дядя, когда отец Чонгука скрылся из виду.       — Нет, всё в порядке. Почему не вы за мной поехали?       — Долго рассказывать. Просто мой брат слегка на эмоциях. Да и кто бы не был. Сам понимаешь. Чонгук — единственный ребёнок. Ещё эта Миндже… Он считал её идеальной партией, однако её отец, старинный приятель Чона, когда сватал свою дочуру, забыл рассказать одну маленькую деталь. У девочки ещё в дошкольном возрасте диагностировали шизофрению. Это слегка не вяжется с представлениями Чона об идеальной партии для его драгоценного сына и матери его внуков. Если бы она принимала лекарства как положено, то никто бы и не догадался. Но Миндже, посчитав себя до фига здоровой, бросила их пить и чуть не сиганула с моста. После этого контроль за её состоянием усилился. Я не знаю, как ей удавалось избегать приёма лекарств — может, блевала или выбрасывала в туалет. Но в результате она осталась без необходимой терапии, и это привело к фатальным последствиям. Тэхён… — он пожевал нижнюю губу. — Мы потеряли всякую надежду. Сегодня доктор сказал нам готовиться к худшему. Просто побудь рядом с ним. Чонгук бы хотел, чтобы ты был с ним в этот трудный момент. Никто не надеется на чудо, но, считай, я исполняю желание своего любимого племянника, — с этими словами он положил руку на мои сплетённые в узел ладони на коленях.       У него тоже были красивые пальцы, но для меня это уже не имело значения. Эта деталь стала лишь незначительным фоном по сравнению с тем, что я увидел и услышал.       Я вытащил свою руку и положил поверх его, в знак молчаливой поддержки. Это был первый раз, когда я видел его в таком подавленном и разбитом состоянии. Он сжал губы, встал и жестом поманил меня следовать за ним.       Чонгук лежал в отдельной палате, увитый трубками. Одна из них, самая уродливая, тянулась к его рту, закреплённая неровными пластырями. Его кровать непрерывно издавала звуки, что говорило о работе противопролежневой системы. Половина груди с татуированной рукой была укрыта тёмно-синим пледом, а к другой руке были подключены капельницы и пульсоксиметр. Мерно пищали мониторы, заполняя помещение постоянными звуками. Свет был приглушён. Чон был не похож сам на себя. Он выглядел измождённым и очень худым.       — Вы можете рассказывать ему что-то, но только хорошее, — сказала моложавая женщина-врач. — Также можете поставить любимую музыку.       — Можно его потрогать… За руку? — спросил я.       — Будьте аккуратны. Трясти его или как-то физически воздействовать я не рекомендую, но за руку потрогать вполне возможно.       — Он… Он…       Возможно, я хотел спросить, поправится ли он и выйдет ли из комы, но это было бы полным бредом. Она не могла сказать мне ничего нового. Ничего из того, что бы я хотел услышать.       — Шансы есть, — словно услышав мои мысли, сказала она. — Говорите с ним, словно он может ответить. Человеческий мозг ещё не до конца изучен. Возможно, он услышит от вас именно то, что ему нужно. И ещё, он иногда подёргивает руками и ногами. Такое бывает. Не пугайтесь. Он живой человек. Это не значит, что он в сознании. Это всего лишь рефлекторные движения.       Я сел на стул напротив руки Чонгука. На неё я смотрел как на своё божество. Это была самая красивая рука, которую я видел за всю свою жизнь. Рука, которая отдавала так щедро и забирала так жадно. Она была предметом моих влажных снов и неконтролируемых слёз. Теперь эта рука стала неотделима от самого Чон Чонгука, который лежал на белых простынях с перекошенным от трубки ртом и кривым пластырем на щеке.              Дрожащими пальцами я погладил его руку.       — Ну что… Чон… В доктора мы с тобой ещё не играли, — сморозил я какую-то хрень, и слёзы словно сами по себе начали капать на его белую руку.       Я не знал, что сказать ему, слова умирали глубоко в моей глотке. Эта тёплая безжизненная рука, которую я держал, не утратила своей красоты, несмотря на все обстоятельства. Но в моей голове, словно чёрный яд, разливалось безумное горе, несравнимое ни с чем. Готовиться к худшему… Мог ли я представить эти пальцы холодными и окостеневшими после всего, что мне пришлось пережить?       