Odi et amo

Шум воды стих, из звуков — только плеск, когда Расмус погрузился в ванну. Руки Кая тут же оказались в его. Он притянул омегу на себя, прислоняя его полубоком к своей груди. Во рту сначала безвкусно — только вода и пар, — а потом дурманяще сладко. Кай долго ждал этого поцелуя и, найдя его губы, больше не желал отрываться от них. Он облизнул уголок и на миг во рту остался вкус недавно выпитого какао. Под водой длинная ладонь медленно гладила Расмуса по груди, выныривала к плечу, шее и снова погружалась, оставляя мужчину гадать, как низко она спустится на этот раз. Даже максимальная чувствительность протеза не могла передать бархатистость кожи Кая в полной мере. Расмус провёл металлом по его затылку, и парень выгнулся к нему, как самый ласковый на свете кот. Живые пальцы размазывали блёстки поверх веснушек на щеках, воздуха не хватало, но оторваться от губ омеги казалось хуже, чем задохнуться в них. Расмус жадно блуждал по его телу, зачем-то отсчитывая позвонки на спуске до крестца и прижимая Кая за талию. Шиммер закрутился в вихре — Кай сел сверху и придвинулся вплотную. Дразнясь, он водил раскрытой ладонью по зажатым между их телами головкам, внимательно наблюдая за реакцией. Расмус с большим удовольствием толкнулся бы ему в руку, но ни вес омеги, ни его ускользающие ласки не позволяли этого сделать. Он сжимал его бедро, с каждым движением уходя всё дальше назад. Неровность шрама скользнула под пальцами и исчезла. Чем ближе, тем ощутимее Кай дрожал, и Расмус в равной степени хотел продолжить его пытку и немедленно её закончить. В горячей воде мышцы расслаблялись гораздо быстрее. Расмус не проникал глубоко, но даже на этом этапе первая фаланга уходила внутрь почти без сопротивления. Кай больше не дразнился. Его грудь вздымалась медленно и рвано, он вылизывал шею мужчины, то и дело закусывая мочку, на что тот отзывался протяжным стоном. — Не хочешь… переместиться? — смог выговорить Расмус. Кай поднялся не без труда. Странно было видеть его таким неловким — выходя, он чуть не запнулся за бортик ванной, и ему очень повезло, что Расмус успел схватить его за руку. — Какой обидной была бы эта смерть, — парень нервно засмеялся. В спальню он захватил пояс от банного халата, но Расмус не стал задавать вопросов. Даже если Кай собирается привязать его к кровати и трахнуть самостоятельно, этот расклад его полностью устроил бы. Они залезли под одеяло, согреваясь и стирая остатки влаги. Кожа к коже, запах к запаху. Ладонь Расмуса сама спустилась к чужому паху, прошлась по столбикам волос, пока не обхватила ствол, получая в ответ одобрительный толчок. — Я… долго думал, как всё будет и… — пробормотал Кай сквозь поцелуи. — И хочу, чтобы ты не смотрел. — Вообще? — Расмус лениво провёл по его члену, задерживая палец под головкой. — Ну… сколько сможешь. — Не хотелось бы говорить банальности, но для тебя — сколько пожелаешь. Кай поднял с пола пояс и придерживаемый за бёдра завязал мужчине глаза. Снизу осталось пространство, но видеть через него можно было лишь условно. Парень одним движением сдёрнул с него одеяло. По телу пробежал холодок. Расмус чуть усмехнулся, но не сжался и даже не попытался прикрыться. Кажется, у Кая ещё не было возможности изучить его настолько детально. Не стоит мешать обзору. Лишённый зрения он без усилий уловил тихий выдох омеги. Тело Расмуса не было массивным, но и от хрупкости его отделяло как минимум полтора десятка килограмм. Всей формой, что в нём читалась, он был обязан вторичному полу и никогда не комплексовал из-за недостатка мускулатуры. Он лежал спокойно, вытянувшись, и в этой неподвижности было больше вызова, чем в любой демонстрации силы. Кай сидел рядом на коленях, прижимаясь к его предплечью и будто не решаясь прикоснуться, хотя ещё недавно его ничего не смущало. Он робко провёл по груди и ниже, соединяя пальцами линии татуировки на впалом животе. После — поцелуи, влажные тени, ложащиеся на шею, ключицу, под кадык. Расмус поднял протез, но задержал, по ощущениям, в нескольких