слабости

[красноярск, фгп25]

      Людно. Громко. Особо никто не говорит, но гул стоит такой, словно они на забитом перроне вокзала, а не в раздевалке. Почему так душно? Откуда столько шума?       Из рук валится. Всё валится.       Марк выкраивает сотую долю секунды, когда Женя отрывается от собственных ног в одних носках, и одним взглядом, коротко кивая через всю громкую, переполненную раздевалку, успевает спросить:       «Всё нормально?»       Женя только машет головой неопределенно, сразу же отводя глаза. Не то чтобы хочется ломать драму, не то чтобы было так плохо, что не хватило бы сил ответить — просто ему правда больше сказать нечего. Если сделает счастливое выражение лица, громко и четко скажет «ВСЁ ПРЕКРАСНО», напугав сидящих вокруг парней, лучше ему от этого не станет — и сам Марк вряд ли оценит очевидную попытку соврать. Смысл?       Проходит ещё сколько-то минут, гул начинает стихать, дверь хлопает чаще, чаще, чаще. Нужно глянуть расписание трансфера. Когда Женя застегивает рюкзак, молния заедает трижды — и это, кажется, дурной знак.       В тот момент, когда самому удается хлопнуть дверью в раздевалку — случайно, виной тому неудобный доводчик, а не Женино желание психовать и шуметь, — Марк нагоняет со спины, второпях выталкивая перед собой чемодан, и освободившейся рукой тут же хватает за плечо.       Женя даже не вздрагивает, хотя не знал, что тот вышел следом. Просто догадывался, что он выйдет, и догадывался, что нагонит в коридоре. Кое-что друг о друге они успели выучить.       — Не мешаю? — Марк начинает, тут же убирая руку, идя совсем близко. Продолжает только в тот момент, когда слышит три «нет» — одно еле слышное, неразборчивое, второе — чуть четче, но всё равно проглоченное шагом и спешкой, и третье — понятное и уверенное. — Хорошо. Я помню, что мы договаривались, но, ну, захотелось… убедиться. Ты как?       Монотонное переставление ног — шаг левой, шаг правой, шаг левой, шаг правой — коротко сбивается, и Женя прокашливается, оглядываясь с неозвученным вопросом. Пытаясь прочитать, что там у Марка в глазах на самом деле.       Нет, прошло столько лет, а всё ещё остается недоверие — ну не может ведь быть человеку настолько не всё равно. Когда слышишь такой вопрос от любого, кто мог бы оказаться рядом, поинтересоваться, ожидаешь увидеть равнодушие — ожидаешь, что спрашивать будут из вежливости и учтивости. Искренне спрашивать «Как ты?» могут только в двух случаях — когда у тебя реальные неприятности, и даже незнакомцам есть повод побеспокоиться, и когда вопрос этот задает не кто-то, а мама.       Этот же случай не подходит ни под первый, ни под второй критерий. Марк взволнованно смотрит в глаза, в последний момент переступая порожек на выходе, и отчаянно ждет ответа.       Разве так можно?       — Нормально, — Женя жмет плечами вместо внятного ответа, в ту же секунду замечает, как волнение в чужом взгляде сменяется пониманием — благодарит судьбу, что Марк, несмотря ни на что, всегда был достаточно чутким. Ему ни разу не приходилось объяснять, почему иногда хочется промолчать. — Ты-то как?       — Да я нормально, ты нашел, у кого спросить. Спать только хочется ужасно, но это норм, — он толкает тяжеленную дверь служебного выхода, пропуская Женю вперед, и они ударяются чемоданами, тут же расходясь. Нелепость, что даже такой контакт уже стал казаться чересчур. — Спишемся, да? Ты только не пропадай сильно, ладно?       Женя раскалывается — улыбается, опуская глаза в мокрый асфальт, и часто кивает, не зная, как ещё успеть сказать что-нибудь важное. И что именно вложить в это «важное» — хочется донести столько всего, но размениваться на буквы и слова — не то.       — Конечно, — проговаривает, уже видя перед собой трансфер, видя кого-то в длинном пуховике — наверняка знакомого, загружающего вещи в багажное отделение. Говорить-то уже нельзя. Но если чуть-чуть, совсем негромко, то всё-таки можно. — Не буду.       Марк кивает в ответ, тут же хватаясь за свой чемодан двумя руками, занимая очередь за кем-то в пуховике. Только в тот момент, когда они оба, с шагом в доли секунд, забираются на ступени автобуса, Женя успевает коротко дернуть за рукав, со спины дотягиваясь до уха:       — Спасибо, — вполголоса, но зная, что тот услышит.       А остальные не услышат, не увидят. Даже если увидят — ничего не поймут.       Самое главное он сказал.       И Марк, уходящий вглубь темного салона, коротко оборачивается, ловя взгляд, бросая довольную, понимающую улыбку — падает куда-то рядом с кем-то, тут же переключаясь на какой-то разговор ни о чем.       Женя, чувствующий себя лучше против воли, думает, что у него и вправду всё нормально.       Даже после этой короткой.

