слабости

      «Можно?»       Одно слово, один вопросительный знак. Ничего больше.       Тут могло быть что-то другое. Что-то из разряда «Как ты», или, еще хуже, «Как дела» — вопросы, за которые можно ненароком отхватить двойку в челюсть, если полезть с ними в неподходящий момент. Могло быть банальное «Привет», потому что переписка пустела уже несколько дней как — там за последнее время было только сухое «Прилетели»–«Мы тоже», написанное по той причине, что от новостей тревожность с утроенной силой ударила по голове. Приветствие бы вписалось, да — они здоровались в раздевалке, общались в течение дня, но всё это — другое общение, не в переписке и не личное.       Сейчас разговор фактически начинается заново.       Ни вопросы о делах, ни приветы Марк писать не стал. Знает, что нет никакого смысла. Не нужно быть человеком с обостренной внимательностью, чтобы догадаться, как у того дела, и не нужно обладать высочайшим эмоциональным интеллектом, чтобы предсказать, какие чувства может вызвать прилетевшее к вечеру «Привет». Оно может вызвать всё что угодно, но точно не желание ответить.       Потому и пишется это глупое «Можно?». С вопросом, с большой буквы и без лишних уточнений. О чем именно просит — Женя поймет и так, уже плавали, они уже знают, и ответить на короткое слово, предусматривающее только «да» или «нет», должно быть проще, чем на любое другое сообщение. Хотя уверенности в том, что тот вообще откликнется, как обычно нет — её и не может быть, когда речь идет о таких вечерах.       «312»       А ответ приходит. И не «да», и не «нет». Но тут всё, что хотелось бы увидеть, и ёмко настолько, что снова становится не по себе.       Наверное, Женя просто сильнее. Или смелее. Или и то, и другое — раз готов подпустить, в отличие от Марка, привыкшего отстраняться.       Руки сами собой тянутся написать что-то ещё, похожее на «Ок», или «Хорошо», или «Сейчас приду». Предчувствие останавливает, пальцы зависают над клавиатурой, потом сами собой блокируют экран. Здесь точно больше ничего не нужно, ни единого слова. Дальше, кажется, вообще не понадобится говорить.       В отеле тихо и мрачно, несмотря на яркий искусственный свет, нет ни малейших признаков жизни — словно все вокруг испарились в тот же момент, как лифт оттянул от шумного холла, и отдельные люди, ещё какое-то время идущие рядом, разбрелись по своим углам.       В чужом номере тоже тихо и мрачно. Свет погашен, только один плафон, висящий над кроватью, слабо горит желтоватым. Признаков жизни здесь примерно столько же, сколько и в пустых коридорах.       Разваленный по полу чемодан не встраивается в ту логику, что номер этот — Женин, а не чей-то ещё. У Жени никогда не бывает бардака в вещах, не бывает кофт, змеей выползающих на пол, рубашек, сбившихся комком; проще поверить, что кто-то совершил набег на его комнату, попытался ограбить, или подселился без спроса, наведя здесь свои порядки — но нет, Женя тут, собственной персоной.       Вернее, сидит он тут, на краю кровати, в этом номере. А где сам по себе — сказать сложно, потому что отсутствующий, пустой взгляд, впивающийся сразу же, стоит Марку выйти из тесного коридора, пробирает до холодка по спине.       Или дело в открытом окне и сибирском морозе?       Можно было бы начать с простого, привычного «Как ты», так и не написанного в переписке; нет, это всё ещё худший вопрос, что можно задать человеку, смотрящему сквозь, как и мерзкое, осточертевшее «Как дела» — если бы у Марка была цель поиздеваться, вывести из себя, он точно начал бы разговор с них.       Сейчас, походя к кровати осторожно, зачем-то подкрадываясь, легко мог сказать бы тихое, вызубренное «Всё хорошо». И соврал бы этим сразу по всем возможным пунктам, в нескольких плоскостях.       У него самого-то, может, всё хорошо, но и то не совсем — в этот момент, осторожно опускаясь на поскрипывающий матрас, не может выдавить даже поддерживающую улыбку. Ему не может быть хорошо, когда так плохо кому-то близкому.       Если представлять идиотское «Все хорошо» как абстрактный способ успокоить, то это тоже окажется ложью — гарантировать, что всё будет хорошо, Марк не стал бы никогда в жизни, пытаться перевирать то, что отражено в цифрах, нет никакого смысла, и пытаться подсластить пилюлю, которая в любом случае сожжет язык горечью, это последнее дело, которым хочется заниматься. Женя не маленький, они не на юниорском первенстве, и на кону не пластиковые кубки из сувенирных магазинов. Здесь ставки совсем другие. Они оба всё понимают.       