сантиметрах от головы Кая. — В этот раз я могу тебя трогать? — прошептал мужчина, подставляясь под чужие губы. — Только в этот раз. — Разумеется. Тяжёлая ладонь тут же прижала Кая плотнее, провоцируя на укус. Вторая легла на талию, прогиб которой даже на ощупь был впечатляющим. Но под пальцами уже рёбра, лопатка, шея… Кай спускался витиевато, как по серпантину, пока не оставил последний поцелуй на тазовой косточке, а затем — по едва слышному скрипу белья — распрямился. Он гладил его пах, но касания и паузы между ними стали странно неуверенными. Расмус наклонил голову — один из концов пояса спал ему на плечо. — Кай? — мягко позвал он. Тишина. — Ты не должен делать ничего, что тебе не хочется. Расмус не услышал, как Кай наклонился, и вздрогнул, когда головки коснулись тёплые губы. Первые движения на пробу: острый язык прошёлся по уздечке, задержался в устье, пальцы сомкнулись у основания. Кай впускал неглубоко, но от мягкости его рта и попадания в ритм из груди Расмуса вырвался тяжёлый выдох, а рука сама нашла бритый затылок между ног. Омега гладил его по напряжённому животу, опускаясь всё ниже и смелее, и вдруг сквозь влажные звуки проступил сначала тихий, а потом почти утробный стон. Он разошёлся по стволу вибрацией и Расмус выгнулся ей навстречу, закусив губу. Секундная пауза — и Кай вернулся к своему занятию. Его стоны стали громче, а лодыжку Расмуса то и дело начала задевать чужая ладонь. Омега дрочил. То, что Кай делал с ним и для него — это одно. Но то, что он сам явно получает от этого удовольствие — это сносило крышу гораздо сильнее любых ласк, даже самых умелых. Кардамон обжигал сладостью, вяз в меду, в голове шумело, как от никотина. — Кай… эй… — Расмус потянул парня к себе. Поцелуй забрал остатки кислорода. Кай лёг сверху, вжимаясь в его тело каждой клеточкой. Из опоры — только локти, пальцы блуждают в тёмных волосах, поднимая в воздух ещё больше пряно-кедровой дымки. Повязка летит на пол, но Расмус открывает глаза не сразу — первыми век касаются зацелованные губы. Правый, левый. Приглушённый свет режет, как хирургическая лампа. — Ты потрясающий. Расмус не думает, слова вырываются быстрее. Ладонь на спине Кая ведёт к копчику, ловит прогиб — задел чувствительный участок, — оглаживает бедро, щекочет бок, омега смешно морщится и целует снова. — Ты хочешь пойти дальше? — альфа шепчет, хотя ответ зажат прямо между их телами. — Очень. Придержав Кая одной рукой, Расмус перекатывается с ним в обнимку на другую половину кровати. — Тогда подожди здесь, — нехотя вставая с омеги и ведя металлическим пальцем по его телу до самых лодыжек. Вода из ванны давно ушла, остался только шиммер и масло. Пока он искал в несессере всё необходимое, взгляд случайно зацепился за отражение — кожа местами всё ещё блестит, влажные волосы легли волнами. Улыбка сама рассекла лицо. Это правда происходит. С его Каем. Омега ждал его на том же месте, подперев щёку и облокотившись на подушки. Тёплая подсветка вдоль изголовья и мягкий свет ночника на тумбе очерчивали тело золотистыми линиями — гибкое, лёгкое. Гармоничные плечи, аккуратная грудь, под солнечным сплетением — россыпь веснушек. Хрупкий, но одновременно — опасно притягательный. Расмус сглотнул. И почему они всё это время не ходили голыми друг перед другом? — Взял на всякий случай, — он бросил на покрывало смазку и пару презервативов. — Я тоже, — засмеялся Кай. — Но не на всякий, а на конкретно этот случай. Растягивал ли Расмус партнёров раньше? Конечно. Испытывал ли что-то подобное? Никогда. Для него это всегда был просто этап — технический, обязательный, лишённый удовольствия. Только ответственность. С Каем она возрастала кратно. Но… Указательный палец, первая фаланга, вторая. — Всё хорошо? Вынуть почти до конца, добавить средний, повторить. — Д-да… Он сидел, прислонившись к изголовью, Кай на его бёдрах не сводил с него глаз, даже когда самому Расмусу хотелось сбежать в поцелуй, зарыться в шею — что угодно, лишь бы не кончить от одного этого взгляда и хриплого дыхания. Чёрт, даже