Odi et amo

Сердце разгоняло кровь рваными толчками. Пелена заволокла уши, отрезая от внешнего мира. В машине стало душно уже через пять минут после того, как Расмус в неё запрыгнул. Он дышал через рот и изо всех сил старался сфокусировать взгляд на окружающих его предметах за лобовым стеклом. Фонарь, вывеска круглосуточного супермаркета, зелёный свет светофора. Тесла везла своего владельца по пустым улицам центра, нарочито мягко тормозя на пустых пешеходных переходах. Его состояние напоминало паническую атаку. Фильтр сходил с ума, мигая индикатором перегрузки сквозь корпус протеза, но он почти дома, сменить картридж сейчас всё равно не получится. Мускусная вуаль окутала его тело настолько плотно, что даже если он столкнётся с кем-то в лифте, собственный феромон сквозь неё всё равно не пробьётся. Эту опцию однако проверять не пришлось — Расмус без свидетелей добрался до квартиры, дрожащими пальцами приложил карточку к сканеру и всем весом толкнул входную дверь, которая совершенно не требовала таких усилий. Мужчина почти упал внутрь апартаментов, запнувшись о порог. Он захлопнул за собой дверь, сполз по ней спиной и в голос рассмеялся. Надо же было сделать такую глупость! Вся затея от начала и до конца теперь выглядела идиотски безрассудной. Завалиться в клуб, где работает омега, который на химическом уровне воздействует на его мозг — это ладно. Но не знать, как именно, не проконсультироваться с доктором Линдом — это уже настоящий кретинизм. Эффект от феромона Кая не отпускал даже спустя сорок минут после последнего его вдоха. Расмус на ходу скинул кроссовки, рабочая сумка полетела по направлению кухни, а одежда одним чёрным комом была утрамбована в барабан стиральной машины. Руки била крупная дрожь. И всё же он не мог заставить себя зайти под спасительный горячий душ, бессмысленно замерев посреди прогревающейся ванной. «Ты не хочешь, чтобы это заканчивалось. Не хочешь его смывать.» Тепло ещё больше раскрыло запах Кая на его коже, смесь с собственной хвоей стала гладкой и однородной. Расмус поднёс тыльную сторону ладони к лицу и провёл носом вдоль своего предплечья, вдыхая так глубоко, как только мог. Кардамон, таившийся в глубине дермы, наконец пробудился и ударил в нос землистой остротой. Глаза с расширенными зрачками стрельнули в сторону стиральной машины. «Это ненормально.» Мужчина вынул чёрную толстовку из барабана и зарылся в неё лицом, позволяя пропитавшему её мускусу и мёду беспрепятственно проникнуть ему прямо в мозг. Он здесь один, его никто не видит и не осудит, разве что он сам, но прямо сейчас ничего не имело смысла. Запахи наконец соединились в плотный согревающий сплав. Мускусная бархатная основа, на ней кедр с его смолянистой нотой, а раскрывшийся в меду кардамон завершал верхний тон пряной сладостью. Нечеловеческим усилием воли Расмус смог заставить себя закинуть одежду обратно и сразу же запустить быструю стирку, чтобы не оставить себе путей к отступлению. Он шагнул навстречу обжигающим струям и поморщился от боли, которой отозвалось тело на слишком высокую температуру. Флешбеки яркими вспышками возникали перед глазами, как только феромон омеги начал слабеть, смываемый потоками воды. Расмус сглотнул и прислонился спиной к шероховатой плитке душевой. Возбуждение волнами скатывалось по телу, собираясь в плотный комок ниже пупка. Горячие капли впадали в струйки на щеках и плечах и бежали вниз, нисколько не теряя своего жара от контакта с кожей. Не открывая глаз, Рен запрокинул голову и сдался. Он в лаундже, напротив Кая. На него смотрят гордые голубые глаза, обрамлённые светлыми ресницами. Прямая спина, чуть задранный подбородок. Расмус подходит к нему вплотную, поднимает его лицо и заставляет посмотреть на себя снизу вверх. От неожиданности парень приоткрывает рот, не понимая, как реагировать на сокращение дистанции, но Рен не даёт ему подумать, целует в расслабленные губы. Сначала аккуратно, а после того, как окаменевший Кай наконец робко отвечает, всё глубже, пока его язык не встречает язык