Ну и, естественно, не получится придумать ничего абсурднее, чем попытаться подогнать Женю под человека, у которого «Всё хорошо». У него под глазами темные круги, которых не было еще днем, взгляд опущен в пол так, словно нет сил поднять, и руки, беспорядочно треплющие уголок сбившейся простыни, то и дело сжимаются, разжимаются, сжимаются с новой силой, выдавая то напряжение, от которого так страшно неправильно дотронуться.       Здесь, под несчастным торшером над кроватью, на смятом постельном белье, даже тело слушается через раз — а про слова, бесполезные и банальные, и говорить нечего. Они попросту не собираются в предложения, мысли не складываются во что-то, чему было бы место сейчас.       Поначалу, первые минуты, пока отсчитываются тихие вдохи и выдохи, касаться боязно. Но если осторожно, невесомо задеть локтем руку, сидя рядом, получается так, как нужно. Ответного взгляда на этот короткий жест не следует — он и не нужен. Женя расслабляет сжатые пальцы, ненадолго выпуская измученный уголок, и коротко кивает, не отрывая глаза от пола.       Бережно, контролируя каждый миллиметр, на который сдвигается рука, Марк дотрагивается до напряженного плеча. Ладонь ложится всем весом, чуть давит — ему самому помогало, когда давили на плечи. Казалось, что это заземляет. Делает устойчивее.       Женя на это не выдает никакой реакции. Ни единого слова. Хотя наверняка мог бы высказать много всего, поделиться многим, обсудить слишком многое, видно, что у того целые горы едких мыслей и слов на уме — но наложен негласный запрет на проговаривание всего, что касается их ближайшего года.       Ни к чему ворошить осиное гнездо, что вот-вот наденут на голову.       Женя, кажется, что-то знает. Он что-то понимает, к чему-то в своих раздумьях пришел — потому что не было такой свинцовой тяжести во взгляде каких-то пару часов назад.       Марк спрашивать об этом не собирается, но соврет, если скажет, что ему знать неинтересно. Будет честен, если скажет, что интересуется только по той причине, что всё, что с Женей связано, важно само по себе — что с ним всё в порядке, что жив и здоров, что тренировка прошла хорошо, что закрыл сессию, что позавтракал утром как следует. Всё важно.       Если есть большие, тяжелые, важные мысли, вызывающие у него этот помутневший, стеклянный взгляд — они тоже важны, их тоже хочется знать. Но сейчас не нужны слова. Сейчас не нужен обмен информацией.       Марк, бережно поправляющий задравшийся край чужого свитера, по-прежнему здесь на птичьих правах, и не рискнет подрывать то доверие, что заслуживал годами. Наверное, потом, когда пройдет какое-то время, затянутся свежие раны, пройдут накопившиеся обиды, Женя расскажет сам. Когда понадобятся слова.       Сейчас они не нужны. Сейчас Марк разминает плечо под ладонью, вздыхая, и чувствует, как Женя приваливается боком. Молча, ничего не говоря.       Может, он зол и на золото, и на серебро — это было бы вполне объяснимо, это было бы ожидаемо. В этом нет ничего такого. Марк сам по себе злится реже, на Женю злиться может только при определенных обстоятельствах — очень редких и исключительных. Но может понять, каково это, и относится терпеливо.       Всё-таки, наверное, Женя сильнее, чем Марк. Если может пустить к себе, переживая тот же момент, когда не Марк не смог подпустить его.       Рука сама собой переходит на другое плечо, на то, что дальше, накрывая сгорбившуюся спину. Чужой взгляд всё ещё в пол, всё ещё отстраненный. Таки не пустой — в нем множество невысказанных слов, тревог, опасений, волнений, их видно. Но всё это останется там, в Жениной голове, так и не выйдет наружу. Потому что он держится, даже сейчас перемывая мысли с собой наедине.       Потому что словам, какими бы важными они ни были, здесь и сейчас не место.       Женя прижимается крепче, выдыхает с надрывом. Только сейчас бросаются в глаза потрескавшиеся губы. Стоял на холоде? Просто сухой воздух ледового? Не имеет никакого значения.       Руки сами собой сдавливают его плечи, напоминая о присутствии. Чтобы знал, что не один с этим маленьким огромным испытанием, с этой тяжестью, нависшей над головой. Марк не с ним, Марк их не испытывает, с ними не борется — уже со своим отборолся. Но готов быть поблизости столько, сколько потребуется, если сможет хоть как-то помочь. Хоть как-то унять.       Женя, собравшись, пересев удобнее, запускает одну руку Марку за спину, тянет в ответ — обнимает неудобно, развернувшись, и упирается лбом в висок. Тихо. Без слов.       Слова не нужны. Даже неясно, что сейчас нужно. Наверное, тишина, постепенно смывающая грохот, стоящий в ушах весь день.       Обнимает, не отпуская. Медленно, понемногу расслабляясь, оседая в руках. Просто рядом, не говоря ничего о том, что начинает закручиваться очередной мертвой петлей.       Наверное, он сильнее. Он справится.       Только слова не нужны. Сегодня в них нет никакого смысла.