Odi et amo

Кожа на руле хрустела под сжатыми приводами протеза. Навигатор на приборной панели отсчитывал метры до точки на карте. Расмус несколько раз обновил координаты, ожидая, что Кай сдвинется с места, но он упорно застыл между двумя офисными зданиями. Расмус повернул в нужный переулок, фары выхватили из тьмы грубую кирпичную кладку и пустую дорогу. Бросил короткий взгляд в боковое зеркало — ни души. Только пара разбросанных бумажных стаканчиков и пустых бутылок у стены. Вдалеке мерцала вывеска бара или бистро, но даже там свет был выключен. Место явно не то, где омега мог бы задержаться по пути до метро. Холод расходился, наполняя грудь нехорошим предчувствием. Расмус остановился на обочине и выключил электродвигатель. Ночной ветер пах мелким дождём, но принюхивался мужчина вовсе не ради него. Прямо перед ним — узкий проулок, которому освещение ни к чему, потому что никому не придёт в голову заходить туда в такое время. Как же тут отвратительно тихо. Расмус поморщился — резкий запах алкоголя и… подавляющих феромонов. Он сделал пару шагов вперёд, вглядываясь в тень переулка. Сердце колотилось так, что почти глушило все внешние звуки. Ещё один вдох — сладкая дымка омеги пробилась к рецепторам. Блик экрана. Сгорбленная тень у стены. Расмус на миг застыл, а после бросился вперёд. — Кай! — он опустился перед ним на колени, пытаясь заглянуть в лицо. Никакой реакции, хотя омега явно был жив — его лихорадило, дыхание сбивчивое. Рен заметил темные разводы, посветил фонариком и с каждым миллиметром, который попадал в его поле зрения, внутри поднималась животная ярость. Кай сидел со спущенными штанами, прямо в белье, голая кожа была ненормально белая. Аккуратно сдвинув прилипшую к коже штанину, альфа осмотрел порезы, одновременно пытаясь взять себя в руки. — Блять, что тут произошло? Парень лишь коротко тряхнул головой и тут же зашипел от боли, отдёрнув раненую ногу от холода металлических пальцев. Расспросы сейчас не имели смысла, Кай явно в шоке, да и сколько он тут просидел на холоде, прежде чем отправить точку? Расмус тронул его запястье — ледяное, как и оголённое бедро. — Цепляйся за меня, живо. Расмус обнял омегу за грудь, приподнимая и перехватывая второй рукой под коленями. Тот механически подчинился, но когда альфа поднял его в воздух и сделал первый шаг, резко встрепенулся и забился в попытке вырваться. — Отпусти меня, отпусти, не трогай! — Эй, эй, спокойно, Кай, это я! Он крепче прижал парня к себе, но тот не унимался, продолжая отчаянно сопротивляться из последних сил. — Посмотри на меня, посмотри! Это я! Расмус! Заплаканные ледяные глаза в ужасе распахнулись и уставились на него. Кай, не веря, вглядывался в напряжённые чёрные брови, в пряди за ушами, будто видит их впервые. Пазл в его голове наконец сошёлся — он весь расслабился, сцепил пальцы на шее Расмуса, и уткнулся лбом в его плечо. Расмус быстро зашагал к машине, чувствуя дрожь его тела в руках. Кай не был пушинкой, но и пронести его нужно было всего несколько десятков метров, к тому же он больше не отбивался, так что задача стала вполне выполнимой. Чем ближе к Тесле, тем сильнее в груди расползался гнев, густой, как нефть. Расмусу хватило времени осознать увиденное. Двойных трактовок быть не могло, это не ограбление и не хулиганство. Он устроил Кая на переднем сиденье, закутал в свою куртку и захлопнул дверь. Передал омеге бутылку воды, которая стояла между ними в подстаканнике, но тот к ней не притронулся, только положил себе на колени. — Тебе нужно попить, хочешь ты этого или нет. На удивление, Кай послушался и осушил за раз почти половину, его осунувшееся лицо не выражало ни единой эмоции. Он был похож на куклу, из которой вынули заводной ключик, и теперь его можно было просто переносить с места на место, гнуть конечности, отдавать распоряжения — он выполнил бы их все без единого возражения. Расмусу было физически тяжело видеть его таким. «Что эти твари с ним сделали?» Он не будет думать об этом. Не сейчас. Автопилот был тут же отключен и машина со свистом рванула с места. Спохватившись, Расмус одним движением прибавил обогрев сидений. Кай