Odi et amo

Двоеточие на экране планшета отсчитывало секунды, неумолимо приближая к назначенной минуте. Кромкой ногтей Расмус отбивал ритм по подлокотнику и не сводил глаз с выхода метро на противоположной стороне улицы. Сегодня ему пришлось припарковаться на другом месте, но Кай должен его заметить и так. И всё же лёгкая тревога заставляла Рена сверяться и со временем, и с уведомлениями на телефоне, и с картиной за окном. Тревога в принципе была его постоянным спутником. Да, он расстался с Мартином, но слишком быстро понял, что эта свобода и обжигает, и душит. Она не приносила облегчения — только расширяла пространство для ошибок. Каждое приближение Кая было радостью, но и угрозой. Фильтр начинал мигать всё чаще. Все апгрейды, все ухищрения — только чтобы остаться на месте. Кажется, дальше улучшать было уже нечего. И чем сильнее становилось влечение, тем страшнее было быть разоблаченным. Такой вот уроборос. Расмус решил разгребать проблемы по мере поступления. Первой он выбрал самую безопасную: им катастрофически не хватало времени. Точнее, времени без чужих глаз. Из-за трудоголизма омеги общих смен у них хоть и было полно, но они слишком часто работали на разных этажах. Плюс сокращённый, но всё же график Кая в клубе — пространства для приглашения парня во внерабочее время совершенно не оставалось. Уже следующий день после расставания Расмус провёл в мрачных раздумьях, пока на очередной операции в состоянии потока не дошёл до гениальной в своей простоте мысли. — Давай я буду подхватывать тебя у метро, когда у нас совпадают смены? Они стояли на развилке в служебном коридоре, уже пять минут пытаясь попрощаться, но руки не отпускали. Без камер, но всё равно не без риска: любой опаздывающий мог застукать. Потому никаких глупостей. Даже если поглупеть хотелось невыносимо. Расмус смахнул упавшую ресницу со щеки Кая, а тот нежно прижался к его ладони. — Подвозить вечером тоже могу. Ну, или утром, если мы в ночь. — Было бы классно! Но только если тебе несложно. Тебе же до станции не по пути? — Немного. Но я как-нибудь справлюсь. — А как же твои приходы за три минуты до начала? — Кай хитро сощурился. — Что позволено Юпитеру, знаешь ли. Меня за такое доктор Эрикссон и уволить может. — Нашёл, кого бояться, — отмахнулся Расмус, но когда Кай осуждающе покачал головой, вздохнул: — Ладно, я просто шучу. Будем приезжать за десять минут, идёт? Ты и сам раньше не приходишь. — Тебе то откуда знать, когда я прихожу? — Кай воспользовался поводом и толкнул Расмуса в грудь в шутливом негодовании. — Ни разу не было, чтобы ты до меня появился. «Жизнь среди омег развивает нюх. Я могу по шлейфу понять, как давно ты был в этом коридоре. С учётом того, что течек у тебя как будто не бывает, либо я на них не попадал (и слава, блять, богу), у твоего феромона предсказуемая стойкость, так что твоя пунктуальность тоже не то чтобы выдающаяся.» Расмус усмехнулся своим мыслям и потёр место, куда только что получил тычок. — Я просто посмотрел несколько утренних записей с камер. — Угу, никогда бы не подумал, что доктор Рен на самом деле тот ещё сталкер, — Кай беззаботно засмеялся. — Виновен. Ну так что, подвезти тебя? Так начал зарождаться ритуал, всё ещё слишком неуверенный, но Расмус изо всех сил старался сделать его частью их рутины. Маленькой, но совместной. Сегодняшнее утро выдалось отрезвляюще-холодным. Морось ложилась тонкой плёнкой на серебристый корпус, медленно собираясь в капли, которые скатывались вниз при наборе критической массы. Туч не было, только густая дымка, походившая больше на морскую пену. Порывы ветра доносили с залива насыщенный запах соли. Вдруг Кай без зонта, надо выйти, встретить его. Промокнуть самому мужчине не хотелось, но и