[челябинск, кпк25]

      Раньше, чем дверь открывается до конца, оттуда уже появляется кудрявая макушка. За ней, ещё через доли секунд, внимательные и взволнованные глаза, явно оценивающие обстановку. Ещё через доли секунд, когда Женя с выжиданием поднимает взгляд, появляется и всё встревоженное Марково лицо — целиком, даже с шеей.       Он ещё чуть-чуть выжидает, посматривает, дает время себя заметить — только потом заползает в раздевалку, замечая, что кроме Жени в ней никого не осталось.       — Всё хорошо? — он спрашивает. Женя успевает открыть рот, но не успевает сказать что-то первым — и Марк замирает с умилительным восторгом на лице.       Каждый раз, когда они начинают говорить одновременно, он удивляется, как в первый, и радуется по-детски. Женя такую радость не совсем разделяет, он-то понимает, что просто совпадают моменты — но видеть чужое довольное выражение лица всё равно нравится. Ради этого он готов сыграть такой же восторг, готов и притвориться, что не ожидал этого шокирующего поворота событий — они заговорили, увидев друг друга, одновременно.       Смешной ведь до ужаса — и непосредственный, и готовый найти поводы радоваться там, где их ни один здоровый человек бы не нашел. Наверное, не будь в его жизни Марка, и радости было бы в десять раз меньше.       Догадывается, правда, что и эта восторженность — один из множества стратегических ходов, которыми Марк день за днем топит ему сердце. Знает ведь, что оптимизма в нем на самом деле столько же, сколько в Жене. Ну, может чуть больше. Но где-то он явно переигрывает.       Жене, впрочем, всё нравится. Всё устраивает.       — Всё хорошо, — отзывается не сразу, расплываясь в непрошенной улыбке — вообще-то, по плану было сидеть с суровым и деловым видом, обдумывать технику и ошибки, но теперь никуда не деться от захлестнувшего спокойствия.       Ну, ведь и вправду всё хорошо — живые они, здоровые, за пару стенок гремят трибуны и невнятные речи конферансье.       Марк перед ним светится, неловко топчась на одном месте, но смотрит так мягко и пристально, будто у Жени на лбу не слипшиеся от пота пряди волос, а без конца проигрывающиеся видео с котятами. Нельзя ведь на людей смотреть с такой нежностью, так не бывает — а Марк зачем-то смотрит, и хочется до последнего убеждать себя, что на это есть поводы. Что сам Женя, под этим взглядом оседающий — не повод.       Это бы всё упростило.       — Хорошо тогда. Я просто подумал, что ты, может, расстроился как-то. Ну, вернее, я видел, что всё ок, но всё равно забеспокоился. Так и знал, что тебя тут найду, — он коротко улыбается, переминаясь с ноги на ногу, оглядывается на дверь — где-то вдалеке слышны удары каблуков об кафель, и звонкие постукивания не дают зациклиться на пустоте вокруг них. Не дают забыть, что расслабляться рано. Не сказать, что Женя планировал, но и держать себя в руках тоже нужно. — Короче, главное, что всё нормально. Я увидел, что ты довольный, и могу дальше идти. Пиши, ладно?       Марк торопливо договаривает, часто крутя головой, и ещё раз пропускает улыбку. Женя кивает так часто, как может, и порывается встать — уже самого непроизвольно тянет обняться в конце каждого разговора, будто это стало маленькой необходимостью. Жизненной необходимостью.       