сидел, вжавшись в кресло, и не сводил глаз со стремительно проносящихся за окном тёмных коробок зданий. Куда ехать? В больницу, в полицию? Расмус краем глаза зацепил тело рядом. Что для него сейчас будет лучше? «А для тебя?» Альфа нахмурился. «Для меня? Важно только…» «Да-да, конечно. Ему точно сейчас не нужна ни серьёзная медицинская помощь, ни тем более допрос в участке. Разве не логичнее, чтобы это осталось между вами?» «Это преступный эгоизм.» «Технически это и в его интересах тоже. Так что не кори себя слишком сильно.» — Я везу тебя ко мне, — голос прозвучал глухо. — Никто не узнает. Обещаю. Кай еле заметно моргнул, но больше никак не отреагировал. Не отрывая взгляда от дороги, Расмус на ощупь набрал ресепшн госпиталя. — Ветклиника, чем могу… — Лив, я не вернусь сегодня на смену, форс-мажор, — Расмус безапелляционно перебил ассистентку, как только та приняла вызов. Секундное молчание. — Поняла вас, доктор Рен. Нужно ли что-то передать? — Нет. С Эрикссоном я сам объяснюсь. — Хорошо. Удачи вам. Он едва помнил, как выехал на трассу и наконец вжал педаль в пол. Каждая минута, пока Кай сидел рядом — пропитанный чужими запахами, перепачканный, неживой, непохожий на себя, — казалась преступным промедлением. Парковка жилого комплекса встретила их всё той же тишиной, что и улица до неё. Никто не выходил на лестничную площадку, не заглядывал в холл. Камеры, развешенные по периметру, безразлично фиксировали движение, но вряд ли кто-то будет пересматривать эти записи. Расмус перехватил Кая поудобнее и толчком плеча открыл дверь подъезда. В лифте, разморенный теплом, Кай начал проваливаться в забытье. Пальцы, до этого цепляющиеся за толстовку, разжались и соскользнули. — Так, не спать, — Расмус легонько встряхнул его, тот тихо простонал и замер. До квартиры путь пришлось проделать без его помощи. Рен толкнул разблокированную заранее дверь и сразу прошёл в спальню, где опустил Кая на кровать. Омега даже не пошевелился, голова легко сползла по подушке. Как только отпала необходимость бороться, организм ушёл в восстановительный режим. Помедлив, Расмус всё же стянул с Кая кроссовки, за ними на пол полетели штаны и носки. Будь его воля, он бы сжёг всё, что было сейчас на омеге. Но не ему решать. Аккуратно, насколько ему позволяло безвольное тело, он потянул за ворот худи вместе с майкой. — Давай сюда руки. Кай его не слышал, но совсем не говорить с ним сейчас было страннее, чем говорить и не получать ответы. Расмус на мгновение замер, силясь понять, насколько пострадало тело. Он включил яркий свет, и под ним кожа оказалась ещё бледнее, чем была на улице. На плечах и рёбрах залегли свежие синяки, отдельные пятна начали темнеть. На предплечье и запястьях — следы, как от наручников. Мужчина стыдился себя, но ничего не мог поделать — на секунду он залюбовался. Танцы оставили отпечаток на фигуре: длинные, упругие мышцы на руках и животе, сухой пресс. На бёдрах кожа натянута гладко, каждый изгиб продиктован постоянной нагрузкой. Это тело могло вынести многое. Но не это. Одежда Кая невыносимо воняла. Расмус швырнул ком в стиральную машину и включил максимально допустимый для ткани режим. Так он хотя бы мог думать без фонового бешенства, которое в нём бурлило от чужих феромонов. На обратном пути он захватил хирургический контейнер и поставив его на край кровати, склонился над раной. Нужно промыть, но до ванной тащить не вариант — значит, будет работать на месте. Тазик, мягкая губка, пелёнка в качестве подложки, полотенце. В другой ситуации Расмус бы посмеялся, что приходится снова выполнять роль ассистента, искать расходники и готовить импровизированную смотровую, но сейчас шутки в голову не лезли. Разрезы на бедре выглядели чудовищно аккуратно, по всей видимости, нож был заточен до бритвы. Кожа вдоль них натянута, края местами расходятся, оголяя блестящую жировую прослойку, в которой застыли капельки крови. Запёкшиеся сгустки образовали тёмные разводы и уже потрескались из-за высыхания. Но хуже всего — само исполнение. Слишком чёткие линии, слишком ровный крест. Такой не высечь на сопротивляющемся человеке, а Кая точно бы