Odi et amo

Робкое, холодное солнце прорезало горизонт на минуту раньше, чем пару дней назад. Утренний воздух обжигал кожу, но его хватка быстро слабела под натиском живого тепла. Даже самая долгая ночь отступает — несмотря на все перемены, которые человечество внесло в порядок вещей за последние десятилетия. И как бы ни старались люди управлять стихиями, именно им теперь приходится подстраиваться — чаще смиряться — под капризы природы. Земле всё равно. Она горела, замерзала, оттаивала и снова замерзала; была жидкой, каменной, газообразной. Она существует вне воли, а людям на ней отведена роль мимолётных постояльцев, пользующихся её изменчивым гостеприимством. Земля уже не раз показывала, как легко избавляется от неугодных жильцов, — и, пожалуй, только благодаря нашему ещё не до конца реализованному потенциалу мы до сих пор живы. Мы делаем работу, которая ей нужна, и лишь за это она снисходительно держит нас на поверхности своей чешуи: позволяет копошиться между пластинок, окутывать себя паром и газом, царапать панцирь бурами, сваями и ракетами. И всё же каждое утро солнечный луч чуть раньше достигает даже этой слабо пригодной для счастья широты. Разве это не доказательство, что мы живём на лучшей из возможных планет? Синтвейв был создан для того, чтобы подобные размышления сами собой рождались в голове. Лицо Расмуса ласкал теплом рассвет, рабочая сумка тихонько шуршала на пассажирском кресле, а захваченная из дома термокружка с кофе постукивала о держатель на неровностях покрывшейся наледью дороги. Несмотря на повышенную нагрузку в госпитале, которую он сам на себя взвалил, пятничное утро не отдавало усталостью и Рен был готов к очередным суткам на ногах. Отпив кофе, он смахнул каплю с подбородка, сорвавшуюся с края кружки, когда автопилот резко затормозил на повороте. Как ни в чём не бывало, он продолжил мурлыкать себе под нос, отбивая ритм синтезаторной мелодии блестящими пальцами. Как будто не было вчера затянувшейся почти до полуночи операции и не он сейчас опаздывает, рискуя не уложиться в собственные три минуты до начала смены. В паре кварталов от клиники музыка утихла, прерываясь тихим роботизированным голосом встроенного в машину ассистента: «входящий от Мартина». Расмус дёрнул бровями в удивлении — чтобы альфа звонил без предупреждения, да ещё и с утра, должно случиться что-то из ряда вон, — но принял вызов. — Привет, ты как? — Привет, в норме, еду на смену, — настороженно. — У тебя что-то случилось? Из динамика донёсся лёгкий смешок. — Я не могу позвонить просто так, узнать, как дела у самого занятого хирурга в мире? Если тебе написать, ты ответишь дай бог на следующий день, весь в работе, — Расмусу не надо было видеть Мартина, чтобы знать, что говоря это, он шутливо надул губы. — Самый занятой хирург в мире однако нашёл на тебя время в этом месяце. И в прошлом тоже. — Намёк понят, в следующий раз упаду перед тобой ниц и расцелую ноги за оказанную мне честь. Идея, пусть и саркастичная, ему понравилась, и зная Мартина, на это и был расчёт. Тем временем, Тесла заползла на парковку и, обнаружив, что привычное место уже занято, начала сканировать пространство в поисках нового, давая врачу время закончить разговор. — Ход твоих мыслей, безусловно, интересный, но я почти на работе и к тому же тороплюсь, — Расмус закинул сумку на плечо и уже держал палец на кнопке завершения вызова. — Так что если у твоего звонка была цель помимо любезности, то вперёд. — На самом деле, думал позвать тебя куда-нибудь посидеть, выходные же. — Выходные только у тебя. — Да, я знаю, но мысль появилась спонтанно, вдруг ты захочешь провести время вместе, — на смену игре в тоне Мартина пришло заискивание. Тихо вздохнув так, чтобы не уловил микрофон, Расмус потёр переносицу. Это было очевидно и всё же он надеялся, что партнёр не подведёт его к необходимости ему отказывать. Их последняя встреча прошла не так, как оба планировали, и Расмус даже пожалел, что позволил выдернуть себя из рабочего графика. Мартин же явно остался расстроен его желанием уехать спать домой. Но