слабости

      — Красивая всё-таки, да?       Марк крутит в руках медаль задумчиво, поднимает неуверенный взгляд на Женю — то ли ожидая ответа, то ли просто следя за реакцией. Тишину, в которую вмешивались только привычные звуки отеля — голоса из соседних номеров, шум дорог с приоткрытого окна, гудящие за стенками трубы — почему-то не хотелось перебивать разговором. Сегодня, к тому же, этих разговоров было так много — и приятных, и не очень, и громких, и тихих совсем, — что для новых слов в себе приходится находить силы.       Будто всё и так правильно, пока они молчат — перестало громко биться сердце, что колотилось полдня, как сумасшедшее, почти прошел гул во всём теле, стоящий после произвольной. Даже мысли стихли — те мысли-мысли-мысли, которые Женя умеет игнорировать, ставить на беззвучный, но всё равно держит под контролем — знает, что они никуда не уходят, и всё равно ощущает их присутствие.       А тут — даже мысли молчат. Молчат так, словно можно позволить себе выдох, словно можно расслабить забившиеся плечи, прикрыть глаза, не ожидая увидеть бегущие строки на обратной стороне век.       Молчат так, как обычно, когда Марк вваливается в его номер вечерами — когда глупый и огромный мир вокруг перестает крутиться с такой бешеной скоростью.       Сквозь эту странную, плотную, затянувшуюся пелену, которую Женя привык считать последствием усталости, всё-таки проклевывается пара коротких наблюдений — во-первых, ему очень хочется спать, хотя по московскому поясу нет даже часа ночи; во-вторых, Марк перед ним, зависший на вопросе, заданном пару секунд назад, внезапно кажется взволнованным — сильно и искренне.       Женя догоняет медленно. У него в голове вата, набившаяся за день, через нее пытается сообразить, сложить два и два — и догадывается всё-таки, что Марк волнуется из-за его же собственной реакции. Волнуется, видимо, насчет того, как сам Женя к этой медали относится — и боится опять, что сказал что-то не так.       И точно — замер в том же положении, даже на какую-нибудь шутку, привычную и вброшенную для сглаживания углов, не находит смелости. Только молчит нервно, закусывая губу, ослабляя хватку в пальцах, сжимающих металл, так, будто вот-вот выронит, будто и забыл о том, что держит что-то в руках.       Жене от этого становится и смешно, и как-то до особого трогательно — прошли ведь вместе столько всего, друг друга знали достаточно, чтобы на таких очевидных вещах не спотыкаться. Не первый год воюют, в конце-то концов. А он всё равно нервничает, с каждой долей идущих секунд мрачнеет, хмурится, с силой теперь сжимает несчастную медаль — и выдыхает, расслабляется только в тот момент, когда сам Женя позволяет себе насмешливую улыбку.       Нет, Марку определенно стоит беспокоиться о собственных словах — у него есть талант ляпать всякое, ляпать в самый неподходящий момент, умудряясь выбрать самые неподходящие слова. Последняя их ссора, громкая, затянувшаяся на несколько месяцев, по этой причине и произошла. И Женя всё ещё уверен, что изначально проблема была в Марковом неумении формулировать собственные мысли — только в крайнем случае готов согласиться, что тоже погорячился тогда, назвав того идиотом с порога.       Но сейчас-то Марк точно не сказал ничего такого, на что Женя мог бы обижаться, не случилось ничего, что могло бы по-настоящему расстроить, должен ведь это понимать. Должен помнить, сколько раз они друг друга обходили, сталкивали, обыгрывали и переигрывали — всякое было, всякое бывает. Всякое ещё будет. А тот всё равно волнуется, будто первый раз оказался выше на две строки, на две ступени — даже со знанием всех причинно-следственных связей, из-за которых их так раскидало.       — Красивая очень, — Женя отзывается полушепотом, зачем-то всю таинственность паузы, висящей между ними, продолжая растягивать. Ему, конечно, хочется Марка успокоить, дать понять, что всё в полном порядке, чтобы окончательно исчезла эта нахмуренность и волнение во взгляде, чтобы знал наверняка, что Женя его золоту только рад; но упустить лишний повод поёрничать, когда они снова прошли маленький, но важный рубеж, просто не может, договаривает сквозь улыбку: — И ты всё-таки дурак.       — За что? — Марк бормочет, расслабляясь, явно улавливая иронию в голосе — жмурится только коротко, болезненно. Им и правда стоило бы ложиться. — Ты просто так меня обозвал?       — Ну не всё же хвалить, — Женя смеется в ответ тихо, неуверенно протягивая руки, забирая у Марка увесистую золотую медаль — тот отдает её сразу же, не задумавшись ни на мгновение, только подталкивает с готовностью — будто только и ждал момента, чтобы поделиться.       Женя держит её в своих руках считанные секунды, пробегаясь взглядом по выточенному силуэту, подталкивая пальцем крутящуюся снежинку — и понимает, что ничего не чувствует. Ни досады, ни тоски, ни зависти, ни разочарования в себе — он только рад, что всё так сложилось. Могло быть и лучше, наверное, но могло быть и хуже — тот расклад, что есть сейчас, его практически во всем устраивает. От этого простого заключения, промелькнувшего на уме так быстро и легко, снова хочется улыбаться — и он улыбается, замечая на себе заинтересованный взгляд.       