показаться грубым — тоже. Хотя какая, к чёрту, грубость? Расмус закатил глаза и взглянул на подставку между передними сидениями, от которой приятно пахло кофе. Один стаканчик уже был полупустой, а второй он оставил в термопакете, чтобы хоть немного сохранить тепло для Кая. Ничего страшного с омегой не случится, не сахарный. «Хоть и сладкий.» Наконец высокая фигура с рюкзаком вынырнула из-за стеклянных дверей. Рыжая голова, потемневшая из-за погоды, повернулась пару раз в поисках знакомого автомобиля. Предвкушение привычно стянуло живот спазмом. Кай увидел его и перебежал через дорогу, обходя глубокую лужу у бордюра. — Ну и дерьмо! — вместо приветствия весело выпалил он, скинул влажный рюкзак на заднее сидение, а после быстро заскочил вперёд и снял капюшон. Расмус дождался, когда он окончательно устроится, и только после этого притянул к себе за затылок. Кай ответил живо, снова чуть раздражённо, что ему не дали проявить инициативу. Рен даже не знал, что у них существует соревнование. После Мартина целоваться с омегой было… странно. Сначала Расмус думал, что дерзость Кая ситуативна. Из-за алкоголя или наркотиков в клубе. Или после нескольких дней, когда у них не получалось увидеться. Но сейчас он уже знал — Кай такой всегда. И это ещё больше путало. Мартин целовал робко, прислушивался, забирался сверху только после разрешения. Кай провоцировал. Он кусался, смеялся Расмусу в губы, пытался что-то сказать в процессе, а потом злился, когда мужчина затыкал его, занимая рот своим языком. Его даже пугало, насколько Кай с ним открыт. Был бы он настолько же доверчив, если почувствовал кардамон, что рвался сквозь фильтр при каждом взгляде в эти ледяные глаза? — Так, — Расмус с сожалением оторвался от Кая, напоследок выдохнув ему во влажные губы. — Время. Пора ехать. Если, конечно, ты не планируешь перенять у меня некоторые привычки. — Может, и планирую, — усмехнувшись, Кай откинулся на сидении и пристегнулся. — Но только когда сам заслужу такое право. — Вот она — гордость факультета. Они выехали на главную улицу, и врач чуть прибавил скорость, насколько позволяло плотное утреннее движение. Краем глаза Расмус заметил, как Кай аккуратно облизнул губы. Он всегда так делал после поцелуев. Из всех его привычек эта пока была самой любимой. Феромон Кая действовал на него, как запах только что испечённого хлеба. Он вызывал зуд, но к нему хотелось прильнуть плотнее и счесать всю кожу в кровь. Голод был устойчивым. Настолько, что Расмус выводил счёт на внутренней поверхности собственного черепа: сегодняшние касания, которыми Кай его одарил, часы порознь, сантиметры между ними. Доктор Линд был в восторге — наконец-то у него появились настолько красноречивые данные по выбросам. А самому Расмусу хотелось только язвить в ответ на радость своего врача. Он бесился. От того, что больше не мог думать ясно. Что даже в операционной — самой стерильной, самой безопасной из всех сред — ему достаточно было услышать дыхание Кая за своей спиной, чтобы фокус уходил далеко за пределы оперполя. Что он, весь из себя сдержанный профессионал, хирург, в конце концов — взрослый мужчина, чувствовал себя спермотоксикозным подростком, которому только бы залезть в штаны. Да ещё и к омеге. Расмус даже боялся думать, что будет, если в особенно яркий выброс фильтр не выдержит. Кай доверял ему. Смотрел на него как на бету — на фигуру, свободную от опасности и предрассудков. Ретравматизация. Расмус сжимал зубы каждый раз, когда об этом думал. Он умел жить с фрустрацией. С тоской. С тактильным голодом. Даже с недотрахом. Но быть источником боли — такой боли — он позволить себе не мог. — Можно? — парень уже почти допил свой кофе и поднял перед Расмусом его стаканчик. — Конечно. Он