иначе он не мог. Он знал, каким будет финал, ещё когда принимал приглашение через несколько дней после спонтанного визита в клуб, но врачебное любопытство пересилило. Неужели истинность настолько сильно на него повлияла, что даже Мартин, знающий все его чувствительные точки, не смог погасить пожар, разыгравшийся у него внутри? Расмус смотрел на шатена снизу вверх и старался понять. Полные нежного обожания глаза, этот прищур, низкие стоны, выдыхаемые сквозь пухлые губы на резких толчках, вздрагивающий кадык, сильное, но мягкое тело — что он чувствует, глядя на мужчину, который с лёгкостью бы отказался от всего, что у него есть, ради его, Расмуса, взаимности? Рен малодушничал. Но не голос внутри. «Ты никогда его не полюбишь. Ни-ког-да. Твои слова о партнёрах для секса не достигают его ушей и тебя это устраивает. У тебя нет души.» Раздражение накатило на него внезапно, стоило ослабшим после оргазма ладоням любовника отпустить его плечи. Собственная физическая разрядка впервые не принесла облегчения, голод по которому и гнал его из раза в раз в объятия любящего, но не любимого человека. Но ведь точно так же было на протяжении пары лет, как они с Мартином начали спать, и каждый раз Расмус находил объяснение, почему ему следует продолжать поддерживать эти отношения, заглушая голос вины. Так что изменилось? «Тебе нужна подсказка или сам догадаешься?» Шаг к принятию новой реальности был сделан и синюю таблетку больше никто не предложит. Прожектор его внимания направлен на Кая, а Мартин, которому изначально не суждено было оказаться в его центре, теперь вовсе скрылся в темноте. Мартин ему нравился, и как человек, и как партнёр, он привлекал его физически. Они стали друг для друга источниками гарантированного удовольствия, надёжного и предсказуемого. Мартин позволял ему не играть, а просто быть. Но в мгновение, когда Расмус оставил его одного, в спешке одевшись после душа, он вынужден был надеть маску и для него тоже. Потому что к разговору, который должен был произойти давным-давно, он не был готов. И непонятно, кого этим берёг больше — себя или Мартина. — Ты тут? Расмус тряхнул головой. — Да, да, прости, задумался. До марта не получится, у меня всего пара выходных осталась и я совершенно без сил, — большая ложь была приправлена ложью поменьше. — Я так и подумал, но решил попытать удачу. Ну, тогда не смею больше задерживать, спокойной тебе смены. Или подожди, — Мартин спохватился и засмеялся. — У вас же так не принято. Самых сложных пациентов и самых противных владельцев! Расмус слабо улыбнулся. — Спасибо, Мартин. Хорошего тебе дня. Быстро завершив звонок, врач теперь почти бегом направился в ординаторскую. Хоть за опоздания не наказывали, он не мог их себе позволить по внутренним убеждениям. О том, что делать с Мартином, он подумает позже. В раздевалке ожидаемо никого не оказалось и Расмус смог без свидетелей суетливо накинуть форму, параллельно убирая волосы назад и жалея, что всё-таки постригся, ведь ещё месяц-два и их можно было бы собрать в хвост. Утренней записи у него не было, но часы уже несколько раз вибрировали, оповещая о добавлении новых имён владельцев, которые ждали приёма в живой очереди. Проверка фильтра, пара глубоких вдохов, чтобы войти в рабочий режим. Быстрый взгляд на шкафчик Кая. О смысле последнего действия Расмус отдавал себе отчёт лишь в последние дни, хотя начинал с него каждую смену без ассистента в этом месяце. Он скучал. Странно было скучать по человеку, которого он не успел толком узнать, вместо этого израсходовав их совместные смены на злость и желчь. Врач хотел, чтобы омега вернулся на работу как можно скорее, хотел распросить, как прошла сессия, какие вопросы на экзамене ему достались, как работа во «Фрейе». Вопросов к Каю хватило бы на многочасовое интервью и Расмусу даже не понадобились бы подсказки — слишком часто он прогонял список у себя в голове. Ему нужен был второй шанс. Каждый раз, когда он цеплялся за электронный бейдж на открытом шкафчике омеги, вместо флешбеков перед глазами Расмуса проносились образы