Перехватывает широкую ленту — красную, такую яркую на их фоне, на фоне всего этого серо-коричневого номера — пропускает между пальцами, тянется вперед, набрасывая на Маркову шею. Тот не теряется — наклоняет голову так же, как на пьедестале пару часов назад, подыгрывает, никаких вопросов не задавая.       Ему эта медаль всё-таки очень идет, на нем золото смотрится правильным — тем более, Женя знал лучше многих, через что тому надо было пройти, чтобы вырвать его зубами — спустя почти два сезона. Он этот путь видел, кровь, пот и слезы видел, слышал, как минимум, потому ни на секунду и не сомневался, что Марк заслужил.       Засматривается на то, как коротко, тяжело раскачивается медаль на его груди — проводит кончиками пальцев по блестящему металлу, вдоль ленты еще раз, чувствуя редкое сердцебиение и тепло даже так, сквозь одежду. Внутри самому становится чуточку теплее, когда в родных руках появляется новое достижение, и вряд ли это добавляет ему чести, как спортсмену — но, наверное, так греет искренняя радость за людей, что своего добиваются, и так греет гордость за тех, с кем довелось идти плечом к плечу.       Марк на то, как изучают медаль на его шее, реагирует поразительно спокойно — наблюдает только коротко, поглядывая сверху-вниз кое-как, и довольно улыбается. Сам вымотанный, наверное, до кругов перед глазами, и на всё, что вокруг происходит, смотрит через такую же пелену усталости. Но довольный и улыбчивый — а это, кажется, главное.       Ещё одно главное — то, как Марк издает неопределённый звук, то ли писк, то ли кряхтение — и давится воздухом в тот момент, когда Женя без предупреждения сжимает в руках медальную ленту, резко натягивая на себя, вынуждая податься вперед, упереться ладонями в кровать, чтобы не завалиться вниз — и оказаться лицом к лицу.       Смех сдержать становится сложно, когда Марк, растерянный, неловкий и явно не ожидавший, глядит перед собой так по-дурацки — и в глаза толком не получается смотреть от того, какое мизерное между ними расстояние. Переждав короткую паузу — так уж вышло, после сложных дней на каждое действие нужно закладывать запас времени, оба происходящее обрабатывают с задержкой — только глубоко вздыхает, принимая правила игры, прикрывая глаза с ухмылкой, подаваясь вперед — таки целует первым, перехватывая за шею в ответ, не медля и не отказываясь от предложения.       Жене, выдыхающему в его губы, не отпускающему ленту, тянущему только сильнее, это нравится до дрожи — то, как ведется без сомнений, то, как переключается мгновенно, от волнения, глупого, непонятно чем вызванного, неоправданного совсем, до знакомой и привычной смелости, резкости, граничащей с ненамеренной грубостью, которую держит в себе постоянно, но не выпускает, пока не увидит зеленый свет. Порывистый и куражистый — даже сейчас, когда энергия на исходе.       Лента под пальцами скользит, Женя цепляет её крепче, наматывает на руку в пол-оборота — и так короткая, а между ними негде и сделать вдох; думает, закрывая глаза, концентрируясь на атласе, сжатом в ладони, на тяжести металла, болтающегося где-то снизу, на губах, сухих и искусанных, знакомых до истомы — что даже с бронзой остается в победителях.       Не золото, конечно, не забранный этап, не по баллам — что-то другое выиграл, что и сформулировать-то не может. Всякое загадывал, жмурясь под бой курантов, задувая свечи — и про спорт, и про профессию, и про семью — но точно не загадывал человека. Рад сейчас искренне, что так и не пришлось обращаться ко Вселенной с этой просьбой — она сделала всё сама.       Марк, прямо сейчас обхватывающий ладонями Женины щеки, в чем-то и собственным проклятьем стал. Сносит иногда, как ураган, с ума сводит выходками — такими, как посреди арены, стоя на пьедестале, бесстыдно вжаться губами то ли в плечо, то ли в шею, Женя толком и понять не успел; такими, как в объятия утягивать сразу же, едва ли дойдя друг до друга, словно вокруг нет тысяч пар глаз — вынуждая смущение, скребущееся от его неожиданной смелости, задавливать и прятать.       Но иногда, даже чаще, когда получается встретиться, когда получается поговорить — долго и основательно, тут уже неважно, сквозь помехи видеосвязи или с глазу на глаз — наоборот помогает снизить обороты. Раскладывает ворох переживаний по полочкам, усмиряет весь этот гомон событий, что периодически начинает глушить, перебивает скрежет сомнений и тонну злых мыслей, от которых своими силами отмахиваться сложнее.       Женя всё-таки выиграл — не у Марка, но с ним. А этого мало, конечно — и рано расслабляться, не последний раз делят ступени пьедестала.       Ещё повоюют. Сегодня, в Москве через пару недель, в далекой Сибири через пару месяцев — и прямо сейчас, сжимая пальцы на коже крепче, забирая друг у друга дыхание, продолжая тянуть ближе и ближе.       Между ними, раскачиваясь из стороны в сторону, поблескивает это первое золото.       Всё-таки очень красивое.