Моё сердце умирало тысячи раз, пока я смотрел на его лицо, такое близкое и родное. В голове без конца звучали его слова — и обидные, и милые, и те, что были сказаны в моменты наивысшего наслаждения.       Я смотрел на него и не мог поверить, что такое могло случиться с любимым мне человеком. Даже несмотря на то, что между нами было, я мог сказать, что никогда и никого не любил так сильно в своей жизни и не полюблю.       В моей голове проносились миллионы мыслей о том, как я мог бы поступить с ним и что мог бы ему сказать. Эти размышления были бессмысленными, но они не покидали меня.       Из палаты меня вывел Хосок. Я был в предобморочном состоянии и, вероятно, по собственной воле никогда бы этого не сделал.       Позже, рыдая в общажном душе, чтобы никто не услышал, я проклинал себя за то, что меня не было рядом с ним. Возможно, тогда ничего бы не произошло, или эта безумная девка застрелила бы меня вместо него. Однако эти мысли не могли изменить ход событий.       Теперь я ходил в больницу как на работу, и каждый раз из палаты Чонгука меня вытаскивали насильно. Потому что, находясь там, я был готов лечь рядом с ним и сдохнуть раньше него.       Так прошли ещё две недели. За это время я уже свыкся со своей повседневной рутиной. Хосок, видя, что я не в себе, начал заботиться обо мне, как о ребёнке. Он кормил меня и пытался вытащить из палаты Чонгука, чтобы я отдохнул и поспал.       Отец Чонгука, который часто находился там же, считал, что всё идёт своим чередом, и не вступал со мной в разговоры. Он просто игнорировал меня, как будто я пустое место. Однако меня это вполне устраивало.       В тот день я, как обычно, прибежал ещё до завтрака. Хосок заставил меня съесть круассан и выпить кофе, который он приготовил специально к моему приходу. Я быстро проглотил всё это, почти не ощущая вкуса.       Затем мне разрешили зайти в палату. Всё было как обычно: Чонгук словно спал под мерный писк медицинских приборов. На его лице остались чёрные пятна от пластыря, которым фиксировали кислородную трубку. Сначала они меня очень раздражали, но со временем я привык к этому.       Больничная рутина — это не самое приятное занятие на свете, и теперь я с ужасом наблюдал за многими процедурами, о которых раньше даже не подозревал. По сравнению с ними пластырь на лице — это просто мелочи.       Усевшись на уже ставший родным пластиковый стул, я привычным жестом взял его за руку. Его ладонь показалась мне прохладной по сравнению с моей, и я сжал его пальцы, пытаясь передать им немного своего тепла.       Его пальцы сжались, слегка сдавив мои. Конечно, я понимал, что это всего лишь рефлексы, но так хотелось верить… Я прижался щекой к нашим сцепленным рукам и чувствовал, как его пальцы периодически сжимаются и шевелятся.       — Клянусь тебе, Чон! Если ты очнёшься, чёртов ты ублюдок, я пойду на десять твоих свиданий и буду счастлив это делать. Можешь называть меня своим парнем, если тебе этого так хочется. Только давай очнись. Придурок! — воскликнул я в сердцах, и слёзы снова потекли из моих опухших глаз.       Его пальцы снова сжались, и я подумал, что для человека, находящегося в коме, это происходит слишком часто.       Подняв своё сопливое заплаканное лицо, я посмотрел на него поверх этой дурацкой трубки. И мне показалось, что его глаза открылись, и он посмотрел на меня в ответ!       Я даже не сразу понял, что он пришёл в сознание. Мне показалось, что он просто открыл глаза. Чонгук был настолько слаб, что мог лишь изредка сжимать мою руку и смотреть на меня.       Я всё же вышел за дверь и позвал кого-то из персонала. Вскоре меня вытеснили из палаты, занявшись Чонгуком вплотную. Я успел поймать его последний отчаянный взгляд и громко сказать ему, что я здесь, за дверью, и никуда не уйду.