омеги, переплетаясь с ним во влажный узел. Ладонь скользит вдоль его челюсти, достигая границы роста волос, где Расмус пускает в ход ногти, прочёсывая короткий ёжик до затылка. Кай сам подаётся навстречу, толкает его на диван и садится сверху, руки омеги ощутимо давят на грудь, а от жара чужих бёдер перехватывает дыхание. Кай сжимает его бока коленями, пододвигаясь к паху и разрывая поцелуй, чтобы посмотреть на альфу с самоуверенной усмешкой, и всё, чего Расмус сейчас хочет — это стереть её с раскрасневшегося веснушчатого лица. Сбивчивое дыхание опаляет щёку Расмуса, когда парень суетливо расстёгивает его брюки и касается члена через тонкую лайкру боксеров. На чёрной ткани тут же проступает пятнышко смазки, стоит омеге провести ладонью по всей длине. Боковым зрением он замечает блеск металла, но слишком поздно — Расмус резко тянет его на себя и безапелляционно впивается в губы. Протезом он крепко удерживает парня вжатым в свой живот, пока вторая рука ныряет между их телами к стволу и сжимает почти жестоко, проходясь большим пальцем по головке и размазывая предэякулят. Протест в стоне омеги сменяется тихим скулежом, он выгибается, будто стараясь отстраниться, но лишь теснее льнёт к его торсу. Расмус заставляет Кая встать и стягивает с него блестящие струящиеся кюлоты, после чего сам приспускает мешающую одежду. Ноги Кая заметно дрожат и он с облегчением падает обратно на колени, когда Рен тянет его вниз, снова занимая рот омеги своим языком. Поцелуй получается смазанным и суетливым — Расмус рывком прижимает парня к себе и обхватывает оба их члена ладонью, мгновенно ощущая чужой инстинктивный толчок в свою руку. Голубые глаза с поволокой неотрывно смотрят в его непроницаемо чёрные, с влажных припухших губ срывается его имя, которое он может лишь прочитать, но не услышать — возбуждение лишает слуха. Он скользит ладонью по двум прижатым друг к другу стволам, то наращивая темп, то замедляясь, чтобы распределить выделившуюся смазку, и в эти моменты Кай прижимается лбом к его плечу, переводя дыхание. Влажное тепло чужого тела, его бесстыдный запах, ставший до одури приторным, сминающие кожу дрожащие пальцы… Расмус больше не останавливается. Вниз, вверх, резче, сильнее, металл впивается в ягодицу Кая, подталкивая в такт крепко сжимающей его член руке. Омега измучено мычит ему в губы, ластится, кусая и требуя разрядки. Последнее, что ощущает Расмус — фантомные пальцы в своих волосах, зачёсывающие их назад и тянущие за затылок. Стараясь удержаться на ногах, с глухим стоном он кончает себе в руку, не успевая даже запачкать ладонь — горячая вода смывает сперму на плитку душевой, унося вязкие молочные нити в канализацию вместе с острым кардамоном. Сердцебиение выравнивается неохотно, до последнего цепляясь за остатки оргазма, теряющегося в кончиках пальцев. Но стоит мужчине отлепить себя от стены и наконец встать под полноценный душ, как сладостное забытие отступает. В голову гонгом ударяет осознание. «Ты только что подрочил на омегу. На Кая. И тебе пиздец как понравилось.» Сладкая мускусная дымка окончательно растворилась в шампуне и геле для душа. Расмус бреется, выходит из душа, вытирается. Всё на автомате. «Собираешься игнорировать самый яркий оргазм за последний год?» Разобрать сумку, включить посудомойку, не забыть достать бельё после сушки. Расмус метался из одного конца квартиры в другой, будто не готовился ко сну, а опаздывал на поезд. Но как бы он ни старался, за каждым поворотом, в каждом отражении он встречает своего главного мучителя. Того, чьи едкие замечания он научился игнорировать и под чью дудку обещал себе больше никогда не плясать. Казалось, что они не встречались с самого пубертата, и Расмус искренне верил, что очистился от его яда окончательно, но, как и во многом, что касается собственных чувств, по части этого садиста он тоже добросовестно заблуждался. Стыд, омерзительный липкий стыд обнял его со спины, заставляя нервно дернуть плечами. От ублюдка так просто было не отделаться. Мгновение — и его сильные пальцы