будущего. Время без Кая ощущалось, как филлерный эпизод. Наконец врач открыл смену, приложив свою карту к сканеру на стене, и вышел в приёмным кабинетам. Все переживания остались за дверью ординаторской, стянулись к злополучному шкафчику, как к месту силы, где терпеливо ждали хирурга, чтобы вечером переползти в его сумку и уехать вместе с ним, нарушая правило не брать работу на дом. Пациенты шли бесконечным потоком, не давая врачам даже перевести дух, и единственным слабым утешением служило отсутствие экстренных случаев. Даже истории болезней приходилось заполнять по памяти после смены, ориентируясь только на быстрые голосовые заметки, которые удавалось наговорить в часы или телефон, но звучали они в основном, как записки душевнобольного, и помощи от них было не много. Сложно наслаждаться своим делом, когда забываешь, во сколько ты последний раз пил, ел, ходил в туалет и вообще вспоминал о себе, однако Расмус находил в этом хаосе неожиданное спокойствие. Размазанный серый шум из шаркания кроксов, скрипа открывающихся переносок, голосов владельцев и врачей, редкого лая или мяукания, треска ломающихся ампул служил завесой от собственных мыслей, позволяя спрятаться и отложить на потом все сложные разговоры, не только с другими людьми, но и с самим собой. Поэтому когда к середине дня вереница пациентов истончилась, а к началу второй его половины и вовсе образовался перерыв, врач как будто споткнулся на ровном месте — таким резким был выход из потока. Пару минут он просто сидел в смотровой, залипая в стену, пока быстрый стук о дверной косяк не вывел его из транса. — Привет, док, даже поздороваться сегодня с тобой с утра не успел, — Ивар прошёл вглубь кабинета и опёрся о стол напротив Расмуса, подавая ему руку. — Я как будто на завод попал, операции одна за одной, хоть костюм не меняй. У тебя как? — Ничего, приёмный день, тоже плотно пошёл. Но сейчас вроде спокойнее. Ивар закивал и указал большим пальцем в сторону ординаторской. — Пообедаем? Кто знает, как долго продлится затишье. Им действительно давно не удавалось пересечься сменами, да и те, на которых они были в одной бригаде, зачастую разделяли их по разных отделениям, будто Эрикссон специально не позволял хирургу и анестезиологу проводить совместные операции, памятуя об их последнем неудачном опыте. Конечно, такой задумки у главврача не было, но разве мало он давал альфе поводов подозревать себя в подлости? Ивар болтал без умолку, явно соскучившись по компании Расмуса, а больше всего по его способности слушать, не перебивая. Низкий голос Ивара перекрывал гул микроволновки, поочередно разогревающей их обеды, и вскипающего чайника, пока тот вещал о самых любопытных случаях за последние недели, новой школе детей, запланированном отпуске с семьёй — в общем, старался успеть рассказать вообще всё. Расмусу оставалось лишь кивать, большего участия в диалоге от него не требовалось. Наконец Ивар уселся напротив, передавая ему его порцию и столовые приборы. Оба не ели с самого утра, так что на какое-то время болтовня утихла. Нильсен не мог сохранять молчание дольше трёх минут и, едва проглотив последнюю ложку сливочного супа, поспешил открыть новую ветку их до сих пор довольно одностороннего диалога: — Ты в курсе, что Кай возвращается? Сердце ухнуло вниз, но внешне Расмус остался непроницаемым, отправляя в рот очередной кусочек тушёного мяса. — Нет, когда? — Да вроде уже завтра, — наливая чай на двоих и ставя на стол кружки, кажущиеся в руках Ивара крошечными. Рен задумался. Завтра он идёт в ночную, а значит Кай взял одни часы с ним. — Опять Реймонд его в ночь ставит. Попробую это пережить. — Почему в ночь? Судя по графику, у него завтра обычная смена, — Ивар пожал плечами на немой вопрос, читаемый по взметнувшейся брови. — Вот я и не понял, почему вас поставили в разные смены, у пацана же еще не закончился испытательный срок. Думал, ты знаешь. — Меня ни начальство, ни менти в свои решения не посвящают. Ивар, сам того не ведая, прокатил его на эмоциональных качелях и теперь с удивлением смотрел на явно раздражённого