пальцы начали чувствовать жар слишком остро, как будто в живой руке рецепторы тоже выкрутили на максимум. Стенки давят всё меньше, мышцы пропустили третий палец — Кай опустился на них сам, и Рен его не остановил: рисков не было. Он отдал омеге презерватив, и тот дрожащими пальцами разорвал упаковку и раскатал его вслепую за своей спиной. Внутри стало пусто и выдох Кая прозвучал бы разочарованно, если бы не качнувшийся по ягодицам член, к которому его осторожно сдвинул Расмус. Он почти не двигался, когда омега добавил смазки и направил его внутрь. Не двигался, когда первичное сопротивление было преодолено и на миг стало настолько обжигающе хорошо, что пришлось придержать его за бёдра. Веснушки на щеках потерялись в розовой краске, веки прикрыты, под ними — поволока, хотя сегодня они даже не пили. Расмус обнял его за талию и пытался разглядеть в напряжённом лице хоть тень дискомфорта. Ничего. Кай опускался, плавно прогибая спину. Если он и чувствовал смущение, то по его туманно-голубым глазам этого было не понять. На ладонях оставались последние блёстки, стираемые с ягодиц, бёдер, ног, живота. Кай мелко кивнул, несколько раз приподнявшись. Дальше сопротивляться давлению и узости не было никаких сил. Первый вдох — в унисон. На миг Расмус забывает, кто он и где находится. Он представлял этот момент столько раз, но не осмеливался вообразить такую степень совместимости. И в глазах напротив он видел то же самое — их тела чувствовали за двоих. Каю нравился медленный ритм. Каждый толчок он растягивал до истомы, рвано выдыхая Расмусу в лицо и глуша стоны в поцелуях, в которые тот его утягивал. Слюна омеги, его пот, смазка — всё вдруг стало сладким. Расмус вылизывал его шею, собирая языком феромон прямо с кожи. Живот мгновенно стянуло напряжением. Кай поднял его лицо, ладонями обрамил скулы, отбросил волосы со лба. — Господи, Расмус… — в его глазах плясало почти животное возбуждение. — Ты такой красивый. Почему… почему ты такой красивый? Расмус обнимает податливое влажное тело и одним движением переворачивается вместе с Каем, опрокидывая того на спину и нависая сверху. Он пробует двигаться так же размеренно, как до этого Кай, но то и дело ускоряется и одёргивает себя, пока омега под ним не взмолился: — Пожалуйста… Присвоить. Слиться. Быть внутри, снаружи, везде. Расмус прижал его ладони к кровати и задал ритм, который Кай не смог поддержать. Он хватал ртом воздух, пытался сцепить ноги за его спиной, но лодыжки соскальзывали. Почти не видя, Расмус сам закинул их на свои плечи. Кажется, это была последняя точка, где Кай ещё оставался по эту сторону сознания. Его пальцы до скрипа вцепились в подушку под головой, он больше не стонал — только скулил так высоко, что Расмус даже не мог подумать, что омега способен на такие звуки. Сам он держался из последних сил, чтобы не потерять контроль, методично вбиваясь в распалённую глубину, и прижимаясь губами к дрожащей икре. Он взял ладонь Кая и направил между их телами, проводя по его члену вместо него. Омега разжался, как плотно скрученная пружина, и кончил с громким криком, оглушая партнёра. Его судорога зажала Расмус внутри и от ожидания, пока она закончится, всё напряжение собралось в плотный свербящий комок в самом паху. Кай обвил его талию ногами и почти повис на нём, усиливая стимуляцию до каких-то запредельной интенсивности. — Я тебя люблю. Расмус не слышал собственного голоса, не помнил, как его накрыл оргазм. Он будто разрывал внутренности, рябью расходился выше, лишал воли. На миг тело перестало ему принадлежать. Он опал на Кая, уткнувшись лбом в его плечо и пытаясь снова почувствовать себя. Он это сказал или только подумал? Сейчас Расмус не был уверен ни в чём. Ни в реальности фразы, ни в том, что было до неё. Но Кай был под ним — горячий, дрожащий, всё ещё слабо обхватывающий его ногами. Омега провёл по его затылку, по влажной шее. — Я тоже, — выдохнул он. Расмус задержал дыхание. Кай прижался губами к уголку его рта и прошептал снова: — Я тоже тебя люблю.