уже сжимают голову в тисках, заставляя поднять лицо и взглянуть на себя в зеркальной створке шкафа, в который только что комом отправилась партия тёплой после сушки одежды. От знакомого монотонного голоса, зазвучавшего в голове, стоило Рену встретиться с отражением взглядом, зашевелились волосы на загривке. «Расмус, Расмус. Мне казалось, мы это уже проходили. Нравятся сладкие мордашки? Годы воздержания – и ради чего? Ради танцев мальчика по вызову?» Мужчина поморщился, как от пощёчины, но продолжил слушать. «Понравилось представлять, какой он наощупь? Как целуется, как отвечает на ласки? Насколько же низко ты пал. Мне даже интересно, как ты смог кончить. Должно быть, это пытка — дрочить на омегу.» Расмус не выдерживает и отводит взгляд от отражения, поджав губы. «А-а, тебя это и не смутило! Ты хочешь его именно за то, что он омега! Даже прыщавым подростком ты был разборчивее. Возраст не пошёл тебе на пользу.» Гадёныш не отступил, даже когда Рен с силой встряхнул волосами и начал расхаживать по комнате в поисках чего угодно, на что можно было бы отвлечься. Он снова почувствовал себя мальчишкой, который не может победить. В отчаянии он упал на кровать и вцепился пальцами в одеяло, тупо уставившись в стену. «Только не говори мне, что тут дело не только в похоти.» Воспоминания о самом ненавистном времени в его жизни без приглашения вырываются на первый план. В каждом из них маленький альфа заперт в четырёх стенах своей комнаты, один-на-один с собственным стыдом. Прямо как сейчас. Мариус. Они были одноклассниками и необъяснимую для ребёнка заинтересованность Расмус ощутил даже до того, как узнал вторичный пол мальчика. Первая влюблённость. В омегу. С мягкими, почти женственными чертами лица, тонкими запястьями и волнами пшеничных волос, он был чуть выше самого Расмуса, пока тот не начал стремительно расти в пубертате и разница между ними не начала быть заметной невооружённым глазом. Чистое и наивное чувство восхищения переполняло мальчишку, и за возможность оказаться в одной компании с Мариусом в те годы он сам был готов назваться омегой. Лишь бы это нежное создание позволило ему быть рядом. Уроки, на которых мальчики сидели за одной партой, Расмус ждал с вечера. Он засыпал и просыпался с мыслью об омеге на протяжении первого школьного года. Стойкость его влюблённости совершенно не соответствовала юному возрасту — интересы детей обычно регулярно сменяются. Это касается и хобби, и любимой еды, и людей. Но Расмус будто из принципа продолжал быть преданным Мариусу, хотя тот даже не догадывался, что всякий раз, как он касался его руки — на секунду дольше, чем нужно, чтобы передать учебник, или просто чтобы привлечь внимание, — в груди Расмуса болезненно сжималась тревожная влюбленность. И тем более Мариус не мог знать, что послевкусием к такому светлому переживанию шла оглушающая боль. Тогда же проснулся и внутренний голос, который на долгие годы станет для маленького альфы основным собеседником, защитником и врагом одновременно. «Ты такой наивный. В них природой заложено манипулировать такими, как ты. Ты их игрушка, Расмус. Неужели ты думаешь, что он не рассмеялся бы тебе в лицо, узнай о твоих чувствах?» Конечно, эти слова не принадлежали семилетнему ребёнку. Клише о манипуляциях и почти безграничной власти омег звучали в сообществе его старших товарищей и против воли напитывали неокрепший мозг. И если в те годы они действительно были преувеличены, то чем старше Расмус становился, тем больше убеждался — дыма без огня не бывает. А потом начались первые боли в руке. Месяцы тихих мучений и когда в восемь лет его лишили руки, чтобы спасти жизнь, стыд окончательно отвоевал себе главное место среди внутренних голосов. «Если бы ты не был таким идиотом, этого бы не случилось. А теперь ты помечен за свою слабость. Навсегда.» Нескольких недель после ампутации в пропитавшейся запахом дезинфектантов палате Расмусу хватило, чтобы закопать себя в беспощадной ненависти, на которую способны только дети. Он думал не о том, как ему жить