сделал маленький глоток и одобрительно кивнул. — Слушай, а неплохо. — Ты меня обидеть пытаешься или мне показалось? — Расмус перевёл на него взгляд, пока они стояли на светофоре. — Я ещё жить хочу, так что нет, — по тону Кая было ясно, что опасения его исключительно наигранные. — Возьмёшь мне в следующий раз то же, что себе? — Без проблем. — Я кстати тоже тебе кое-что захватил! Расмус в удивлении поднял брови. Кай перегнулся на заднее сидение и достал из основного отделения пакет конфет Daim. — Спасибо, — он позволил Каю аккуратно положить конфету прямо ему в рот. — Любишь карамель? — Солёную. Особенно ту, что в банках продаётся. Типа Нутеллы, только не шоколадная, понял? — Да. У меня любимая Nugatti. Которая с шариками. — Я вот даже ни на секунду не сомневался, что ты именно её любишь. — Кай неожиданно засмеялся. — Давно хотел спросить — ты с детства любишь всё шоколадное? — Хм, на самом деле, да. Как любой ребёнок, наверное. Только химия мне жизнь подпортила. Автопилот вывел машину на улицу клиники. Морось перешла в полноценный дождь, но теперь разницы не было, впереди только подземная парковка. — Знаешь же про метотрексат? — он дождался кивка. — Ну вот. После него и так херово, так ещё и пошла избирательная реакция на запах шоколада. Блевал дальше, чем видел, даже находиться в одном помещении с ним не мог. Не то чтобы это была основная моя проблема тогда, но всё равно печально. — Как ты вообще это пережил... — Кай сказал вполголоса и тут же добавил: — Прости, если говорю банальности, не знаю, что тут ещё сказать. — Всё нормально. — свет фар облизнул низкий потолок паркинга. — По итогу, когда вошёл в ремиссию, попросил предков купить банку Nugatti. И штук пять Kvikk Lunsj, может, даже больше. Взгляд на мгновение потух и прорезал лобовое стекло и бетонные стены. Пальцы сами собой шевелились, будто разрывая упаковку. Кай не перебивал. — Странно, что меня тогда никто не остановил. Я буквально зачёрпывал пасту палочками. Съел всю банку. Мне кажется, от такого должен был развиться диабет. Но я был просто счастлив, что меня наконец-то не тошнит, — мужчина повернулся и ободряюще улыбнулся. — Вот примерно с тех пор и навёрстываю. — Я… понял, — смущённо. — Всё нормально. Правда. Это не травма, — задумчиво. — Ну, то есть, конечно, травма, но я её уже пережил. Ты можешь спрашивать о чём угодно. В этом смысл диалога. Хирург перехватил сумку с заднего сидения и вопросительно посмотрел на омегу. — Идём? — Да, — тот колебался. — Только можно я тебя сначала обниму? Это же считается за «спрашивать, о чём угодно»? — Это ты можешь не спрашивать вовсе. Кай перегнулся через центральную консоль и крепко сжал плечи Расмуса, уткнувшись ему в волосы. В его жесте была невыразимая словами горечь, но чем дольше его ладонь поглаживала спину, тем жарче становилось. Совсем не вовремя и совсем не к месту. Омега отстранился и напоследок быстро чмокнул мужчину в губы. — Вот теперь идём. — Ты первый. Третий раз нам вместе приходить уже как-то слишком подозрительно. — Как скажешь, — Кай вышел и бросил на прощание: — Увидимся в операционной, я сегодня с тобой весь день. — И ты мне это говоришь только сейчас? Его ответ заглушила захлопнувшаяся дверь, сквозь которую парень ещё и показал ему язык, в точности осознавая, какую шалость совершает. — Никакой субординации, никакого уважения к старшим, чёртовы омеги. «Ты не сможешь вечно довольствоваться только его поцелуями и дрочкой перед сном. Это противоестественно. Всё происходящее между тобой и этим омегой — противоестественно.» Он просидел ещё несколько минут, давая Каю фору, и появился в раздевалке в своё обычное время. Надо было спешить в оперблок, расписание сегодня было как никогда плотным.