Но и обстановка не та, и волнительно — мало ли, вломится кто-то, а они тут обжимаются в пустой раздевалке. И вставать, на самом деле, не хочется — потом надо будет снова сесть, потом снова встать, вещи с колен придется убирать, впереди ещё целый день.       — Напишу. Ты только телефон проверяй чаще, чем раз в полдня, — Женя проговаривает с добрым укором, вспоминая, сколько сообщений провисели непрочитанными до следующего вечера — пока Марк сам не прибежал с какой-нибудь сногсшибательной новостью, и не заметил, что проигнорил предыдущие.       Он бросает что-то вроде «Постараюсь!», разворачиваясь на пятках, уже распахивая дверь — готовится бежать обратно, покорять всех своим обезоруживающим командным духом. Женя, смотрящий ему в спину, понимает, что на языке повисло одно-единственное слово. Его обязательно нужно сказать.       — Марк, — окликает того негромко, ловя уже в дверях — дожидается, когда он остановится, обернется, всё так же внимательно всматриваясь в Женино лицо. Как на котят — не так, как нужно смотреть на людей. Договаривает ещё тише, зная, что тот всё равно услышит: — Спасибо.       И не уточняет даже, за что. А зачем?       Даже не думает. Поводов предостаточно — и за улыбку эту, заражающую даже тогда, когда улыбаться хочется в последнюю очередь, и за то, как смотрит-смотрит-смотрит, вынуждая чувствовать себя… чем-то, что заслуживает такого же трепета и внимания, как видео с котятами. И, что самое важное, за вопрос. За вопрос, ради которого он примчался от льда, заполз в раздевалку, еще умудряясь оценить, стоит ли подходить. Спрашивает так, словно ответ на «Всё хорошо?» его волнует больше, чем баллы, места и рейтинги. И чужие, и собственные.       Разве так можно?       — Спасибо, — Женя повторяет зачем-то, а тот зачем-то улыбается ещё шире — довольный до безобразия. Марк кивает, отвечая этим разом на все мысли — и прячется за дверью, выскальзывая обратно, в шум вечера, арены и трибун.       Так, словно его здесь и не было. Только вся серьезность, которую Женя старательно собирал, растеклась вокруг лужицей — остались уставшие от улыбки щеки, прикрытая дверь раздевалки и озвученная благодарность на уме.       Забрал с собой всё расстройство варварски, даже не дал как следует посидеть с тоскливо опущенной головой. Женя и понять не может, чего в нем больше — восторга от того, как Марк умеет перещелкивать тумблеры в чужой голове одним своим появлением, или легкого раздражения от того, что сам Женя ведется безропотно.       А всё и вправду хорошо. Никуда же теперь от этого не денешься.       Пообещал, что напишет — и он пишет, в ту же секунду, как дверь закрывается до конца. Без труда находит переписку, видит, что последнее сообщение тот действительно не прочитал — аж хочется побежать туда, ко льду, выловить Марка в ярко-красном пятне его команды, настучать по голове игрушечной шпагой — как бы это ни звучало.       Но всё равно набирает текст:       «Стало хорошо когда ты спросил»       Статус меняется на «прочитано» в ту же минуту. Ещё через минуту приходит ответ.       «А я от твоего сообщения стал больше подходить по цвету команде»       Женя только глаза закатывает, изо всех сил опуская уголки губ — самому-то уж краснеть точно не нужно. Ещё подумают, чем он тут занимался — даже и объяснить не сможет, что занят был осознанием собственного благополучия. Убедительно не звучит.       Ему, вообще-то, давно пора выходить. Ещё несколько раз перечитывает, вздыхая.       Всё и вправду хорошо.       Даже после этого сезона.