отбивался. Если бы мог. Расмус сглотнул, поймав себя на том, что вцепился в стерильный марлевый тампон так сильно, что хлопковые нити затрещали в пальцах. Выдохнув, он постарался абстрагироваться и придать голосу максимально спокойный тон: — Я обработаю тебе бедро и посмотрю, надо ли зашивать, хорошо? Ожидаемая тишина в ответ, но стоило смоченной в воде губке коснуться корочки запёкшейся крови рядом с порезом, как парень дёрнулся и весь сжался, будто перед ударом, ещё сильнее натягивая повреждённую кожу. — Кай, лежи спокойно. Ещё одно прикосновение — и новая вспышка протеста. Омега почти не приходил в сознание, но изогнулся, как от удара током. — Не надо… — еле слышная мольба сорвалась с его губ. — Так больно… Конечно, больно, какие могут быть сомнения. Но таким тоном не говорят о физической боли. Феромон отчаянно пытался его защитить, окутывая приторной пеленой. Расмус дышал и дышал и дышал, всё чаще втягивая его в лёгкие, будто стараясь забрать страдания себе, пока голова не начала пьяно кружиться. Но легче Каю не становилось. Собравшись в позу эмбриона, он зажмурился и тихонько всхлипнул. Щелчок. Кедровое масло вспыхнуло не сразу, теплом просачиваясь сквозь верхние слои эпителия, в котором хранилось слишком долго. От протеза вверх к плечу, спине, груди, по линиям татуировки, как по ведущим магистралям, к шее, наконец опаляя лицо. Кардамон разогрелся следом, необыкновенно деликатный. Расмус всё ещё держал палец на кнопке отключения, с трудом узнавая собственный запах, и перерёл настороженный взгляд на Кая. Тот по инерции продолжил держать себя, весь свёрнутый, поджав пальцы на ногах. Но потом, медленно, почти незаметно, его тело начало реагировать. Ладони разжались, освободили ткань простыни. Колени отошли от груди, дыхание выровнялось. Пара вдохов — и лицо омеги поплыло, как от анестезии. Слеза сорвалась с уголка глаза и оставила маленькую тень на простыне, тут же скрываемую упавшей сверху кистью. Расмус стиснул зубы и медленно перевернул его на спину, без сопротивления разгибая руки. Почти невесомо он провёл влажной губкой вдоль разреза. Кай больше не вздрагивал. Вода в ёмкости окрасилась в бурый цвет и помутнела. Врач очистил кожу и вытер насухо полотенцем, стараясь не намочить простынь — ведь Каю ещё на ней спать. Осталось зашить. Для хирурга шов — это не просто способ совместить края раны и закрыть дефект. Это подпись, знак качества и повод для гордости. Расмус отрабатывал разные виды стежков вне работы, доводя их до совершенства на искусственной коже, но ему ни разу не доводилось шить человека. Ветеринар не имеет права даже прикасаться к человеческому телу. Но Кай не расскажет, а может, даже и не вспомнит, кто его зашивал. Выкрутив сенсоры на протезе на максимум, Расмус натянул перчатки, протёр кожу спиртовым раствором хлоргексидина и только потом нанёс лидокаиновый гель вокруг импровизированного оперполя. Кожа дрогнула, но омега даже не поморщился. — Прости, инфильтрационную сделать не могу, кто же знал, что когда-то мне придётся шить фасцию на дому, — пробормотал Рен себе под нос и прижал раскрывшийся сосуд салфеткой. Он скрепил соединительную ткань несколькими стяжками викрила, каждый надёжно затягивая. С учётом нагрузок, которые ноги Кая получают в танцах, фасция должна срастись максимально плотно. Когда он закончил с кожей, её поверхность осталась гладкой, без единой видимой нити. Края раны идеально сомкнулись, создавая на стыке лишь тонкую царапину. Расмус всегда шил внутрикожно и только монокрилом, с годами добившись почти незаметного рубцевания. Если Кай решит после заживления сходить на несколько сеансов лазерной шлифовки, то шрама вовсе не останется. Хирург закрыл результат своей работы клейкой повязкой и встал, разминая напряжённые плечи. При всей банальности с Каем даже обычное наложение шва уже ощущалось, как полноценная операция. Осталось обработать синяки. Расмус занёс пальцы протеза в перчатке над открытой баночкой гепариновой мази и бросил быстрый взгляд на лицо омеги, будто боясь, что его поймают на подглядывании. Кай дышал ровно и глубоко. Никогда ещё у альфы не было возможности