бывшего протеже, который несколько раз перемешал остатки рагу и, не доев, убрал полупустой контейнер обратно в холодильник, хлопнув дверцей громче обычного. — Странно это, конечно. Я так посмотрел, у него и дальше с тобой пересечений нет, видимо, птенчик за время отсутствия совсем оперился. Расмус лишь развёл руками. Слова застряли глубоко под грудиной, не давая ответить в обычной хлёсткой манере. — Или он всё-таки решил от тебя сбежать? — тон шутливый, но смысл вопроса режет без ножа. Мог ли Кай действительно добровольно ограничить их контакты? Если подумать логически, в этом не было бы ровным счётом ничего удивительного. Его первые месяцы в клинике прошли тяжело в первую очередь из-за ментора, который ему достался. Расмус испортил ему жизнь, ввязался со студентом в крупную ссору, что никак его не красило, а в довершение ещё и завалился к парню на его вторую работу с явной демонстрацией своей власти. Если Эрнман отучился в обычной школе, а не в коррекционной, ему должно хватить ума держаться от токсичного врача подальше. Больше всего Расмус боялся, что его голос дрогнет, когда он начнёт говорить, но выдержка его не подвела. — Даже если так, — он отпил чай и постарался принять максимально расслабленную позу. — Раз Реймонд его вернул, да ещё и позволил встать в самостоятельную смену, значит, он готов. Я со своей стороны сделал всё, чтобы Эрнман никого не убил и не загадил репутацию, дальнейшая его судьба меня не касается. — Другого я от тебя и не ожидал, — Ивар усмехнулся и загрузил посудомойку. — Завтра буду с ним, прослежу, чтобы не набедокурил. Привычным движением бета хлопнул хирурга по плечу и бросил уже в дверях: — И проверю заодно, хорошо ли ты его обучил, а то вдруг как раз ты мне репутацию испортишь по принципу рекурсии! — Иди уже, — Расмус только махнул бионической рукой. Первым порывом врача, как только он остался один, было открыть график и проверить, действительно ли они с Каем не пересекаются. Он уже нащупал телефон, но в последний момент разжал пальцы и тонкий прямоугольник опустился обратно на дно кармана рабочих штанов. Какой смысл? Они встретятся в любом случае. Даже если омега будет работать днём, он не сможет уйти раньше, чем Расмус приедет на свою смену. За недели после их последней встречи Расмус уже несколько раз с разной степенью результативности ловил себя на импульсивных действиях, связанных с Каем. Поначалу он отмахивался от голоса разума, как от надоедливой мошкары. Подумаешь, проверил на портале факультета, какие предметы сдают пятикурсники в зимнюю сессию. Подумаешь, пытался найти способ узнать результаты экзаменов. Для этого была нужна учётная запись, а его доступы были удалены давным-давно, сразу после выпуска. Это ничего не значит, ему просто интересно, насколько успешно его подопечный справляется с учёбой! Не звонить же ему, в конце концов, с такими вопросами. Но момент, когда Расмус понял, что окончательно потерял способность мыслить здраво, всё же наступил. Переломным моментом стала идея съездить в университет замолвить словечко за омегу и, кто знает, может, даже увидеться с ним. Поездку в клуб без подготовки ради него можно было списать на сиюминутную слабость, но откровенный сталкинг и попирание собственных принципов — ради омеги! — это уже шло вразрез со всем, во что он верил и считал важным. Единственное, что успокаивало — он смог взять себя в руки и перестать заниматься ерундой, сосредоточившись на работе. Никто, и особенно объект его неадекватного интереса, не должен знать о том, насколько ему не плевать на его жизнь. *** Иногда в репутации мрачного и неприятного в общении мизантропа появляются и свои плюсы. Например, коллеги не станут задавать лишних вопросов, когда ты появишься на работе раньше, чем за несколько минут до начала смены. Медленнее, чем было ему свойственно, Расмус переодевался в окружении коллег, которые делили с ним следующие двенадцать часов и то и дело поглядывал на выход из ординаторской. Дневная смена заканчивалась и Кай вот-вот должен был её сдать и отправиться домой отдыхать. «Домой