дальше, не о возможностях, которые у него отняло увечье, а о Мариусе и его острых плечах, тихонько подрагивающих от смеха. Воспоминание о миге, когда мальчик случайно прикоснулся к его ладони, настоящей, ещё до онкологии, стало новой пыткой — ведь ему не суждено повториться больше никогда. Рука стреляла фантомной болью, и единственное, что осталось от того момента, — горькое ощущение упущенного счастья. Когда Расмус наконец смог вернуться к занятиям, травля не заставила себя долго ждать. Несмотря на все тренинги и уроки по борьбе с буллингом в школах, они не распространялись на альф, о чём конечно же никто не говорил прямым текстом, но магическим образом жёстко пресекались только случаи притеснения омег и бет. Расмус же остался в одиночестве против почти всего класса. Мариус не участвовал в травле, но и на защиту калеки не встал. А ведь ему ничего бы за это не было. Если хотя бы один омега пошёл против течения, кто знает, может, всё бы прекратилось уже тогда, а не с окончанием начальной школы через три мучительных года? Но Мариус выбрал остаться безучастным наблюдателем. «Ты прошёл через ад, а ему всё равно. Если бы ты умер, он бы даже не отпросился на день, чтобы поскорбеть о тебе. На твои похороны никто бы не пришёл. Альфа. Теперь калека. Ты нужен только себе и никому больше. И тем более ты не нужен таким, как он.» Потеря конечности. Несбыточная мечта о взаимности. Единый комок. Подумать только, к каким разрушительным выводам может подтолкнуть влюблённость, если её зерно попадает в отравленную почву. Плевать на травлю — Мариус оказался таким же, как они все. И это осознание било гораздо больнее, чем улюлюканье, тычки исподтишка и смешки за спиной. Они окончили начальную школу и были распределены в разные классы. Больше Расмус не видел Мариуса и даже убедил себя, что забыл, как он выглядит. И, конечно, это было ложью. Он до сих пор смог бы нарисовать это тонкое лицо по памяти. Таким же самообманом была и ненависть к омегам. Мариус не был его другом. С чего бы ему было за него заступаться? Спасибо и на том, что у маленького омеги хватило ума не присоединяться к буллингу. У Мариуса не было ни единого шанса взрастить в себе чувство к Расмусу, ведь тот даже не пытался с ним сблизиться, пребывая в мечтах об этом самом сближении, но не делая ни единого шага к их осуществлению. И Рен всё это знал. Знал и игнорировал. На ненависти он забрался выше, чем мог рассчитывать, и отказаться от неё — всё равно, что перестать употреблять допинг, на который никогда не проводятся пробы. «Но что делать, если впереди Олимпийские игры? Тут тебя проверят. Либо участвуешь, либо продолжаешь ненавидеть — делать и то, и то не получится.» Годами он убегал от себя, погружался в учёбу, работу, возводил стену из стереотипов, раздражения и обвинений омег во всех смертных грехах. Но появился Кай. Не похожий вообще ни на одного омегу, которого Расмус мог вспомнить. Но щемящее ощущение в груди от него точь-в-точь, как от Мариуса в детстве. Только в отличии от последнего, Кай не даёт ни единого сколько-нибудь логичного повода его ненавидеть. Расмус мог бы списать это на истинность, но и тут доктор Линд отнял у него эту отговорку. «Это не более, чем идеальная биологическая совместимость между альфой и омегой, чистая физиология.» Напольная угловая лампа погасла по таймеру, но Расмус не двинулся с места. Он больше не ребёнок. Зажмуриться, послать к чёрту свои чувства и сделать вид, что их нет, не удастся. Теперь, даже если он уволится, если сменит город, он не сможет сбежать от самого себя, не в этот раз. Двадцать лет спустя невозможно пользоваться теми же механизмами защиты, что в начальной школе. «А что останется без них?..» Глубоко вздохнув, Расмус наконец залез под одеяло. У него не было ответов. Усталость путала мысли похлеще крепкого алкоголя, а переживания последних часов окончательно стянули их в гордиев узел. Стыдиться себя и своего естества невероятно энергозатратно. Сил сопротивляться и юлить не осталось. «Кажется, он мне нравится. Мне пиздец.»