так близко и детально рассмотреть его. Одно дело предполагать, что у рыжего парня будут веснушки, другое — видеть эту золотую россыпь на его носу и щеках. Несколько брызг спряталось на ушной раковине и мочке, создавая имитацию серёжки. На подбородке пробивалась светлая щетина. Расмус не может вспомнить, видел ли он Кая хоть раз не гладко выбритым. Как и то, рассматривал ли кого-либо так долго. Трещинки в уголках рта, припухшие губы. Ярёмная вена едва заметно бьётся на шее. Синяк вдоль ключицы. Контрастный, уже начинающий темнеть. Рёбра тонкие и лёгкие. Снова синяк. Мягкий медовый оттенок феромона, почти растворившийся в воздухе, всё ещё цепляет рецепторы. — Я знаю, что ты не слышишь, но… — Расмус сжимает челюсть и снимает перчатки. — Можно я коснусь тебя? Баночка оказывается в левой, а рабочей становится живая, правая рука. Пальцы дрогнули, когда он зачерпнул мазь, и замерли в миллиметре, пока осторожно не коснулись чужого тела. Кожа Кая почти бархатная, совершенно гладкая. Расмус сглатывает от родившейся в голове ассоциации. Мёд и молоко. Он собирает немного мази и начинает втирать плавно, почти интимно. Протез не позволял ему чувствовать слишком остро. Но сейчас он чувствовал всё. Каждую связку, каждую мышцу, каждое микроскопическое подрагивание кожи. Рука идёт вдоль ключицы, размазывая по пятну, затем двигается ниже. Палец проваливается в углубление между ребрами на вдохе. Расмус вспоминает, что ему тоже нужно дышать. Чуть выше повязки — ещё один синяк. Он проходит по выступу тазовой косточки, Кай морщится — неприятное место для гематомы. Обработка закончена, но мужчина не может заставить себя убрать ладонь, накрыв ею прямую мышцу бедра. «Кажется, для тебя требуется персональная лекция против харассмента.» Большой палец медленно водил по внешней стороне ноги, подушечкой цепляясь за светлый волос. Он остановился, а затем, будто разом осознавая границы дозволенного, медленно отступил. Расмус откинулся назад, отодвигаясь на своём стуле, точно боясь, что если задержится ещё на секунду, то сделает что-то, что окончательно разочарует его самого. Он сделал всё, чтобы тело омеги восстановилось. Но что насчёт души? Каким он проснётся завтра? Что вспомнит первым: пощёчину, которую ему очевидно отвесили? Треск собственной кожи, расходящейся под лезвием? Чувство беспомощности? То, как эти уёбки насиловали его? Их парализующую вонь? Мысль пришла внезапно и ударила в грудь, вызывая короткий спазм. Альфы. Те, кто сделал это с ним. Подкараулили, догнали или вовсе схватили и привезли в этот богом забытый переулок, порвали рот, изрезали, бросили замерзать. И Расмус один из них. Пальцы сжались в кулаки. Что он скажет теперь, когда притесняемое меньшинство творит настолько откровенные зверства? Конечно, всегда можно отмахнуться, сказать «не все альфы такие, я не такой!», вот только в глубине души всё равно жил страх, граничащий с убеждённостью. Будь у него чуть меньше ума и чуть больше чувства вседозволенности, он бы стал вершить справедливость точно таким же извращённым способом. Всё, что отделяло его от судьбы маргинала и законченного ублюдка — тонкая прослойка интеллекта, но под ним он точно такой же альфа, как и эти мрази. Каю снился кошмар. Он вздрогнул и судорожно втянул воздух через приоткрытые губы, лицо исказила гримаса боли, когда он попытался перевернуться на бок и потревожил свежий шов. Расмус подошёл и накрыл его тяжёлым покрывалом поверх одеяла. Он где-то читал, что равномерное давление делает сон глубже. Последнее хвойное облако впиталось в постельное бельё, прежде чем он снова включил фильтр. До того, как парень проснётся, феромон должен уже выветриться, а пока пусть ещё немного облегчит его боль. «Ты хочешь его даже сейчас. Чем ты лучше?» «Тем, что забочусь.» Рен переоделся в домашнее и упал в кресло, устало протирая глаза. Изначальный план был остаться на ногах на всю ночь, но веки предательски слипались, и к пяти часам Расмус всё же отключился, не сумев вынырнуть из очередного сонного провала. Темнота накатила, словно прилив северного моря, и в ней не было ничего — ни запахов, ни мыслей, ни боли. До утра.