***

— Эрика, я правильно помню, что дальше лётчик? — Расмус спрашивает, не оборачиваясь от раковины. Ассистентка отвлеклась от раскладывания салфеток и быстро пролистала записи на планшете. — Да, добавили пометку, что его стабилизировали и он готов к операции. — Что там по объёму? Рентген есть? — Сейчас, — послышался стук стилусом по экрану. — Диафрагмальная грыжа, выпали часть печени и кишечник. Анализы в норме, ничем не отягощённый анамнез со слов владельца. — Понял. Передай Нильсену, что он мне нужен тут на следующие час-полтора. Расмус вытер руки одноразовым полотенцем и разорвал пакет с очередным хирургическим комплектом. — А, — он остановил Эрику уже на выходе из оперблока. — И Эрнману передай то же самое. Хирург только и успел, что продезинфицировать протез и проверить фильтр, когда за распашными дверьми послышались лёгкие шаги и стук переноски, поставленной на смотровой стол в предбаннике. Кай робко заглянул в раздевалку, но обнаружив там только Расмуса, сразу расслабился. — Успел передохнуть? — быстрые касания пальцами вместо приветствия. — Да, спасибо, — Кай переобувался для «чистой» зоны. — День сегодня сумасшедший. — Оценил нашего следующего подопытного? — Какой же ты циник, — осуждающе. — Оценил. Удивлён, что люди до сих пор не научились ставить сетки на окна, если у них дома кошки. Расмус только пожал плечами. — Если бы люди всегда делали то, что должно, у нас и работы бы почти не осталось, — он позволил себе положить металлическую ладонь на плечо Кая и понизил голос. — А цинизм я тебе очень советую, полезная штука. И тут, и в онкологии. — Я ценю вашу заботу о моём ментальном здоровье, доктор Рен. Но должен же кто-то оставаться с горячим сердцем. Холодную голову, так и быть, я уступаю вам, — глаза Кая смеялись, когда он поднял их на Расмуса. Уважительное обращение приятно укололо где-то за грудиной. Врач усмехнулся и кивнул, признавая право омеги на самостоятельность, но даже когда они оба уже вышли в операционную, продолжил украдкой наблюдать за тем, как парень проверяет расходники, готовит стол и листает последние результаты анализов. Кай давно стал полноценным ассистентом, не лучше и не хуже остальных. Не лучше же? Рен не мог больше доверять своим ощущениям, когда дело доходило до работы. Не видит ли он в Кае больше, чем в нём есть? А что, если он до сих пор занижает его способности, но теперь не из-за неприязни, а наоборот — из-за страха перехвалить? Реймонд его хвалит, жалоб не поступало, да и Расмус сам много раз убеждался: Кай как минимум способный, а как максимум — талантливый. Дисциплинированный, собранный, быстро схватывающий, самостоятельный. Красивый. Какой же он, мать его, красивый. Вскоре Ивар замкнул их тройку, влетая в операционную с неожиданной для его габаритов скоростью. — Я извиняюсь, приём пошёл не по плану. — Да понятно, такие спецы нарасхват, — беззлобно отметил Расмус. — Хорошо, что не пришлось Хольма вызывать. — Причём повезло именно Филиппу, — отозвался бета. — Кай, доставай сюда парашютиста. Быстрей начнём — быстрей сами знаете что. Когда кот оказался на столе, хирург вслух отметил: — А Эрика не сказала, что у нас тут британец. Придётся тебе поднапрячься. — Я тебя умоляю, — Нильсен промыл катетер и подключил его через систему к шприцу с пропофолом. — Я напрягаюсь каждый раз, просто вида не подаю. Профессионализм, мой юный друг. — А я-то думал, ты тут просто, чтобы мне было, на кого свалить все косяки. Кай убрал переноску обратно в предбанник и теперь наблюдал за перепалкой хирурга и анестезиолога, подавая Ивару то крошечную манжету тонометра, то датчик пульсоксиметра. Последними к уже обмякшему коту были подключены «крокодилы», и вся симфония монитора зазвучала в полную силу. — Готов взять на себя только атмосферу, а вот косяки все твои. — Когда проебусь в первый раз, тогда и поговорим. — Клинок? — Ивар подставил руку и в неё с готовностью лёг ларингоскоп и самая маленькая эндотрахеальная трубка, идеально подходящая по размеру. — Глаз-алмаз, Эрнман, молодец. Держи голову. Кай подставил руки под череп животного, откинув его слегка назад. Кожа под короткими волосами горела. Он старался не думать о том, что Расмус ловит каждое его движение. Парень даже отвлёкся, чтобы встретиться с ним взглядом, пока анестезиолог раздувал манжету. Щёлкнул термостат капнографа, дисплей мигнул зелёным, и короткий звуковой сигнал слился с мерным пульсом