ли?» Зудящее предвкушение стягивало внутренности. Столько вопросов он хочет задать, но успеет ли вообще перекинуться с ним и парой слов? Захочет ли Кай с ним говорить, не сбежит ли? Отвратительная неизвестность связывала Расмусу руки и всё, что ему оставалось — создавать иллюзию контроля. Высокий худощавый ассистент ввалился в раздевалку и, заметив, хирурга, кивнул, протягивая руку для приветствия. Ванильная эссенция обволокла слизистые Расмуса, от её приторности хотелось поморщиться, но маска беты прочно приросла к его лицу, сохраняя равнодушно-приветливое выражение. — Привет, Петер, как отработал? — Неплохо, доктор Рен, ни одной стычки с владельцами, так что можно сказать, что даже отлично. — Ни одной стычки, потому что ты был в операционной весь день? — Так точно, — молодой альфа усмехнулся и вдруг щелкнул пальцами. — Кстати сегодня не было хирурга, поэтому оперировал доктор Нильсен. Давно не видел его со скальпелем в руках. Расмус критично нахмурился. — Вот как, а почему не вызвали никого на замену? — Да там были всё плановые полостные операции и кастрации, видимо, главный решил, что мы сами справимся, — за время разговора Петер успел переодеться и теперь складывал вещи в рюкзак, параллельно ощупывая карманы. — И ведь не прогадал, действительно никаких инцидентов. Даже новенький не спасовал. — Имеешь в виду Кая? — Да, он же с вами проходил испытательный? — Со мной. Правда, не до конца. Какое твоё впечатление от него? Нет ничего подозрительного в интересе врача к успехам ассистента. Тем более, Петер был последним человеком, кто стал бы подозревать врача в симпатии к омеге. Конечно, доктор Рен был бетой и для него тоже, но парень всё же не мог не замечать холодности хирурга к остальным на контрасте с доброжелательным отношением к себе. — Да как будто всё с ним в порядке, — Петер пожал плечами и хмыкнул. — Кая вы хорошо обучили, видна ваша дисциплина. Схватывает быстро, все инструкции выполняет. Немного робкий, но, кажется, это из-за меня, так что нестрашно. — Из-за тебя? Ассистент быстро глянул на дверь ординаторской и как будто прислушался, нет ли ли шагов по направлению к ней, после чего тихо ответил: — Думаю, он никогда раньше не встречал альф. В первую нашу встречу он очень стрессовал, я чуть не задохнулся. Расмусу стоило усилия расслабить рефлекторно сжавшиеся кулаки. Он слишком хорошо знал, о чём говорит Петер. — Сегодня уже такого не было, но он так забавно меня изучал, — от глаз врача не скрылось, как уголки рта ассистента дрогнули в сдерживаемой улыбке. — Как будто старался найти отличия между нами. Но под конец смены уже успокоился и не смотрел на меня, как на единорога. Видимо, отличий не так много, — надевая рюкзак. — Мне пора. Бессонной вам ночи! — Спасибо, а тебе хорошо выспаться. «Ревнуешь?» Даже невзначай выказанная симпатия со стороны Петера заставила его напрячься, будто молодой альфа уже бросил ему вызов. Расмус опустился в кресло в самом углу зоны отдыха и нервно стянул волосы назад. Странное, несвойственное Рену чувство. Ещё и по отношению к человеку, который в лучшем случае относится к нему с осторожностью, а в худшем — с неприязнью. Расмус не ревновал ни партнёров, ни друзей. Ему не давали повода, да и собственником он себя никогда не считал. Но Кай продолжал открывать в нём всё новые запертые двери, и мужчина начинал опасаться, что ключ от одной из них был утерян не просто так. В приёмной рядом с операционной Ивар просматривал карты пациентов, которые прошли сегодня через его руки в неожиданной для себя роли, и делал пометки и уточнения, пропущенные при первом заполнении. Сложный день, но ровно настолько, чтобы по его окончании ощущать удовлетворение, а не полное опустошение. — Я закончил с уборкой, доктор Нильсен, — рыжая голова мелькнула в дверном проёме. — Спасибо, Кай, можешь идти, не задерживайся. Парень быстро кивнул и поспешил воспользоваться советом, скрывшись по направлению к ординаторской, куда минуту назад отправился и старший ассистент. Ивар хмыкнул и огладил бороду. Странный сегодня получился тандем.