на мониторе. — Ну что, стабильный? — бета зафиксировал кота на столе, но ответа так и не получил. — Док, приём! Расмус тряхнул головой. — Стабильный, стабильный, — «соберись.» — Начинаем. Кожа в зоне разреза блестела влажной плёнкой хлоргексидина. Стерильность пахла по-медицински жёстко и сладковато. Расмус занёс лезвие над белой линией и выдохнул. Ощущение противоестественности преследовало его все эти годы. Сделать первое рассечение жутко. Видеть первую каплю крови, первый сантиметр подкожной жировой клетчатки, первое расхождение мышц — жутко. Ты бросаешь вызов богу, горделиво вздёргиваешь подбородок: «Я знаю лучше». А в ответ всегда тишина. И чёрт его знает, это знак согласия или снисхождения. Да и кого это волнует? Primum non nocere — вот, что действительно имеет значение. И красота шва, разумеется. Кай стоял с противоположной стороны стола. Интерес читался во всей его позе, Ивар даже аккуратно подвинул его плечом, чтобы тот не заслонял хирургу свет. Неожиданно Расмус тихо начал: — Срединная лапаротомия, — он кивнул на инструменты на подставке. — Держи оттягиватель. Разрезаю кожу, подкожную клетчатку… мышечный слой… Видишь вот это? — он указал остриём на сместившийся органокомплекс, — вот отсюда выпала печень. А отсюда — петли кишечника. Кай поражённо посмотрел на него, но всё же кивнул. Расмус вскрыл диафрагму. — Вот. — продолжил он сосредоточенно. — Смотри, какое маленькое грыжевое отверстие. Видимо, он всё-таки сумел сгруппироваться перед ударом. Либо из-за маленькой массы не слишком сильно впечатался. Но в целом, нас это не волнует. Главное, что всё это… — он осторожно вернул печёночную долю пальцами в брюшную полость, а затем и кишечную петлю, — …всё это должно быть по другую сторону диафрагмы. — Разве не лучше было бы обеспечить грудной доступ? — Кай спросил почти шёпотом. Расмус замер от удивления. Парень осмелел. — У нас пациент маленький, травма свежая, в плевре жидкости нет, — ответил он, — А через брюшную проще: меньше инвазивность, лучше обзор. Грудной — только если уже некуда деваться. Сложнее восстанавливаться. Ивар бросил на него короткий взгляд, едва заметно хмыкнул, но промолчал. Кай кивнул, запомнил. Через полчаса, когда диафрагма была ушита, и Расмус начал накладывать внутренние швы, он снова прервал молчание: — Почему внутренний не прерывистый, а узловой? Кай не ожидал, что его спросят, но тут же ответил: — Потому что узловой лучше держит натяжение и снижает риск прорезывания тканей. — Верно. Последний внутрикожный шов лег ровно, как по линейке. Хирург отсёк монокрил и опустил в лоток иглу в держателе. — Кай, обработай и в попону. Потом в стац на мониторинг. Всё, как обычно. — Протокол тоже обычный? Расмус позволил себе усмешку, как в старые-добрые. — Зависит от того, что ты таковым считаешь. — Синулокс, мелоксикам и прокапать, — Кай ответил, не глядя на врача, аккуратно перекладывая кота на чистую пелёнку, чтобы надеть попону. — Четыре килограмма — дозировки? — Ноль три синулокса раз в день семь дней, метакама ноль четыре дня три и прокапать можно сегодня и завтра по сто. Сейчас в стационаре хорошо бы посадить на кислород, вроде камера была свободна. — Я в течение получаса заполню протокол операции, можешь пока вписать блок терапии, всё, как сейчас сказал. Идёт? — Идёт. Я вам буду нужен на следующую операцию? — Нет, можешь быть свободен, спасибо за помощь. И принеси сразу следующего, там какая-то мелкая собачонка, если я не ошибаюсь. — Найду. Ивар выключал капнограф, складывал кабели, напевая себе под нос, и старательно делал вид, что происходящее абсолютно нормально и ничуть не создаёт ощущения, что его протеже сделали лоботомию, превратив в совершенно другого человека. Расмус проводил ассистента взглядом, а когда развернулся, бета его уже ждал, развалившись на своём привычном месте. — А чего ты его отпустил-то? Кто операционную будет убирать? — Я… задумался. Сейчас найду кого-нибудь. Тебе что-нибудь принести? Воды? Ивар оторвался от телефона и всплеснул руками. — Кто ты и что сделал с Расмусом?! — Ничего не надо, так и запишем. — Нет, ты мне расскажи, — бета не унимался. — Ты всё-таки пошёл в терапию? — Ивар, — устало вздыхая и выходя в «грязную» зону. — Как друга прошу — отъебись. — Ладно, ещё не всё потеряно. Пока доброты хватает только на Эрнмана, — мужчина погрозил спине хирурга пальцем. — Но больше меня так не пугай. И воды мне захвати!

***

Покидать смену порознь было гораздо проще, чем не попасться на одновременном прибытии. Странно, если ассистента без машины увидят на парковке, поэтому Расмус подбирал Кая уже за пределами госпиталя — на ближайшей остановке. — Знаешь, что я подумал? — только открыв дверь, Кай продолжил прерванный диалог. — Не хочешь со мной на балет? — Что, прости? — Расмус рассмеялся. — Меня пригласили ребята из школы, — ничуть не смутившись. — Те, кто остались танцевать и после выпуска. Два билета, отличные места, премьера. Пойдём? — Буду только рад. Просто не ожидал. — Что я позову тебя на свидание? — Что вообще куда-то позовёшь. — Ты говорил, что тебе нравится проводить со мной время, — Кай перегнулся через подлокотник и провёл ладонью по волосам, заправляя прядь Расмусу за ухо. — Мне тоже нравится. — Очень рад это слышать. Когда идём? — В середине июня, где-то между экзаменами. Надо будет смены подогнать. — Подгоним. Кай по-хозяйски включил музыку, не переставая гладить Расмуса по плечу и шее. Тот уже не знал, куда себя деть. Автопилот освобождал от необходимости следить за дорогой, но руки были всё равно что связаны. Кай пометил его, всю его машину, его запах не успевал выветриваться, и Расмус чувствовал, как потихоньку сходит с ума. Тело отзывалось на каждое прикосновение и, судя по слегка расфокусированному взгляду омеги, он это тоже видел. Оба синхронно качнулись — «маршрут завершён, вы прибыли к точке назначения». Чёрная «Т» тусклым маяком просвечивала сквозь проход между домами. Кай не уходил. Вздох получился чересчур громким, когда Расмус наклонился к пассажирскому сиденью и коснулся застывших в ожидании губ. Он гладил его шею, ключицу, плечо — и как ни старался не давать смешанных сигналов, рука сама сжимала слишком напряжённо для обычного прощального поцелуя. Омега прижался ближе, и Расмус вдруг почувствовал, как тот проскальзывает пальцами под ворот его толстовки. Движения были неуверенными, но даже от них вело. Мог ли феромон всасываться при контакте кожа к коже? Кай тяжело дышал ему в рот, пока его пальцы запоминали рельеф плеч и груди. Расмус даже не сразу понял, что сам он давно уже сжимает бедро омеги через ткань штанов, ощущая, как под ней дрожат мышцы. Кай развернулся к нему всем корпусом, коленом уперевшись в сиденье. Плечом он почти касался подголовника водителя, а грудью — Расмуса. Одно движение — и он устроится у альфы на бёдрах. Где ему самое место. Воздух в салоне сделался плотным, прохлада климат-контроля не спасала. Расмус видел, как дрогнули пальцы омеги, будто он уже думал об этом движении, но не решался. — Оба моих соседа по блоку уехали на выходные, — Кай почти прошептал ему в губы. Мужчина не ответил. — Я ещё немного подумал и… — голос дрогнул. — Ты мог бы остаться у меня сегодня. — Я бы очень этого хотел, — Расмус поймал его ладонь. — Но мы можем вернуться к твоему предложению чуть позже? — Конечно… — Кай отшатнулся. — Да, без проблем... Он попытался отнять руку, но металл только плотнее сжал запястье, не больно, но ощутимо. — Кай, подожди, — Рен заглянул в голубые глаза, ловя контакт. — Я правда хочу остаться с тобой. Я только прошу о времени. Ты можешь мне его дать? Омега поджал губы и кивнул. Его лицо горело, дыхание не выровнялось. Себе Расмус отказывать привык, но отказывать Каю, сникшему и смутившемуся — второй раз за неделю! — было невыносимо. Хотелось утешить, прижать. Поехать с ним. Но каков шанс, что ему не сорвёт крышу? Что фильтр выдержит или хотя бы отключится в более-менее подходящий момент? Мужчина поцеловал снова. Кай ответил жадно, но резко отпустил. — До послезавтра, — и вышел из машины. Несколько шагов — и он растворился в темноте, только край капюшона мелькнул у фонаря. Расмус остался сидеть, сжимая руль обеими руками, но заземление не работало. Он перевёл взгляд на фильтр, показавшийся из-под задравшегося рукава. Мигал отчаянно, но всё медленнее. Он отжал кнопку — и диод вовсе погас. Майка под толстовкой давно прилипла к спине. Фаланги протеза дрожали, и двигатель включить ими получилось не с первого раза. Кедровое масло затопило лёгкие.